Выбор

«Я буду в порядке,

просто не сегодня и, вероятно, не завтра.»

***

Холодный ночной воздух неприятно обжигал кожу, обдувая мокрое от слёз лицо сидящей на подоконнике девушки. Сигарета слегка подрагивала в тонких пальцах, выпуская слабый клубок дыма. На улице была гробовая тишина, нарушаемая только тихим постукиванием капель по крыше. Сон не приходил уже третий день. Едва она могла заснуть от вечно ноющих, больно разъедающих всё внутри мыслей. Боль утраты не проходила, а лишь усиливалась с каждым разом всё сильнее, вызывая новые приступы истерик, что порядком вымотали девушку. Она не помнила, какой сегодня день недели, не помнила, сколько прошло времени с того самого звонка, не помнила, какую по счёту сигарету выкурила за этот час. Мозг отказывался думать, не хотел ничего помнить. Хотелось просто провалиться сквозь землю и ничего не чувствовать. Забыть всё как самый страшный кошмар. Но реальность была гораздо суровее: тело больно выкручивало, заставляя морщиться при малейших нагрузках. Сама Аня стала словно призрак — бледная и худая, не употребляя ничего, кроме никотина с ментолом, так как от всего прочего выворачивало, что так повлияло на внешний вид. От прошлой Ани не осталось ничего. И дело далеко не во внешности. Внутри маленькой пятнадцатилетней девочки ничего не было. Её сломало, пропустило через мясорубку и выплюнуло назад. Вырвали сердце и бросили на землю. Лишили главной опоры, забрали родного ей человека, грубо и бесцеремонно лишили её главного. Одинокая слеза скатилась по щеке. В голове словно что-то щёлкнуло. Бросив дотлевшую сигарету в окно, она наконец глянула на кровать. «Попытать удачу вновь?»

***

Время шло неумолимо быстро. Наступило ненавистное утро. За окном не виделось привычного солнца — лишь тёмные, сгущающиеся к центру тучи, что создавали ещё больший мрак в доме Морозовых. Аня не помнила, спала ли она вообще. Просто в какой-то момент оказалась в середине комнаты, стоя перед шкафом, не понимая, как сюда пришла. Движения были механическими, но неслаженными, последовательность и смысл действий расплывчаты: достать чёрное платье, аккуратно повесить на край кровати, найти колготки, резинку для волос. Она действовала, не думая, но как можно медленнее. Словно хотела оттянуть этот момент настолько, насколько это было возможно. Вдруг, если этого не делать, всё вернётся на круги своя? Папа будет жив. Он вновь придёт домой, вновь обнимет их с мамой. Расскажет новую историю, прижмёт к себе и не будет отпускать больше никогда. Никогда. Всегда будет рядом. Из коридора доносились тихие звуки шагов. Мама. Аня, помедлив, всё же вышла, на секунду замерев в дверном проёме. Она выглядела… иначе. Потухшая. Как будто за одну ночь постарела на несколько лет: на тёмных волосах появилась седина, которой раньше никогда не было. Было больно от одного только её вида, а уж думать про внутреннее состояние… про него лучше не думать. — Мам… — голос прозвучал тихо, едва слышно. Женщина испуганно обернулась, глаза красные, уставшие, но слёз не было — лишь пустота и безразличие ко всему, что невероятно пугало дочку. — Поможешь? — едва слышно спросила она, на что Аня кивнула. Подойдя ближе, она осторожно взяла в руки ткань платья, помогая застегнуть молнию. Пальцы плохо слушались, дрожали, постоянно соскальзывая с маленького замочка, но она всё же справилась. Они стояли рядом, не зная, что сказать, да и не нужно было ничего говорить. Обе потеряли важного человека в своей жизни, обе переживали горе и боль — сейчас им нужно было просто быть рядом. Они — единственное, что осталось друг у друга. — Всё будет хорошо… — автоматически прошептала Аня, сама не веря в сказанное. Мама только слабо кивнула, опуская взгляд куда-то в пол. Они обе понимали, что ничего уже как прежде не будет. Рана не заживёт и будет кровоточить дальше, пока не пройдёт время. Но до этого ещё слишком долго. На улице была противная, моросящая погода. Дождь мелкими каплями падал на землю, создавая грязь под ногами. Сырой и тяжёлый воздух пробирался под кожу, вызывая волну неприятных мурашек. Подходя ближе к кладбищу, становилось всё хуже и хуже: тысячи каменных монументов стояли ужасающей стеной. Дождь, кажется, усилился – небеса плачут. Людей было много, даже слишком. Многие