Тихая буря

Тренировочный бой на полигоне подходил к концу. Изуку Мидория, тяжело дыша, стоял на краю искусственного утеса, наблюдая, как его напарник, Кацуки Бакуго, с фирменным оскалом припечатывает последнего противника к земле. Рёв взрыва эхом разнесся между скал, спугнув стаю тренировочных дронов. — Готовы! — крикнул голос Всемогущего из динамиков, полный гордости. — Отличная командная работа, вы двое! Мидория выдохнул, позволив себе расслабиться. Пот струился по лицу, смешиваясь с пылью. Он улыбнулся, глядя, как Бакуго отряхивает перчатки. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Это был их обычный мир — мир тренировок, учёбы и постоянного соперничества. Но за последние месяцы в этом мире появилась новая грань, известная только им двоим да ещё, пожалуй, проницательной Урараке. — Деку! — Бакуго уже подошёл, его голос, несмотря на только что закончившийся бой, звучал резко, но в глубине малиновых глаз теплилось что-то, чего не видел больше никто. — Не тормози, пока светит солнце. Нам ещё отчитываться. — А, да! — Изуку поспешил за ним, его веснушчатое лицо сияло. — Ты был невероятен сегодня, Каччан! Твой новый манёвр с контролем отдачи просто… — Заткнись, — беззлобно оборвал его Бакуго, но уголок его губ дрогнул. — Ты сам неплохо справлялся. Для придурка, который вечно ломает себе кости. Идти по тропинке обратно к главному корпусу было приятно. Тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и их шагами, была наполнена невысказанными словами. Кацуки искоса поглядывал на Изуку. Тот, как обычно, что-то бормотал себе под нос, анализируя их сегодняшнюю битву. «Зелёное чучело», — подумал Бакуго с непривычной для самого себя нежностью. Всё началось глупо. После одного из особенно тяжёлых боёв, когда Изуку, рискуя всем, вытащил его из-под завала, в Кацуки что-то щёлкнуло. Не благодарность, нет. Что-то более древнее и собственническое. Осознание, что этот никчёмный, плаксивый Деку — на самом деле самый сильный, самый упрямый и самый… его. Признание далось тяжело, через драку на пустыре за общежитием, где кулаки говорили громче слов, а закончилось всё первым, неуклюжим, почти агрессивным поцелуем, от которого у Изуку подкосились ноги. Теперь они встречались. Тайно. Не потому, что боялись осуждения, а потому что это было… их. Что-то хрупкое и важное, что не хотелось выставлять на всеобщее обозрение. Для всех остальных они оставались всё теми же Каччаном и Деку — вечно ссорящимися, но неразлучными в бою. Войдя в холл общежития 1-А, они сразу попали в атмосферу всеобщей суеты. Киришима, увидев Бакуго, тут же подскочил к нему. — Бакуго! Чувак, ты видел запись сегодняшней тренировки классов 1-В? У Тецутецу появился новый приём, он просто машина! — Эйджиро сиял энтузиазмом, хлопая Бакуго по плечу. — Надо будет как-нибудь вызвать его на спарринг! Бакуго фыркнул, но не сбросил руку друга. — Этот железный болван? Пусть только сунется. Мидория улыбнулся им и направился к лестнице, но его перехватила Урарака. — Деку-кун! — Очако её сияла. — Ты сегодня так классно смотрелся! Твой бросок был великолепен! Я записала всё на телефон, хочешь посмотреть? — Ого, правда? Спасибо, Урарака-чан! — Изуку просиял, подходя к ней. Они склонились над телефоном, оживлённо обсуждая детали. Бакуго, краем глаза наблюдавший за этой сценой, почувствовал знакомый, раздражающий укол в груди. Он видел, как близко склонилась Урарака к его Деку, как её рука случайно коснулась его плеча, когда она показывала что-то на экране. Изуку же, как всегда, был сама доброжелательность, кивал, улыбался, что-то увлечённо объяснял. — Этот тупой Деку вечно развешивает уши, — пробурчал Бакуго достаточно громко, чтобы Киришима услышал. — А? — Эйджиро обернулся. — Ты о чём? Мидория просто общается. — Общается он, — передразнил Бакуго, отворачиваясь. — Пойду в комнату. Он взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Войдя