Irresistible

This ain't for the best

My reputation's never been worse, so

You must like me for me

We can't make

Any promises now, can we, babe?

But you can make me a drink

— «Delicate», Taylor Swift

Расселл готов преклоняться перед Максом. Готов был в те годы, когда Макс был взрывным и агрессивным, когда кусался и затягивал до удушения галстук, чтобы потянуть для поцелуя. Готов и сейчас. Когда Макс все еще раздражительный — но по-другому, как-то уставше и спокойнее. Когда требователен, но добивается всего мягче: научился использовать тот самый настойчиво‐нежный голос. Когда разговаривает именно таким тоном с Кими, когда смотрит твёрдо и уверенно в объектив журналисткой камеры. Есть ревность — к тем годам, которые сделали Макса таким. Без него. Хотя Джордж должен был быть рядом. Это мучает его долго. Пока они разбираются с последствиями статьи, пока оформляют документы, пока объясняются с друзьями... А потом все вокруг будто рушится в один момент: Макс внезапно говорит, что хочет переехать — и они срываются в другую страну, тратя на переезд еще несколько недель. Заказывая билеты на самолёт, Джордж застывает в нерешительности. Два или три? Макс лишь приподнимает бровь и говорит взять два взрослых места с животными. «Ты же не думал, что мы оставим котов здесь?» Джордж думал, что оставят здесь его. Может это и драматично, но как по-другому? Макс был слишком независимым — всегда — и Джордж думал, что он в любой ситуации может просто продолжить жить дальше. Без него, без кого-либо еще. Кажется, всё в этой жизни меняется. Вместе с феромонами, наполнившимися сливочными нотами, появившимся белым шоколадом... Видимо сам Макс Ферстаппен стал внимательным. Семейным. Слово, которое, казалось бы, никогда не будет стоять с ним рядом. В новом светлом доме, рядом с гоночным клубом и морем, они наконец-то разговаривают. Не как-то романтично, не у камина с бокалом вина или под звездами на пляже. Тихо, чтоб не разбудить Кими. Уставше, напряженно. — Ты спрашивал, чего я хочу... — Макс сжимает кулаки неосознанно, будто заплутав в своих мыслях. — Джордж, у нас есть сын. Ты уже несколько месяцев живёшь с нами, разорвал гоночный контракт, чтобы уехать на другой конец света. Ты сам как думаешь? Ферстаппен как всегда резкий, колючий. Показывает свою слабость, будто со всей силы кидаясь ею прямо в лицо. Обескураживающая честность и открытость. Такая по-удивительному непривычная. Джордж готов ей поклоняться. — Думаешь, мы сможем? — все-таки спрашивает он. Семь лет — не шутка, не просто миг, не один вечер, проведённый порознь. Это целая жизнь — буквально. — Мы обязаны, — твёрдо заключает Макс, его феромоны, которые он более не пытается скрывать, становятся резче, — только попробуй проебаться, Джордж Уильям Расселл. И уже пытается пойти проверить Кими, как его хватают в объятия. Крепкие, цепкие, обволакивающие со всех сторон. — Никогда, — шепчет Джордж ему в ухо, тихо, едва заметно помечая запахом. Кими нравится здесь — он не вылезает из моря, рассыпает за собой песок по дому, кидается на обоих с восторгом. Часами может расспрашивать Джорджа о гонках, обнимая альфу за шею. Максу почти стыдно. Кими нравился Джордж, нравилось висеть на нем, нравилось, что тот неисправимо балует его, держа на руках, словно сокровище. Мог ли он думать, что все это время лишал сына этого? Но он вырос — сейчас. И пытается не закрываться, не отстраняться и не утопить в чувстве собственной вины, как было ещё шесть, даже пять лет назад. Он... старается. Подпускает Джорджа ближе, чем мог думать, что позволит. Касается его сам, обнимает, по утрам, прислоняясь к плечу и вдыхая феромоны. — Спи у меня, — откликает его Ферстаппен как-то поздно вечером, который они провели вдвоём, пока Кими ночевал у друга из школы, о котором рассказывал все предыдущие недели. Джордж, немного сонный, разнеженный от темноты гостиной, уже готов уйти в свою комнату. Гостевую. «Он ведь уже не гость, верно?» Чужая спина напрягается, он медленно поворачивает голову, оглядываясь с ног до головы. — Макс... — Не спорь. Расселлу повторять три раза не надо — он и с первого раза откусывает протянутую руку по локоть. В кровати притягивает Ферстаппена к себе, прижимает его спину ближе, оставляя в голове лишь мысли об этом невыносимом контакте кожи к коже. Несколько минут они лежат в тишине, зажерживая дыхание, пытаясь не думать, не чувствовать, не обращать внимания— Первым не выдерживает Макс. Поворачивается лицом, смотрит глаза в глаза долго, внимательно. Целует первым. Нетерпеливо, агрессивно, жадно. Не может сдерживаться, не может прекратить выпускать феромоны, кусаться яростно и скользить руками по чужому телу. Всегда такой напористный, агрессивный, берущий своё. Джорджу хочется стонать от счастья. Как он скучал. По вкусу Макса на своих губах, по непривычно грубым для омеги прикосновениям, по пониманию, что осторожничать не обязательно. — Я растянул себя, — шепчет Макс на ухо, седлая бедра альфы, выглядя будто восьмое чудо света. Поцелуй становится мягче, становится прелюдией, согласием продолжать дальше, дойти ло конца. Джордж стонет ему в рот, продолжая исследовать заново тело, находя новые шрамы, новые впадины и места, от которых омега выгибался ещё больше, источал аромат еще интенсивнее. Ласкает полностью вставший член, помогает снять белье и восторженным взглядом обводит того, о ком мечтал так долго. Макс течёт — обильно, жаждуще. Сам насаживается на член, сам сжимается от наслаждения и покусывает острые ключицы. Смотрит сверху вниз через прикрытые глаза и с трепетной, почти невесомой страстью переплетает руки. Джордж не выдерживает. С силой переворачивается, оставаясь внутри такого привлекательного лона, прижимает омегу спиной к постели. Смотрит, пытается найти в чужом взгляде недовольство, но, находя лишь затуманенные от нежности и удовольствия глаза, чуть ли не скулит. Его принимают. Не отталкивают, не берут все на себя, а признают силу. Признают, что он — его альфа. Макс стонет, расслабляясь еще больше, будто плавится от наслаждения под тяжелым телом. Джордж постанывает, толкаясь глубже, быстрее, сильнее. Кусает чужие плечи, чувствуя, как до синяков и царапин сжимают его. От отчаянного «повяжи меня» сносит последние остатки разума. Все предупреждения, опасения, страхи исчезают — он заполняет свою пару полностью, помечает изнутри, чувствуя, как растёт узел. Чувствует, как выгибается спина Макса, как тот в последний раз стонет. Громко, бесстыдно. Вдох. Выдох. Сцеловывает еле заметные слезинки с покрасневших глаз, переворачивает их обоих на бок. Макс прижимается сильнее, сопит расслабленно, немного ерзая от узла внутри себя. — Спасибо, — хрипит Джордж, вкладывая в это далеко не сгодняшний вечер, а целую жизнь, целое сердце, которое ему подарили. Ответом ему остается лишь бурчание: «разбудишь, как спадет». Но доверие, с которым Макс расслабляется рядом, отпускает себя... Возможно, тишина — то, что им нужно.

Is it cool that I said all that?

Is it chill that you're in my head?

'Cause I know that it's delicate...

Isn't it?