были знакомы с Владимиром и отзывались о нём как о жизнерадостном и честном человеке. У семьи Морозовых всегда было много знакомых во всех кругах, чему поспособствовали оба родителя, уважительно относящиеся ко всем. Чёрные силуэты, тихие разговоры, приглушённые всхлипы – всё сливалось в один сплошной фон, от которого начинало звенеть в ушах. Аня шла рядом с мамой, почти не поднимая глаз. Не хотела видеть гроб. Не хотела понимать, к чему она идёт. Где-то сбоку мелькнули знакомые лица, что непрерывно смотрели на неё. Эмбер, Илья и Андрей. Они пришли с родителями, которые также были хорошо знакомы с их семьёй и имели крайне положительные воспоминания об отце фигуристки. Они стояли чуть в стороне, не решаясь подойти сразу. Только смотрели — с тревогой, с сочувствием, с тем самым выражением, которое Аня ненавидела. Жалость. Она хмуро отвела взгляд, не хотелось видеть сейчас этих бесконечно соболезнующих лиц. В глубине сознания она прекрасно понимала, что друзья сопереживают ей, но именно сейчас Аня была раздражена этим настолько, что не хотелось с ними никак контактировать. Ей не нужна помощь — точно не ей. Маме она нужна больше. Аня справится и сама. Больно. Голоса вмиг стали громче. Они остановились у положенного места, каждый стал по очереди произносить последние слова прощания, благодарности. Такие пустые, до тошноты правильные, не имеющие никакой искренности. Аня не слушала. Она смотрела только вперёд на тёмный гроб, и не могла представить, что там сейчас лежит… Он. Её родной отец, человек, который всегда должен был быть рядом с ней. Человек, который видел её первые шаги, слышал первые слова, любил и оберегал. Помогал ей во всём, поддерживал и заботился. Подавал правильный пример и гордился её результатами. Сейчас бездвижно был вынужден лежать в гробу из-за чьей-то невнимательности. Несчастный случай. Этот момент настал слишком внезапно. — Пора, — сказал кто-то рядом. Она не могла разобрать, чей это голос, да и нужды в этом не было. Какая разница. Кто-то мягко коснулся её плеча, слегка подталкивая вперёд. Но тело совсем не слушалось. Ноги будто перестали принадлежать ей, ватные, тяжёлые, чужие. Приросшие к земле. Надо было идти, и она знала это. Но не могла. Что-то не давало ей этого сделать. Внутри лишь пустота. Ни мыслей, ни чувств. Только глухой шум где-то на фоне. С усилием, словно сквозь воду, Аня сделала шаг вперёд, и ещё один. Каждое движение давалось с трудом, будто кто-то держал её за плечи, тянул назад, не давая подойти ближе. Перед глазами всё расплывалось в мутную картинку, ноги подкашивались, но она всё равно шла. Люди, лица, небо — всё сливалось в одно серое пятно. Она остановилась у края ямы. Внизу был гроб. И в этот момент внутри что-то болезненно сжалось.Так резко и колюще, до болезненного спазма. Нет. Это не может быть правдой. Её папа не мог, нет! Это всё просто сон! Нет. Нет. Нет. Кто-то вложил ей в руку горсть земли, холодной и сырой. Пальцы немного дрогнули, частицы просыпались между ними, осыпаясь обратно вниз ещё до того, как она успела что-то сделать. — Давай… — прошептал кто-то из толпы. Но она уже ничего не слышала. Как будто мир выключили. Осталось только одно чувство — опустошение. «Это происходит не с ней». Рука медленно поднялась, и земля посыпалась вниз, отзываясь тихим, глухим звуком удара. В этот момент внутри что-то оборвалось. Окончательно. Дыхание сбилось, грудь резко сжало, и воздух перестал поступать. После этого звука внутри что-то щёлкнуло. Глаза тут же неприятно защипало, слёзы вновь полились градом, стекая по покрасневшей от холода коже. Она лишь жмурилась, не принимая всего, что сейчас происходило. Невозможно. Всё ещё можно отменить, вернуть назад. «Глупая». Дождь продолжал лить стеной, размывая всё вокруг. Одежда уже полностью промокла, противно прилипая к телу. Он там. И больше никогда не поднимется. Аня сжала пальцы, ногтями впиваясь в кожу, но боль не чувствовалась. По сравнению с этим, ничего больнее уже не будет. Никакие физические увечья не сравнятся с душевными, с тем, что она сейчас чувствует. С тем, что сейчас чувствует мама, потерявшая любимого мужа и отца своего ребёнка. Каково было ей? Потерять человека, с которым ты знакома большую часть жизни, человека, с которым ты завёл любящую