в свою комнату, он с грохотом захлопнул дверь и рухнул на кровать. В голове крутилась одна и та же картинка: Урарака, касающаяся Изуку. Изуку, улыбающийся ей. «Это же просто Урарака. Его друг. Тупая, круглая рожа», — злился он на самого себя. Но чувство собственничества, дикое и необузданное, как его причуда, царапало изнутри. Ему хотелось, чтобы Изуку смотрел только на него. Улыбался только ему. Чтобы этот дурацкий румянец на щеках появлялся только от его слов. Он хотел, чтобы Деку ревновал его так же. Чтобы хоть раз увидеть в этих бесконечно добрых зелёных глазах тот самый холодный, расчётливый блеск, который появлялся у Изуку во время битвы, когда он анализировал противника и искал его слабые места. Тот блеск, который говорил: «Он мой, и я не отдам». Но с ним, с Бакуго, Изуку был само очарование. Мягкий, заботливый, понимающий. Главный зелёный флаг во вселенной. — Бесит, — выдохнул Кацуки в потолок. Час спустя в дверь тихо постучали. — Каччан? Ты не ужинал. Я взял тебе онигири, — раздался приглушённый голос Изуку. Бакуго встал, распахнул дверь. Изуку стоял на пороге, взъерошенный, с тарелкой в руках, и смотрел на него снизу вверх своими огромными глазами. — Заходи уже, — буркнул Кацуки, отходя в сторону. Изуку робко вошёл, поставил тарелку на стол и тут же оказался прижат спиной к стене. Бакуго навис над ним, уперев руки по обе стороны от его головы. — Чего хотела от тебя Круглолицая? — спросил он в лоб, без предисловий. Изуку удивлённо моргнул. — Очако-чан? Мы обсуждали запись тренировки. Она помогала мне проанализировать мою стойку. А что? — А то, что ты слишком близко к ней стоял, — голос Бакуго был низким и рычащим. Изуку растерянно улыбнулся. — Каччан… это же просто Очако-чан. Мы друзья. Ты же не думаешь… — Я не думаю, я знаю, — перебил его Бакуго. Он наклонился и грубо, требовательно поцеловал Изуку в губы. Это был не нежный поцелуй, а поцелуй-утверждение права собственности. Изуку на мгновение опешил, но потом его руки сами легли на плечи Кацуки, отвечая на поцелуй. Когда они оторвались друг от друга, Изуку, всё ещё тяжело дыша, прошептал: — Тебе не о чем беспокоиться, Каччан. Есть только ты. Всегда был только ты. Бакуго хмыкнул, уткнувшись носом в его зелёные волосы. — Смотри у меня. Изуку лишь крепче обнял его, пряча улыбку. «Если бы ты только знал», — подумал он. Если бы Каччан знал, как тяжело ему было смотреть на то, как Каминари сегодня хлопал Бакуго по спине, поздравляя с победой, как долго Киришима висел на нём в раздевалке, обсуждая их совместный бой. Если бы он знал, каких усилий стоит Изуку каждый раз не оттаскивать этого красноволосого идиота от своего Каччана. Но он не мог. Не имел права. Потому что он — Деку. Тот, кто всегда всех понимает, всем улыбается и никого не ограничивает. Тот, кто должен быть идеальным парнем. Он не мог позволить своей тёмной, собственнической стороне вырваться наружу. Он боялся, что если Кацуки увидит её, то испугается. Что этот хрупкий мир, который они построили, рухнет. Проходили недели. Ситуация повторялась с завидным постоянством. На обеде в столовой. — Кацуки, попробуй моё карри! Оно острее твоего! — Киришима бесцеремонно протянул ложку с едой прямо ко рту Бакуго. Бакуго, не долго думая, откусил. — Нормально. Но моё лучше. Изуку, сидящий напротив с Ураракой и Иидой, сжал палочки для еды так, что они жалобно хрустнули. Его улыбка осталась на месте, но в глазах на долю секунды мелькнула тёмная тень. Он представил, как оттаскивает Киришиму за шкирку от их стола. Представил, как говорит: «Не смей кормить его. Это моё». Но тень исчезла так же быстро, как появилась. — Деку-кун, с тобой всё в порядке? Ты побелел, — встревоженно спросила Урарака. — А? Да-да, всё хорошо, просто задумался, — Изуку виновато улыбнулся и положил в рот кусочек дайкона. Вечером в гостиной. Тодороки, с его