Maybe in another life

В квартире всегда пусто и порой до жути тихо. Леону плевать, не то чтобы это как-то его смущало – он уже привык. Привык к тому, что дома должна быть тишина и полумрак по вечерам. Привык, что под подушкой лежит SG-09 R на случай внештатной ситуации или очередной паранойи. И он уже полностью и окончательно свыкся с тем фактом, что единственная женщина, которая засела в его голове, как паразит или новый вирус, ненавидит двери. Потому что каждый раз Ада залезает через окно, используя крюк-кошку и вызывая вопросы у его соседей со стабильной частотой. Кеннеди каждый раз, как отчаянный идиот, ждёт звонка – Вонг объявляется без церемоний. Она проскальзывает в его квартиру, словно кошка, и исчезает поутру, оставив только едва уловимый запах жасмина, который Леону сначала хочется выцарапать из пазух, а потом желать снова. И чтобы подобать статусу, она каждый раз умудряется превращать его в "мышь" в их до жути непонятных психологических играх: иногда вгрызается зубами, а если есть настроение, то может пустить в ход когти. И, чёрт её дери, это хуже каждого нового шрама после миссий. Это не остаётся на коже, но застревает на подкорке мозга как неизлечимая болезнь. И вот она стоит посреди его гостиной: в любимых чёрных шпильках и бордовом бандажном платье до колена. Он бы соврал, если бы сказал, что ей не идёт – ей идёт всё, даже мешок из-под картошки выглядел бы на половину его месячной зарплаты. Леон смотрит на неё со своего места на диване и расслабленно откидывается на его спинку, хотя напряжение в плечах выдаёт его с потрохами. Ада смотрит на него в ответ с острой внимательностью и тем самым проблеском любопытства, будто это не она только что залезла в квартиру правительственного агента. – И зачем на этот раз пришла? – он говорит первым, тихо вздохнув себе под нос. – А мне нужен повод? – она быстро находит способ уйти от темы, даже её не начав. – У тебя всегда есть повод. Для любой чуши, – отвечает Кеннеди чуть более резко, чем планирует. Вонг молчит, лишь слегка приподняв бровь. Но вместо того чтобы продолжить разговор, она отходит к одинокой полке со всякой мелочью, словно ей вдруг стало интересно: пара книг, тактические перчатки и пыльная коробка с патронами «Red Eagle». Знает – хранит на всякий случай, из мер безопасности. Никто не прерывает тишину, которая зависает между ними, как лезвие на гильотине. Лишнее движение или слово – кто-то останется либо обезглавленным, либо с глубоким шрамом от тупого косого ножа. Однако Ада разворачивается на каблуках и, стуча шпильками по полу, уходит прочь из гостиной, будто она тут хозяйка. И Леону почти хочется подорваться со своего места и пойти за ней. Но главное слово – почти. – Ада, – его голос прорезает воздух, отчасти просьба, отчасти предупреждение о том, что сегодня вечером здоровых нервных клеток у него гораздо меньше, чем когда-либо. Но эта женщина, конечно же, найдёт способ, как вытянуть его нервы струнами, чтобы сыграть на них, словно на виолончели, при этом будучи самым криворуким и отвратительным музыкантом. И как же он устал от всех этих игр. Леон поднялся с дивана едва ли не рывком, тут же направляясь в сторону, где исчезла она. Но Ада всего лишь стоит в коридоре, крутя между пальцев брелок – тот самый с Испании, кинутый Кеннеди в последний момент. Теперь же жёлтый мишка висит на ключах от квартиры. Висит и напоминает обо всём: остров, конченые сектанты и отсутствие времени. Сейчас же он затесался между ключами на связке, словно так и должно быть. – Ада, – уже более настойчиво повторяет он, останавливаясь примерно в метре от неё. Лишь бы не протянуть руку. Лишь бы не сдаться. Просто лишь бы. Вонг поднимает на него взгляд с целенаправленной медлительностью. Смотрит куда-то за радужку серых глаз, будто планирует украсть не очередной поцелуй, а сразу душу – целиком, полностью и абсолютно безвозвратно. И