семью, жил в горе и в радости. Любил и был любим. Аня слегка развернулась, глянув на недалеко стоящую маму, которая старалась выглядеть как можно собраннее. Прямая осанка, серьёзный вид. Слёз уже не было, лицо бледное и уставшее, но спокойное. Только руки, сжатые до побелевших костяшек, выдавали всё, что происходило внутри. Она держалась. Ради дочери. Ради памяти о нём. И в этом была какая-то нечеловеческая сила. Она простояла ещё несколько секунд, не двигаясь, казалось, даже не дыша. Всё тело будто парализовало, не давая возможности двинуться с места. Ботинки были уже полностью в грязи, а вся одежда насквозь промокла, потому что она стояла без зонта. Никто не подходил к ней. Гроб начали медленно опускать. Глухой скрип стал последней точкой — что-то внутри сорвалось. Резко. Больно. Сломалось окончательно. — Пап… — сорвался с губ хриплый, почти беззвучный звук. И слёзы хлынули сильнее, чем было прежде, она уже не могла остановиться. Тело тут же охватил ужасный озноб, воздуха катастрофически не хватало, она начинала задыхаться. Руки дрожали, колени подкашивались, мир расплывался перед глазами. Чьи-то руки крепко обняли её, прижимая головой к плечу. Кажется, это была рядом стоящая Татьяна Валерьевна, мама Ильи. — Тихо… тихо, девочка… — шептала она, прижимая её к себе. — Я здесь… я рядом… Аня вцепилась в неё, словно утопающий в спасательный круг. — Не отпускайте… — срываясь, прошептала она. — Пожалуйста… не отпускайте… Женщина лишь сильнее прижала голову девочки к себе, едва сдерживая себя, чтобы не разреветься рядом с ней. Бедный ребёнок. Аня не знала, сколько они так простояли, пока она содрогалась от собственных слёз. Ей просто было плохо, а эти тёплые руки не давали свалиться окончательно. Кажется, люди стали расходиться, идя огромной толпой. Голоса отдавались слабым эхом, всё дальше, всё тише. Аня этого даже не заметила. В какой-то момент она просто отпустила женщину, сказав что-то невнятное, на что та лишь сжала её руку посильнее и направилась за остальными. А Аня осталась стоять перед свежей могилой, не двигаясь и не собираясь уходить. Как будто, если уйдёт, значит поверит, примет это, как остальные. Идя где-то в середине толпы людей в чёрных одеяниях, Гленн судорожно мотала головой, ища взглядом подругу, но попытка не увенчалась успехом. Впереди шла толпа людей, сзади была такая же – ничего не разглядеть. — Где она?.. — подала голос Эмбер. Илья обернулся, быстро оглядываясь по сторонам. — Её нет. Они переглянулись. Торгашев кивнул в противоположном направлении, зовя их назад. Отойдя немного вбок, они сразу заметили маленький тёмный силуэт вдалеке. Она стояла там же. Сердце старшей больно сжималось от увиденного: ещё такая маленькая, такая беззащитная. Ей ведь всего пятнадцать — за что? Гленн не могла представить, как бы она отреагировала на, не дай бог, смерть одного из своих родителей. Да она бы сломалась, не пережила бы этого точно. Илья остановился рядом, не говоря ни слова, Андрей встал подле него. Эмбер, подойдя ближе, встала с правой стороны и осторожно обняла её за плечи, смотря вперёд. По щекам младшей стекали одинокие слёзы, но истерики уже не было. Внутри стало просто пусто. Пусто. Нет ничего. И его тоже больше нет. — Пойдём, Ань… — тихо сказала Гленн. Не сразу среагировав, девушка продолжала, словно зачарованная, глядеть на надгробие. Андрей, переглянувшись с Ильёй, аккуратно положили руки на её плечи, пытаясь обратить внимание, вывести из транса как можно осторожнее. Морозова, будто вынырнув из-под воды, повернулась к ним и, на всеобщее удивление, прижалась ко всем троим, обнимая, слегка подрагивая. Теперь прорвало и до этого державшуюся Эмбер. Слёзы потекли по лицу, а губы нервно дрожали. Ей было так больно смотреть на свою подругу, потерявшую родного, значимого ей человека, на эту малышку, что столько всего пережила. — Вы моя последняя опора, ребят… — шептала она, но услышал каждый, тело покрылось мурашками. — Простите, что я вот так… н-нагружаю вас, но мне нужно держаться. Ради мамы. Я должна быть сильной. Хотя бы сейчас… Голос дрогнул. — Потому что если я сломаюсь… ей будет ещё больнее, понимаете? Она ведь это ради меня... — она замолчала, но не отстранилась, сильнее вжимаясь в плечо. Просто осталась в этих объятиях.