вечной невозмутимостью, сел рядом с Бакуго на диван, чтобы вместе разобрать тактику предстоящего совместного тренировочного боя. Они сидели довольно близко, склонившись над планшетом, их плечи соприкасались. Шото что-то спокойно объяснял своим монотонным голосом, а Бакуго, не перебивая, слушал, лишь изредка хмыкая. Изуку, сидящий в кресле с книгой «Геройская этика», не прочитал за последние полчаса ни строчки. Всё его внимание было приковано к этому проклятому расстоянию между плечом Каччана и плечо Тодороки. Оно было нулевым. Абсолютный ноль. «Тодороки-кун просто помогает, это нормально, это по делу», — убеждал он себя. Но внутри поднималась глухая, липкая волна раздражения. Он хотел подойти, сесть между ними, разорвать этот контакт. Он хотел, чтобы Каччан слушал только его голос. Он сжал книгу так, что переплёт затрещал. — Деку-кун, ты чего книгу мучаешь? — хихикнула Мина, проходя мимо. Изуку вздрогнул, расслабил пальцы и залился краской. — Ой, простите, Мина-чан! Я зачитался. Бакуго, услышав это, поднял голову и на секунду встретился взглядом с Изуку. В зелёных глазах плескалась такая буря, что у Кацуки перехватило дыхание. Но длилось это мгновение. Изуку тут же моргнул, и буря исчезла, уступив место привычной, мягкой растерянности. — Пойду, наверное, к себе, — пробормотал Изуку, вставая. — Спокойной ночи. — Спокойной, Деку-кун! — хором ответили несколько голосов. Бакуго проводил его взглядом. «Что это было?» — пронеслось у него в голове. Ему показалось, или в глазах Деку действительно горел огонь? Нет, не тот геройский огонь, а что-то другое… что-то тёмное, жаркое и очень знакомое. То, что горело в нём самом каждый раз, когда кто-то подходил к Изуку слишком близко. Мысль эта, упав на благодатную почву, начала прорастать. Бакуго стал внимательнее. Он замечал мелочи, на которые раньше не обращал внимания. Как Изуку каждый раз находил предлог подойти именно в тот момент, когда кто-то из ребят (особенно Киришима или Каминари) слишком активно с ним, Бакуго, общались. Как его улыбка становилась чуть шире, чуть ярче, когда он "случайно" вклинивался в их разговор. Как его пальцы сжимались в кулаки, когда, например, на фестивале культуры какая-то девчонка из 1-Б попросила у Бакуго автограф и повисла на его руке. — Деку, иди сюда, сфоткаемся! — крикнул тогда Киришима, собирая всех. Изуку подбежал, но встал не рядом с Ураракой или Иидой, а с другой стороны от Бакуго, и его рука, никем не замеченная, легла на поясницу Кацуки. Жест был собственническим, но настолько быстрым и незаметным, что никто, кроме самого Бакуго, его не почувствовал. Изуку улыбался в камеру, как ангел. Бакуго почувствовал, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Это было не раздражение. Это был трепет. Азарт охотника, наконец-то увидевшего след скрывающейся добычи. Он решил проверить свою теорию. Эксперимент первый: спровоцировать. В один из вечеров Бакуго нарочно громко, так, чтобы Изуку слышал, сказал Киришиме: — Эй, Дерьмоволосый, идём ко мне в комнату, потасуем карты. Я задолбался учиться. — О! Давай! — обрадовался Киришима. — Я захвачу еды! Они поднялись наверх, оставив Изуку одного в гостиной с раскрытым учебником. Бакуго захлопнул дверь комнаты, но сам замер, прислушиваясь. Киришима что-то вещал про новую игру. Через пять минут раздался тихий стук. — Каччан? — голос Изуку был ровным. — Киришима-кун, простите, что отвлекаю. Тодороки-кун ищет тебя, говорит, что-то срочное насчёт дополнительных занятий по английскому с Яойрозу. Киришима вздохнул. — Ну блин. Ладно, Кацуки, потом доиграем. Пойду гляну, чего там Шото надо. Как только его шаги стихли, Изуку вошёл в комнату. Бакуго стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на него с хищной усмешкой. — Двумордый ищет Киришиму? Серьёзно? — спросил он. Изуку замер, его щёки вспыхнули. Он понял, что попался. — Я… ну, я