Леону хочется ударить самого себя от того, что он бы позволил ей это сделать, даже не думая. – Что? – всё-таки отвечает она, и Кеннеди уже думает благодарить Бога, что ему не пришлось полчаса унижаться ради банальной реакции от этой невыносимой (зачастую) женщины. – Зачем пришла? Ежемесячная проверка, что я жив? – вторит он своим словам, едва ли не скривив губы в едкой усмешке. – Или опять хочешь использовать меня? А она смотрит на него долго, внимательно, и что-то похожее на непроизвольное веселье мелькает в чёрных глазах. Леон хочет её придушить – возможно, сначала поцеловать. Но 'схватиться рукой за шею' точно в списке есть. Горло раздирает сухость, он ждёт, пока она соизволит снизойти до честного ответа без увиливаний, но это ведь Ада. – А сам-то как думаешь? – на её губах всё же появляется лёгкая усмешка, когда она намеренно примеряет на себя роль тореадора да только красной тряпки в руке не хватает. Леон готов поклясться, что у него дёргается глаз. Для того чтобы сократить злосчастный метр ему понадобилось два шага; для того чтобы схватить её за боковую часть шеи – пара секунд, которые до этого казались ему вечностью. Целует так, словно боится – снова исчезнет поутру. Наклоняет голову, чтобы не столкнуться носами, а она мычит ему что-то в губы: то ли возмущение, то ли удовольствие пьяным волнением ударило в голову. Он сцеловывает слова с её губ, чтобы не слышать очередную изощренную крупицу правды или недомолвку. Ключи с грохотом летят на ближайшую тумбу, а Ада почти на рефлексе пальцами хватается за перед его футболки в попытке сократить расстояние между ними до миллиметров. Отвечает с тем же порывом, хотя чувствует, как сердце делает сальто в груди, а пульс учащается под его ладонью. Плевать. Сегодня так на всё плевать. Леон опускает руку на её талию, сжимая, словно до сих пор не верит, что она действительно настоящая. Не очередной сон, не мелькнувшая тень в глубине улицы. Вонг здесь и, о-Господи-Боже, целует его в ответ. А могла бы ради приличия и попытаться оттолкнуть, ствол приставить к подбородку – для остроты момента. Вслепую прижимает её к тумбе, что поясница Ады глухо ударяется об край, и она кусает его за нижнюю губу в отместку. "Плевать. Просто плевать", – повторяется, как мантра, в остатках сознания. На языке так много неозвученных вопросов и восковой вкус помады, которая по всем меркам благопристойности должна быть, в общем-то, на её губах и только. И это плавит хуже, чем жара в Сахаре или адреналин от миссий, где пули летают в опасной близости к голове. Это плавит изнутри, там где бьётся сердце в истерическом темпе. Он отрывается от её губ ровно настолько, чтобы прижаться лбом к чужому. Глаза открывать не хочется, гложет странное предчувствие, что он увидит в её взгляде что-то такое, отчего захочется пристрелить либо её, либо себя. А лучше сразу обоих. От греха подальше. – Зачем приходишь? – Кеннеди хриплым шёпотом опаляет её губы. Где-то рёбра обжигает отчаяние, смешанное с гневом и чем-то, что он не назовёт вслух даже под дулом пистолета. – Зачем треплешь мне нервы? Ада не отвечает, лишь смотрит на него из-под чёрных ресниц и облизывает внезапно пересохшие губы. Хочется бросить ему часть правды, как кость – оголодавшей собаке, но альтруизм Вонг состоит в том, чтобы сохранить его от истины, которая окружает её. Поэтому она просто тянется к нему снова – целует медленно, но здесь нет никаких ответов или обещаний остаться до утра. Нет ничего того, что можно было бы назвать нежностью и любовью. Только что-то неправильное, невозможное и до жути знакомое им обоим за эти годы. Но стоит только её руке скользнуть вверх к его шее и обвиться вокруг, он понимает, что завтра точно опоздает на работу. И кофе с утра будет самым отвратительным, а постель холоднее, чем обычно, несмотря на разгар июня. Главное, чтобы Ханниган не указала на завязанный криво галстук. Снова.