***

Дома было довольно шумно. Все эти звуки гремящей посуды и разговоров неприятно резали уши, раздражая девушку. Кажется, кто-то из взрослых сказал Ане что-то насчёт еды, но, не сумев ничего разобрать, как бы ни хотелось, она лишь слегка кивнула. Заметив заторможенность младшей, Эмбер принялась сама накладывать ей немного еды, дабы та хоть немного поела, ибо напоминала всем своим видом настоящего мертвеца в живом теле. Аня к ней так и не притронулась. Не могла — выворачивало от всего вокруг. Тихо поднявшись и невнятно поблагодарив за пищу, она направилась поскорее наверх, не желая больше видеть всего этого. Она вот-вот вновь сорвётся, подсказывал внутренний голос, поэтому необходимо было ретироваться как можно скорее. Затормозив в коридоре рядом с дверью в кабинет отца, она прикрыла глаза. Всё в доме напоминало о нём. Каждый уголок, каждый сантиметр. Пройдя мимо она зашла в свою комнату, которая встретила её глухой тишиной. Но не привычной, спокойной, домашней, а тяжёлой, вязкой и давящей. До ужаса страшной. Невыносимой — хотелось выть от беспомощности. Аня закрыла за собой дверь, сползая вниз спиной. Снизу всё ещё слышались приглушённые голоса: люди, посуда, чужие разговоры, чьи-то возгласы. Всё это смешивалось в один раздражающий шум, который резал по расшатавшимся нервам. Она не выдержала. Сделала шаг вперёд и остановилась. Комната осталась прежней. Кровать, стол, шкаф. Вещи, разложенные так, как она оставила их несколько дней назад. Как будто ничего не произошло. Как будто мир не рухнул. Губы дрогнули. — Ненавижу… — еле слышно прошептала она, даже не понимая, к кому обращается. К себе? К миру? К этой чёртовой реальности, которая продолжает существовать, будто ничего не случилось? Аня замахнулась и резко смахнула всё, что было на деревянной поверхности. Раздался глухой звук падающих принадлежностей. Слёзы стекали по щекам, она начала прерывисто дышать. Злость внутри закипала. Потом перешла на шкаф. Кровать. И ещё, ещё. Дыхание сбилось. В тишине комнаты слышался громкий звук одышки. — Почему… — голос сорвался. — Почему все ведут себя, будто ничего не произошло? — Она схватила первую попавшуюся вещь, кажется, это была тетрадь, и с силой швырнула её в стену. Слёзы хлынули с новой силой, мгновенно. Не тихие. Не сдержанные. Настоящие, случился окончательный срыв. Он там. Там. Её папа, её родной, любимый человек. Он сейчас лежит в сырой земле, пока они все здесь, спокойно сидят и разговаривают. — Он умер! — Аня сорвалась на крик, не волнуясь о том, что её услышат. — А вы… вы просто с-сидите там… пьёте чай… Слова путались, горло ужасно жгло, она согнулась, болезненно хрипя. Грудь будто сжимали изнутри, вырывая всё живое. — Он же… — голос стал тише. — Он же должен был приехать… он должен был… — колени подогнулись, и она почти рухнула на пол, в последний момент успев схватиться за край кровати. Она закрыла лицо руками, но это не помогало. Ничего не помогало. Жить не хотелось. — Я не успела… — обессиленно шептала она. — Я даже не попрощалась… За столом дома Морозовых собрались все, поминая главу семьи. Кто-то из взрослых сказал Ане что-то насчёт еды, но в голове была такая каша, что она едва могла различить хоть какие-то слова, поэтому Эмбер любезно наложила ей немного еды, к которой Аня так и не притронулась. Не могла – выворачивало от всего. Тихо поднявшись и поблагодарив, она направилась прямиком в свою обитель, не желая больше этого выносить. Её уход заметили не сразу. Из-за чего Илья, сидевший за столом на некотором расстоянии, не сразу обратил внимание на пустующее место. Но, поймав себя на том, что взгляд уже не в первый раз невольно ищет именно её среди людей, он мгновенно среагировав, встал и сказал Гленн: — Я пойду к Ане. Эмбер лишь кивнула, понимая, что сейчас подруге как никогда нужна поддержка и опора, вреда парень ей не причинит. «Он никогда её не обидит». Илья поднялся по деревянной лестнице, направляясь к её комнате. Дверь была слегка приоткрыта, и он осторожно