подумал, что, возможно… у них там общее дело… — Ты выманил его, — перебил Бакуго, делая шаг вперёд. Голос его был низким и вибрирующим от сдерживаемого возбуждения. — Ты соврал, чтобы он ушёл. Чтобы остаться со мной одному. Изуку открыл рот, но не смог выдать ни звука. Он стоял, прижавшись спиной к двери, как кролик перед удавом. Его доброе лицо выражало панику. — Ты ревнуешь, — это был не вопрос. Это был утвердительный приговор, вынесенный с торжеством в голосе. — Ты ревнуешь меня ко всем, чёрт возьми. К Киришиме, к Каминари, даже к Тодороки. — Н-нет, что ты, Каччан, я просто… я забочусь о твоём личном пространстве, и Киришима-кун иногда бывает слишком навязчив, и я подумал, что будет лучше, если… — Заткнись, Деку, — Бакуго сократил расстояние между ними до нуля. Он упёрся ладонями в дверь по обе стороны от головы Изуку, загоняя его в ловушку. — Ты врёшь. И врёшь паршиво. Твои глаза тебя выдают. Изуку поднял на него взгляд. В них больше не было паники. Было что-то другое. Стыд, смешанный с отчаянием и… облегчением. Глубоко внутри, в самой глубине этих зелёных омутов, горел тот самый огонь, который Бакуго видел во время их битв. Холодный, расчётливый, собственнический огонь. — Прости, — выдохнул Изуку. — Я не хотел, чтобы ты узнал. Я старался быть хорошим, старался не давить, не ограничивать… Я знаю, какой я бываю в бою, и я боялся, что если ты увидишь это во мне, в обычной жизни… ты испугаешься. Решишь, что я такой же, как все, кто пытался тебя контролировать. Я хотел быть для тебя тем местом, где ты можешь быть собой, свободным. А сам я… я просто терпел. Бакуго слушал, и в его груди разрасталось что-то огромное и горячее. Это было не разочарование. Это было торжество пополам с нежностью. — Ты идиот, — хрипло сказал он. — Самый большой идиот из всех, кого я знаю. Он схватил Изуку за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты думаешь, я испугаюсь? Я, который готов взорвать любого, кто косо посмотрит в твою сторону? Я, который ненавидит, когда Круглолицая до тебя дотрагивается? Я, который каждый вечер, как последний псих, вспоминаю, кто и как с тобой сегодня общался? Изуку изумлённо распахнул глаза. — Ты думал, ты один такой собственник? — усмехнулся Бакуго, но в усмешке этой не было злости. — Я хотел, чтобы ты меня ревновал. Ждал этого. Думал, ну когда же этот тупой Деку хоть зуб покажет? А ты всё улыбался и гладил всех по головке. — Я… я не знал, — прошептал Изуку. — Я думал… ты просто злишься, что я твой, а не… — Ты мой, — перебил Кацуки, и это прозвучало как клятва. — А я твой. И я хочу, чтобы ты бесился, когда кто-то подходит ко мне. Хочу, чтобы ты сжимал кулаки и придумывал идиотские предлоги, лишь бы оттащить от меня какого-нибудь болвана. Понял? Изуку смотрел на него, и в его глазах медленно разгорался свет. Не тот мягкий, лучистый свет «Деку», а нечто более глубокое, интимное, предназначенное только для двоих. Он кивнул. — Понял, Каччан. — То-то же. Бакуго наклонился, чтобы поцеловать его, но на этот раз Изуку встретил его не с привычной робостью. Его руки вцепились в воротник футболки Бакуго и притянули к себе с силой, которой Кацуки от него не ожидал. Поцелуй вышел жадным, требовательным, почти агрессивным. В нём не было места нежности — в нём было место собственности, долго сдерживаемой и наконец-то выпущенной на свободу. — Если ты ещё раз позволишь Киришиме кормить себя с ложки, — прошептал Изуку, оторвавшись от его губ, и голос его звучал низко и бархатисто, — я сломаю ему руку. Бакуго замер, а потом расхохотался. Громко, искренне, запрокинув голову. Это было так неожиданно и так… правильно. — Вот оно, — выдохнул он, утыкаясь лбом в лоб Изуку. — Вот теперь я тебя вижу. С того вечера их отношения изменились. Внешне для одноклассников почти ничего не поменялось. Изуку по-прежнему был добр со всеми, помогал отстающим, улыбался Урараке и терпеливо