Фундамент любви

Последние ночи превратились для Марка в пылающий ад бессонницы. Он лежал, пленник идеально заправленной постели, и перед взором его, словно фантомы, мелькали они – эти серо-голубые глаза, тонкие пальцы, увенчанные перстнями, дерзкая улыбка, что будоражила кровь и переворачивала душу. Это был он. Никита. Мысли о нем преследовали мужчину повсюду: в гудящем утробе автомобиля по пути на работу, в тишине чертежной, даже в стенах дома, куда он возвращался, словно загнанный зверь. Это было не просто увлечение, а безжалостное, всепоглощающее наваждение, лихорадка, безумие, которому он не мог и не хотел сопротивляться. По ночам руки его, повинуясь неведомой силе, находили путь под одеяло. Он воображал, будто не его пальцы, а те, чужие – тонкие, с кольцами – ласкают его грудь, скользят ниже. Сжимаясь, он шептал в непроглядную тьму имя, что было для него одновременно и запретным плодом, и приговором. А наутро, пробуждаясь среди смятых простыней, он ненавидел себя ещё пуще. «Я не такой, – твердил он, словно заклинание. – Это просто гормоны. Просто усталость. Это пройдет». Но оно не проходило. И вот сегодня, в кабинете, лицом к лицу с Никитой, который, нарочито небрежно, сидел на краю его стола, свесив ноги, Марк чувствовал, как в его груди надвигается цунами, готовое смести плотину последних сдерживающих сил. Молодой человек, его ноги болтались в воздухе, словно ничто не имело значения, смотрел на Марка с той самой спокойной уверенностью, которая выводила того из себя больше всего на свете. Марк стоял напротив, скрестив руки на груди, словно щит. Он специально держался на расстоянии – шаг навстречу, и контроль будет потерян. — Ты не понимаешь, — глухо произнес мужчина, его взгляд скользил по панорамным окнам, за которыми вечерний город расцветал тысячами огней. — Я не могу. Я просто… не могу. — Чего ты не можешь? — тихо, но пронзительно спросил Никита. — Этого. — Марк кивком охватил его, себя, пространство между ними. — Всего этого. Я не такой. Я никогда не думал о мужчинах. Никогда. — А сейчас думаешь? Мужчина молчал. Его взгляд приковался к длинным пальцам Никиты, усыпанным кольцами, к тому, как они спокойно покоились на его колене. Непреодолимое желание подступило: подойти, коснуться, узнать, каковы они на ощупь. Он сжал кулаки. — Это ничего не значит, — наконец выдавил он, словно вырывая слова из горла. — Гормоны, усталость, чёрт знает что. Это пройдет. — А если нет? — Должно пройти! — мужчина резко ударил кулаком по столу, заставив Никиту вздрогнуть. — Ты не понимаешь! Всю жизнь я строил себя. Свою репутацию. Свою жизнь. А ты приходишь и одним своим существованием перечеркиваешь всё! Молодой человек смотрел на него, не мигая. Его взгляд был зеркалом, отражающим бурю, бушующую в душе Марка. — Я не перечеркиваю, — сказал он тихо. — Я просто хочу быть рядом. — Зачем? — Марк шагнул ближе. В его глазах метались злость, страх, отчаяние, словно пойманные птицы, бьющиеся в клетке. — Зачем тебе это? Молодой, красивый, талантливый – найди себе ровесника. Живи нормальной жизнью. Зачем тебе старик, который даже не знает, как к тебе прикасаться? — Ты не старик, — Никита покачал головой. — И я не хочу никого другого. Я хочу тебя. — А я не хочу! — выкрикнул мужчина. Ложь. Чудовищная, сладкая ложь, которую он уготавливал самому себе. Он хотел. Так сильно, что сводило скулы. — Не хочу я этого. Не хочу тебя. Убирайся. Никита замер. В его глазах что-то дрогнуло, словно хрупкое стекло. — Марк… — Я сказал – убирайся! — заорал Марк. — Вон из моего кабинета! Он кричал – впервые в жизни он кричал на подчиненного. Голос срывался, руки дрожали, как у пьяного. В нём клокотало что-то страшное – смесь страха, желания и ненависти к себе, словно сплетение ядовитых плющей. Никита медленно сполз со стола. Ноги, казалось, плохо слушались, словно принадлежали кому-то другому. Он сделал шаг назад, к двери. Потом ещё один. Но перед тем как выйти, он обернулся. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — И мне плевать, что ты думаешь. Марк замер, словно поражённый молнией. А потом дверь приёмной открылась. На пороге стояла Карина. Длинноногая блондинка в облегающем платье, с идеальным макияжем и улыбкой, которая обещала вечер страстей. — Марк, ну ты скоро? — спросила она, её взгляд скользнул по Никите, словно по невзрачной тени. — Я жду. Никита перевёл взгляд с неё на Марка. Потом обратно. Секунда. Две. Три. В его глазах промелькнуло понимание. Холодное, страшное понимание, словно открылась бездна. — Вот оно что, — тихо сказал он. — Теперь понятно. — Никита, я… — начал Марк, но голос сорвался, задохнувшись в коме. — Не надо, — молодой человек покачал головой. — Всё нормально. Я понял. Он вышел в приёмную, прошёл мимо Карины, словно её не было. Его лицо было бледным, но спокойным, как застывшая гладь озера. Только в глазах застыла боль – такая глубокая, что, казалось, её можно было ощутить кожей. Марк смотрел ему вслед. Хотел окликнуть. Остановить. Сказать, что всё не так, что это был лишь судорожный акт самообороны. Но вместо этого он повернулся к Карине. — Мы идём в ресторан? — спросила она, её глаза блестели, как у алчной кошки. Мужчина посмотрел на неё. Красивая. Желанная. Правильная. Идеальная маска для его отчаяния. — Да, — сказал он. — Идём. Дверь за Никитой захлопнулась, словно отбойный молот. Марк остался в кабинете, глядя на пустой стол, на котором ещё минуту назад сидел тот, кто одним своим существованием перевернул его мир, разрушил его замки из песка. — Я должен это сделать, — прошептал он себе, словно принося жертву. — Должен. Он вышел вслед за Кариной, даже не оглянувшись, словно вычеркивая прошлое. А в приёмной, на пустом стуле, остался лежать маленький листок. На нём карандашом был набросан портрет Марка – мягкий, тёплый, совсем не такой, каким его видели другие. Никита забыл его второпях. Или не захотел забирать, оставив как последнее напоминание о несбывшейся любви.