постучал, прежде чем решился войти. Казалось, что комната девушки встретила его тишиной, хотя еще пару минут назад он точно слышал звук бьющихся вещей. Но уже через мгновение он услышал рыдания, болезненно, вырывающиеся из груди Ани. Она сидела на полу, согнувшись, как маленькое тёмное пятно. Внутри что-то неприятно кольнуло. Дверь тихо скрипнула, но девушка этого не услышала. Илья стоял на пороге, не решаясь сразу войти. В глаза сразу бросились хаотично разбросанные вещи. Принадлежности валялись небольшой кучкой у стола, одежда из шкафа была брошена по всему периметру комнату, задевая каждый уголок. Постель имела более ли менее адекватный вид, лишь слегка помята. В середине этого хаоса он увидел ее. Ее — сломанную сжатую в комок, захлёбывающуюся собственными слезами. Он закрыл дверь за собой и сделал нерешительность шаг вперед. — Ань.. Она тут же подняла голову, заметив неладное, и в следующую секунду вскочила. Белки глаза были до жути красные, кожа покрыта мелкими пятнами. Лиловые синяки пролегли под небесно-голубыми глазами, придавая ей еще более жуткий вид. Волосы словно темное гнездо, неопрятно спадали на плечи. У нее началась повторная истерика, только теперь уже в присутствии Малинина. Она вновь начала что-то кидать, пытаясь сорваться на крик, но вырвался лишь глухой хрип. Больно. Больно. Глаза девушки отчаянно смотрели на парня напротив, выдавая все ее чувства. Ей невероятно больно. И главная проблема в том, что он бессилен, ничем помочь не сможет. Не вслушиваясь в то что говорит Морозова, он просто перешагнул через преграду на полу, в виде небольшой подушки и постарался притянуть ее к себе. Успокоить ее, обнять, дать эту поддержку которая ей необходима. Мама ведь так его учила? Аня тут же начала сопротивляться, пытаясь вырваться из объятий парня. Она из последних сил старалась оторвать себя от него, ударяя его прямо по груди. Для него ее удары ничего не значили, девушка сейчас была неимоверно вымотана, да и даже при сильном желании не смогла бы, он превосходил ее физически. Пускай бьёт сколько хочет, лишь бы ей стало легче. — Почему?! — крикнула она, снова ударяя. — Почему он?! Ещё один удар. Руки дрожали, движения были рваными, не координированными. — Почему не кто-то другой?! — голос стал осипшим. — Почему именно он?! Илья все также стоял не отступая от нее ни на шаг, принимая всю ее боль. Он действительно хотел помочь ей хоть чем-то. Если это сделает ей легче, он простоит здесь хоть всю неделю. — Это нечестно! — она снова ударила его, уже слабее. — Он же… он ничего плохого не сделал… Голос окончательно сломался. — Он просто… б-был моим папой… — последний удар получился почти невесомым, руки опустились, и она все же поддалась порыву. Схватившись за его кофту, сжала ткань в кулаках и уткнулась лбом в грудь. Рыдания накрыли с новой силой. — Я не могу… — сквозь слёзы. — Я не могу без него… Илья медленно поднял руки, боясь ее напугать и обнял её. Крепко. Надёжно. Без слов, но этого было достаточно. Она вцепилась в него сильнее, будто это единственное, что сейчас удерживает её от окончательного падения. — Он обещал… — захлёбываясь. — Он говорил, что всегда будет рядом… Илья закрыл глаза, чуть сжав челюсть. Ответа не следовало, да и не нужен он сейчас. Он просто продолжал прижимать её к себе сильнее. Ладонь аккуратно легла на затылок, невесомо. — Тише… — тихо сказал он. — Тише, Ань… Она продолжала плакать, выплёскивая всё, что копилось внутри эти дни. Каждую эмоцию. Каждую мысль. И он не отпускал, не побоясь ее слез, истерик, криков, отчаянния, кое въестся теперь в ее взгляд надолго. Не побоялся ее такой. Не отвернулся от нее, а держал. Комната снова погрузилась в тишину, лишь изредка прерываемую неразобочивым скулежом подрагивающей фигуристки. И пусть ей не стало легче, пусть боль и горечь разъедают ее душу, отравляя все внутри, а понимание неизбежного пускало корни глубоко в ее сознания – она хотя бы больше не была одна. Это единственное что сейчас хоть как-то спасало.