выслушивал Ииду. Но теперь, когда кто-то подходил к Бакуго слишком близко или задерживал на нём взгляд дольше положенного, Изуку позволял себе маленькую вольность. Он мог просто подойти и встать рядом, чуть касаясь плечом. Мог положить руку на поясницу Кацуки, проходя мимо. Мог бросить на «нарушителя» спокойный, долгий взгляд, от которого у того по спине пробегал холодок, хотя Деку при этом продолжал мило улыбаться. Бакуго наслаждался этим. Он видел эти взгляды, чувствовал эти прикосновения, и внутри него всё ликовало. Это было его тайное оружие, его секрет. Его Деку, который для всех — воплощение доброты, а для него одного — тихий, но безжалостный собственник. Однажды на пляже, во время совместных учений с классом Б, к Бакуго подошёл Монома. С его вечной ухмылкой и язвительными комментариями. Он встал слишком близко, говоря что-то о превосходстве их класса. — О, Бакуго, ты сегодня прямо пышешь здоровьем. Небось, стараешься произвести впечатление на наших девчонок? — Монома хлопнул Кацуки по плечу. Не успел Бакуго и рта раскрыть, чтобы послать его куда подальше, как между ними буквально материализовался Мидория. Он возник так тихо и быстро, что Монома вздрогнул. — Монома-кун, привет! — Изуку сиял самой дружелюбной улыбкой. — Обсуждаете тактику? Каччан, Тодороки-кун звал нас разобрать совместные действия на песке. Пойдём? Он говорил это Бакуго, но его глаза на секунду скользнули по Мономе, и в этом взгляде не было ни капли дружелюбия. Это был взгляд хищника, оценивающего конкурента. Монома, не привыкший к такому от «всеобщего любимчика Мидории», опешил и непроизвольно отступил на шаг. — А… ну да, идите, — пробормотал он и поспешил ретироваться. Как только он отошёл на безопасное расстояние, Изуку повернулся к Бакуго, и его улыбка стала настоящей, тёплой. — Пойдём, Каччан. — Он взял его за руку и потянул за собой. Это было так естественно, что никто из проходящих мимо студентов даже не обратил внимания. Бакуго шёл за ним, чувствуя, как тепло от их сцепленных рук разливается по всему телу. — Ты его вырубил одним взглядом, — тихо сказал он, когда они отошли подальше. — Я даже не успел ничего сделать. Изуку оглянулся на него через плечо. Солнце играло в его зелёных волосах, делая их похожими на морскую волну. — Он прикоснулся к тебе, — просто ответил Изуку. — Я не люблю, когда к моему прикасаются чужие, Каччан. От этой фразы у Бакуго перехватило дыхание. Он резко остановился и развернул Изуку к себе лицом. — Деку, — выдохнул он. — Ты невозможен. И поцеловал его прямо там, на краю пляжа, под крики чаек и шум прибоя. Вдалеке кто-то из их класса удивлённо вскрикнул, но им уже не было никакого дела. Тайна, которую они так долго хранили, перестала быть тайной. И это было правильно. Киришима, стоящий по колено в воде, толкнул локтём Каминари. — Эй, смотри. Кажется, я знаю теперь, почему Мидория всегда так странно смотрел на меня, когда я обнимал Кацуки после удачных боёв. Каминари присвистнул. — Ну ни фига себе. Деку-то наш… тихоня. Урарака, стоявшая рядом с Иидой, почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Это были слёзы счастья за своего друга. Она улыбнулась и захлопала в ладоши, первой подавая знак остальным. — Это же так мило! — всхлипнула она. Тодороки, наблюдая за этой сценой с философским спокойствием, кивнул. — Это было неизбежно. Энтропия их отношений достигла критической точки. А на берегу двое мальчишек, которых связывала такая долгая и запутанная история, оторвались друг от друга и, держась за руки, пошли к остальным. Изуку всё ещё немного смущался, пряча раскрасневшееся лицо. Бакуго же, напротив, шёл с гордо поднятой головой, с вызовом оглядывая одноклассников, будто говорил: «Да, он мой. И что вы сделаете?». Вечером они сидели на крыше общежития. Город внизу сиял огнями, а над ними раскинулось бесконечное звёздное небо. Изуку сидел, обхватив