***

Сидя на вечерней террасе, девушка облокотилась спиной об каменную стену, слегка укутываясь в теплый плед, ведь в последний месяц лета холод ощущался гораздо сильнее, чем в прежние дни. Волосы неопрятным гнездом свисали на плечи, глаза отстранённо смотрели куда-то вдаль – она задумалась, явно находясь не здесь. Сигарета в руке выпускала слабые струйки дыма, завораживающе крутясь в ночном, влажном воздухе. Не столько вредное, сколько запретное вещество для любого из спортсменов – никтоин. Но Ане было плевать на все с высокой колокольни. Скажут уйти – она уйдёт. Даже думать не станет, просто соберёт весь свой инвентарь, и пойдёт подальше от этого проклятого места. А сейчас эта «запретная» вещь являлась единственным способом отвлечься. Не думать хоть немного. Больше ничего не приносило удовольствия, она ничем не горела. Внутри была лишь всепоглощающая пустота, и от этого становилось страшно. Живот неприятно свело, напоминая о себе тупой, но настойчивой болью. Она нахмурилась, опуская взгляд вниз, будто это могло заставить ощущение исчезнуть. Когда она в последний раз ела?.. Мысль мелькнула где-то на фоне, вяло, без особого интереса. Неважно. Всё равно не хотелось. От одной только мысли о еде внутри поднималась тяжесть и подкатывала тошнота. Пальцы крепче сжали сигарету – легче было не чувствовать вовсе. Ни голода, ни усталости, ни этой липкой, давящей пустоты. Но тело не собиралось играть по её правилам. Живот снова болезненно сжался, заставляя тихо выдохнуть сквозь зубы. — Да, что за черт… — еле слышно пробормотала она, будто все было в порядке вещей. Словно можно так обращаться с собственным организмом. Не выйдет. Она устало прикрыла глаза, запрокидывая голову назад к холодной стене. Плед чуть сполз с плеч, пропуская вечерний холод под одежду, но она даже не стала его поправлять. Надо было встать. Надо было пойти и хотя бы что-то съесть. Она это понимала. Где-то глубоко, в здравых закромах своего сознания. Но как же это было сложно, просто до невозможности. Она начинала раздражать саму себя: что сложного в том чтобы просто встать и поесть? «Не знаю, ничего не хочется», – сама себе отвечала она. Как бы ни хотелось взять себя в руки, тело просто не слушалось, отдавая тупой болью. И опять же, при одной лишь мысли о пище, рвотные позывы набирали все большую силу. Сигарета догорела почти до фильтра, обжигая пальцы. Аня тихо зашипела, стряхнув её вниз, наблюдая, как огонёк на секунду вспыхнул и тут же погас. Так просто. Она медленно выдохнула, поднимаясь с места. Ноги слушались плохо, в теле чувствовалась слабость, но она всё же заставила себя сделать шаг. Потом ещё один. Дом встретил её глухой тишиной, прерываемой лишь надоедливым тиканьем часов. На кухне было темно. Она не включала свет – не хотелось. Лунного света, падающего из окна, хватало, чтобы различить очертания предметов перед собой. Аня остановилась у стола, уставившись на него, будто не понимая, что делать дальше. Холодильник – логично. Она открыла его, щурясь от резкого света. Взгляд лениво пробежался по полкам: многочисленные контейнеры, овощи и фрукты. Мама. Конечно, она позаботилась. Даже в такой тяжелый для себя момент продолжала заботиться о ней, несмотря ни на что. Горло неприятно сжалось. Аня на секунду замерла, а потом всё-таки потянулась, доставая первое, что попалось под руку. Даже не глядя, что именно. Главное ведь – просто съесть. Хоть немного. Она закрыла холодильник и осталась стоять посреди кухни, сжимая контейнер в руках, будто он весил гораздо больше, чем должен был. Сделать первый шаг оказалось сложнее всего. Она даже не сразу поняла, что именно достала. Просто открыла контейнер, на автомате, как будто выполняя чью-то чужую команду. Запах дошёл не сразу. Сладкий, приятный. С лёгкой кислинкой. Голубика. Аня моментально замерла, поддаваясь нахлынувшей волне воспоминаний. Взгляд медленно опустился на кусок пирога в её руках. Неровный край, чуть подрумяненная корочка… Папин любимый пирог. Горло неприятно сжалось, не давая возможности нормально вдохнуть. Он всегда просил маму печь именно его. Смеялся, что никакие рестораны не сравнятся с этим вкусом. И каждый раз отрезал себе самый большой кусок, обязательно оставляя ей «чуть-чуть попробовать», хотя потом всё равно делился большей частью. Кривая, больше нервная, улыбка поползла по бледному лицу. Слеза сорвалась сама, тихо, скатилась по щеке и упала куда-то вниз. Аня судорожно вдохнула, прикрывая глаза. — Дура… — непонятно кому, хрипло произнесла она. Можно ведь было поставить контейнер с выпечкой назад, сделав вид, что не заметила. Но вместо этого она дрожащей рукой поднесла кусочек ко рту. Первый кусок дался особенно тяжело. Сладость показалась слишком непривычной и приторной, горло не хотело ничего принимать, отторгая любую пищу. Но она всё равно заставила себя. Ради него. Ещё кусок. И ещё. Слёзы продолжали тихонько стекать, но она не останавливалась.Потому что это было единственное, что она сейчас могла сделать. Сохранить хоть что-то, в память о нем. Даже если это всего лишь вкус его любимого пирога, даже такая мелочь. «Наверное, он был бы рад.» Не осилив все до конца, Аня приняла решение взять часть собой, чтобы позже еще раз попробовать перекусить. С трелкой в руках она медленно направилась к лестнице. Каждый шаг отдавался в теле тяжестью, но внутри стало чуть тише — не легче, нет, просто… менее пусто. Она уже почти поднялась на второй этаж, когда заметила, что дверь в кабинет отца была приоткрыта. Свет внутри не горел, только тусклая полоска из коридора ложилась на пол, выхватывая кусок ковра, край стола… и силуэт. Аня замерла. Кабинет всегда был его личной территорией. Место, куда она заходила редко, с необъяснимой осторожностью, словно боялась что-то нарушить. После его смерти, вообще не могла смотреть в сторону этого помещения. А сейчас… Она тихо подошла ближе, дверь скрипнула, когда она чуть толкнула её. Внутри, на стуле у стола, сидела мама, сгорбившись словно уменьшившаяся в размерах. Локти упирались в колени, ладони закрывали лицо, изящные плечи едва заметно подрагивали. Она плакала. Тихо и беззвучно, но от этого на душе становилось только больнее. Аня застыла на пороге, ошеломленная, не зная, чем помочь. Мама… которая всю неделю держалась. Которая не позволила себе ни минуты слабости, которая стояла ровно, говорила спокойно, принимала соболезнования, благодарила людей. Она никогда не видела таких сильных как она. И только сейчас, когда Елена осталась одна, позволила себе сломаться, позволила себе наконец-то выпустить все, что неимоверно давило и копилось внутри. Что-то болезненно кольнуло в груди дочки. Аня сделала шаг в сторону матери, оставляя тарелку на краю темного стола. — Мам… — голос отчаянно сорвался. Женщина вздрогнула, тут же вытирая слёзы ладонями, будто пытаясь скрыть их, стереть сам факт слабости, не докучать натерпевшийся дочери своими эмоциями. — Аня?.. — подняв голову, удивилась она, заговорив как ни в чем ни бывало. Взгляд сразу нашёл тусклый силуэт девушки в темноте. — Ты… ты почему не спишь? Глупый вопрос, на который Аня не видела смысла отвечать. Мама все поймет сама. Девушка просто бесшумно подошла к сидящей матери и обняла ее так крепко, насколько позволяли иссякшие силы. Она мигом опомнилась, слегка ослабив хватку, будто боялась, что её оттолкнут, но уже через секунду отмахнулась от этой мысли, отчаянно прижимаясь к ней, цепляясь, как за последнюю опору. Мама замерла. А потом… все же сдалась, позволяя себе очередную слабость. Руки тут же обвились вокруг дочери, прижимая её к себе так, будто она могла исчезнуть. И слёзы навернулись с новой силой, заставляя женщину хмурится, смахивая их с щек. — Прости… — тихо прошептала Елена, уткнувшись ей в плечо. — Прости меня, что я-я оставила тебя одну… Солнце моё, прости меня, ради бога. Аня лишь судорожно замотала головой, сильнее прижимаясь. — Нет… — слегка охрипнув, прошептала она. — Не надо, мам. Ты не виновата. Голос дрожал, из-за вновь подступающего комка в горле. Они сидели так, не двигаясь, держась друг за друга, как за самое дорогое, что у них есть. И ведь это было правдой. Всегда было. — Спасибо тебе… — почти неслышно сказала мама спустя какое-то время, чуть отстраняясь, но не отпуская ее. — Ты держишься несмотря ни на что, ты у меня уже такая взрослая.. Она положила руку на щеку девочки, слегка поглаживая. — Я… — она запнулась, сглатывая. — Я всегда буду рядом, мам.. всегда. Мы ведь есть друг у друга. Тишина повисла между ними, атмосфера в этом полумраке, в старом кабинете, где все сплошь было пропитано запахом отца, была давящей. — И… этого должно хватить, да? — едва слышно добавила она. Мама посмотрела на неё, долго, внимательно, стараясь выглядеться в ее черты лица, и кивнула, проводя дрожащей рукой по её волосам. — Хватит, — прошептала она. — Мы справимся. Вместе, Анют. Я надеюсь на это. Девушка лишь сильнее сжала ткань тонкой блузы, на маминой спине, надеясь на сказанное всем своим сердцем. Разговор с мамой оставил после себя странную, но такую долгожданную тишину в голове. Все еще не прежнее состояние, да и вряд-ли она так быстро вернётся к прежней жизни , или не вернётся вовсе, но, во всяком случае, относительное спокойствие присутствовало. Аня медленно вышла из кабинета, придерживая Елену за руку, дабы убедиться, что та в порядке, доводя ее до спальни, где, пожелав спокойной ночи, они разошлись, отправляясь в собственные