колени руками, и смотрел на звёзды. Бакуго полулежал рядом, положив голову ему на колени. — Знаешь, чего я боялся больше всего? — тихо спросил Изуку, глядя на Полярную звезду. — Чего? — Что ты увидишь во мне ту тёмную сторону и решишь, что я такой же, как все. Что я пытаюсь запереть тебя в клетку. Бакуго хмыкнул. — Дурак. Клетка — это когда не пускают. А это… — Он протянул руку и коснулся щеки Изуку. — Это когда знаешь, что, даже если ты уйдёшь за тысячу километров, я приду и взорву всё вокруг, лишь бы вернуть тебя. И что ты сделаешь то же самое. Это не клетка. Это якорь. Изуку наклонился и поцеловал его в лоб. — Самый лучший якорь на свете, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, Каччан, как долго я ждал, чтобы перестать притворяться. — Представляю, — ответил Бакуго, закрывая глаза. — Я тоже ждал. Где-то внизу, в комнате общежития, Киришима громко спорил с Каминари о том, кто из них первый догадался об их отношениях. Айзава-сенсей, проходя мимо, только устало вздохнул и закатил глаза. Ещё одна головная боль. Но, глядя наверх, на два силуэта на крыше, он позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. В конце концов, даже у героев есть право на личное счастье. Особенно если это счастье выковано из таких противоречий, из такой долгой вражды, из такого нежелания признаться в собственных чувствах. Они всё ещё учились. Учились быть героями, учились быть командой, учились быть друг у друга. И у них впереди была целая жизнь, чтобы оттачивать это мастерство. Бакуго, задремавший на коленях у Изуку, вздрогнул во сне и сильнее прижался к нему. Изуку улыбнулся, глядя на звёзды. Ревность никуда не делась. Она просто перестала быть тайной, перестала быть ядом. Она стала искрой, которая зажигала их отношения, делала их живыми и настоящими. И теперь, когда Каминари в очередной раз хлопнет Каччана по плечу, Изуку просто подойдёт и, улыбаясь, скажет: «Каминари-кун, не мог бы ты быть чуть аккуратнее? Каччан сегодня устал на тренировке». И Каминари, поймав этот спокойный, глубокий взгляд зелёных глаз, тут же уберёт руки и извинится. Это было их новое равновесие. Без масок. Без страха. Просто они. Кацуки и Изуку. Взрыв и зелень. Ревность и нежность, сплетённые в один тугой, неразрывный узел. В комнате Изуку, на столе, среди тетрадей с анализом причуд и геройских боев, лежала небольшая, потрёпанная тетрадь. Та самая, которую он вёл с детства. На последней, чистой странице, сегодня вечером он вывел новую запись, сделанную дрожащей от счастья рукой: «Анализ причуды №13: Взрыв. Особые заметки: При долгом контакте с объектом (в данном случае, с Каччаном) причуда вызывает у наблюдателя непреодолимое желание защищать объект, заботиться о нём и… никому его не отдавать. Побочные эффекты: учащённое сердцебиение, чувство тепла в груди, непрекращающееся счастье. Примечание исследователя: Кажется, я наконец-то понял, что значит быть по-настоящему сильным. Это не когда ты можешь защитить всех. Это когда у тебя есть тот, кого ты хочешь защитить больше всего на свете. И кто хочет защитить тебя. Даже если он выражает это через крик и взрывы. Я люблю тебя, Каччан». И где-то в комнате этажом выше, Кацуки Бакуго, проснувшись посреди ночи от собственного храпа, первым делом потянулся к телефону. На экране светилось сообщение от Изуку: "Спи, взрывоголовый. Завтра тяжёлый день. Не храпи слишком громко, а то Киришима пожалуется. Люблю". Бакуго фыркнул, набирая ответ: "Сам не храпи, зелёный. И прекрати уже ревновать меня к этому красноволосому болвану. Он мне как брат. Ты меня любишь, понял? Только ты". Ответ пришёл мгновенно: "Знаю. И поэтому разрешаю ему иногда быть твоим братом. Но только иногда". Бакуго улыбнулся в темноту и, положив телефон на грудь, снова закрыл глаза. Ему снились зелёные луга и взрывы, превращающиеся в фейерверки. Это был хороший сон. Это был их сон.