раздумья. Руки всё ещё слегка дрожали. Она машинально достала телефон, скорее чтобы занять себя, чем по какой-то конкретной причине. Экран загорелся холодным светом, на секунду резанув по не привыкшим глазам, несколько пропущенных уведомлений тут же всплыли, привлекая внимание. Чаты. Реакции. Сообщения с соболезнованиями, которые она так и не открыла. И… Одно сообщение, от неизвестного номера. Без имени. Без аватарки. Сердце неприятно кольнуло. Что еще ей могла подкинуть эта жизнь? Ах да, как она могла забыть про сумасшедшего придурка, что оставляет ей послания прямо под ее подушкой, неизвестно как пробираясь в ее дом. Она нахмурилась, немного помедлив, но всё же решилась посмотреть, что было на этот раз. Кажется, ее уже ничем не удивишь. Чат открылся, и в ту же секунду всё внутри будто провалилось куда-то вниз. Фотография, где была точно она. В ванной комнате своего дома, лежавшая в отключке, после бессонной ночи ожиданий вестей от мамы. Она ведь даже тогда не могла себе представить, что кто-то стоит рядом. Да, блять, не кто-то, а ненормальный психо-маньяк, которому что-то было от нее нужно. И который явно не собирался отставать от нее так просто. Ладони похолодели, мобильник тут же с грохотом упал на пол, что сейчас не особо волновало. Аня пальцами зарылась в волосах, натягивая их до предела. Она судорожно вдохнула, не в силах оторвать взгляд от лежащего на полу телефона. Это был не монтаж, слишком много соответствующих деталей на заднем фоне, слишком реально выглядела она. И, что хуже всего, все это происходило в ее доме, в момент, когда она она была совершенно беззащитна. И плюсом ко всему – без сознания. Мысли начали накладываться одна на другую, путаться, сбиваться в один липкий ком ужаса. Кто-то был в её доме. Кто-то стоял рядом, и просто фоткал ее, чтобы потом запугать. И черт, она ведь даже могла не узнать об этом, если бы он ей ничего не скинул. Жила бы себе дальше не беспокоясь о том, что к ней в дом мог пробираться ненормальный псих, фоткая ее в отключке. К горлу подступила тошнота, тело снова начинало лихорадочно дрожать, она крепко держась пальцами за корни волос, покачивалась из стороны в сторону. Такими темпами она точно сойдёт с ума. Это было за гранью реальности. Воздуха стало резко не хватать, а впереди всё слилось в одну неясную, мутную массу – стены комнаты будто расползались, пол уходил из-под ног, и каждый вдох давался с усилием, будто кто-то накидал камней ей внутрь. Сердце стучало так громко, что казалось, сидевшая в соседней комнате мама, без затруднений услышит ее. Аня отчаянно пыталась выровнять дыхание, вдыхая носом, выдыхая ртом, считая до десяти, но ничего не помогало. Паника росла с каждой секундой, будто внутри разгоралась буря, вырываясь наружу в виде неконтролируемых дрожаний, вздрагиваний и прерывистого дыхания. Руки, спазмированные и холодные от пота, сжали голову так, что пальцы впились в кожу, пытаясь удержать хоть что-то под контролем. Но страх обволакивает каждую клетку ее изможденного тела, отказываясь слушаться. «Он был здесь, рядом с тобой. Мог сделать что угодно.» Нет. Нет. Нет. Это все неправда. — Я-я не могу… — прошептала она сквозь сжатые зубы, голос дрожал, едва слышно. — Про…сто… дышать… Слёзы лились рекой, сливаясь с каплями пота, которые стекали по шее. С каждой новой волной тревоги Аня чувствовала, как её сознание словно разрывается на части: часть её понимала, что это просто паническая атака, что это пройдёт, но другая часть – маленькая, перепуганная – кричала, что она умирает здесь и сейчас. Мир вокруг сужался до этой маленькой комнаты: шкаф, пол, потолок — всё меркло и уходило в туман. Все казалось нереальным, размытым пятном. Она судорожно пыталась зацепиться за что-то — за край кровати, за подлокотник кресла, за что угодно — лишь бы не утонуть в этом вихре страха окончательно. — Всё… всё… — снова прошептала она, сцепляя зубы, качаясь, — хватит… просто х-хватит.. И внезапно, словно сквозь туман, появился малейший проблеск контроля: дыхание стало чуть более ровным, руки чуть ослабили хватку, тело перестало безумно дергаться. Это был крошечный, едва заметный момент передышки – передышки, которая дала ей возможность хотя бы немного опомниться и подумать: “Это просто паническая атака. Это пройдёт. Я переживу.” Но внутри всё ещё бушевала тревога. Глухая, колющая боль в груди, дрожь в руках и ногах, всё напоминало о том, что даже этот маленький момент покоя был лишь передышкой перед следующей вспышкой. Аня села на пол, обхватив колени руками, пытаясь хоть как-то восстановить дыхание и силы. Пульс постепенно возвращался к норме, но страх остался, прочно въевшись в тело, как непрошеный гость, который ещё долго не уйдёт. Очень долго.