Неважно

“Ты и дочь врага, ты сестра врага,

Ты жена врага и мать врага.

Это ничего, это ерунда,

Ты мне только тем и дорога“

— «Истерика» — Агата Кристи

— Нихрена я не понимаю, — в одном выдохе было лишь мальчишеское непонимание — Вот что я не так делаю? — Марат напоминал недовольного воробья, что насквозь промок под дождем — Все потому, что ты, Адидаска, придурок неотёсанный. — хмыкнул Бустер, отпивая чай из кружки — Бустер, совсем ахренел? Ты кого придурком назвал. — тут же встрепенулся Суворов, бросая хмурый и возмущенный взгляд на Игната — Оба угомонились, пока я вас не угомонил. — буркнул Игорь, разматывая эластичные бинты с кистей — Не, а что я не так сказал? Он же ж придурок. — развел руками Игнат — За базар сейчас ответишь. — Марат и в самом деле был уже готов разок прописать в фанеру Шпунько — Я кому, блять, сказал. — голос Грома зазвенел той самой сталью, которая была у отца, которую опасались многие       Игорь прикрыл глаза, мысленно посчитал до десяти, чтобы не врезать обоим.       К существованию Адидаса-младшего под боком Игорь начал привыкать. Не сказать, что ему он верил на сто процентов. Гром в целом как самому себе доверял только Игнату и сестре, но с Маратом общался как с неплохим знакомым. Бустер смог зарекомендовать Марата как нормального пацана, который своих не бросает и слово держит. И Игорь всегда держал в голове мысль: «Вот именно, что своих не бросает». Но к тому, что Альвина учила играть Суворова на гитаре Игорь не мог привыкнуть, как и свыкнуться с этой мыслью. Каждый раз, когда сестра уходила к нему, его тревога за девчонку просыпалась с особой силой. Игнату про это он тоже рассказывал, в принципе, как и про договор, что сестра учит Адидаса-младшего играть на гитаре, а тот со своей стороны делает все, чтобы на свет не всплыло, что она суперов ушатала. Бустер тогда лишь плечами пожал «баш на баш, все честно, слово он сдержит». Гром тогда вскипел, не понимая, почему друг так верит Суворову. Игнат всю внутреннюю кухню контор знал с детства, как и все правила, которые нарушать чревато для себя в первую очередь, как минимум за провинность пиздюлей получишь, как максимум — загасят, не просто отошьют, а именно загасят так, что даже чушпан будет смотреть, как на дерьмо. И Бустер объяснял, как все работает внутри. Хоть, Альвина и девочка, но с Маратом у них договор, к тому же за нее есть кому встать и кому предъявить, то есть в случае чего Игнат за нее может всегда впрячься, пусть с ним она и не ходит в привычном понимании.       Но даже слова лучшего друга не убеждали и не успокаивали полностью. Гром не был дураком и на зрение не жаловался. Он видел, что происходит на улицах. Знал, как могут обращаться с девочками. Неоднократно слышал обрывки разговоров отца и дяди Феди с коллегами, тихие шепотки в школьных коридорах и в раздевалках зала, где занимался карате. Знал, как девочку пацан мог затащить в машину и увезти подальше, где делал с ней все, что хотел, и не факт, что один. А потом такие девочки становились грязными, непригодными. Те парни, что совершали насилие над девочками, могли пустить слух, где его разнесут по всем улицам. И тут в их жизни появляется Адидас-младший, и Гром не понимал как ему на все это правильно реагировать. С одной стороны Игнат, знающий Марата достаточно, как и весь его этот «Универсам». И Суворов не производил впечатление того, кто может что-то подобное сделать. Подраться, вытрясти мелочь с ботаников, где-то нахулиганить — запросто. Но девочку тронуть не сможет. А с другой стороны, был вечно шепчущий голос, что нельзя никому доверять и подпускать незнакомца слишком близко, особенно к сестре. И призрачный процент доверия вызывало знание, что Марату нравится какая-то девчонка, за которой он бегает и пытается добиться ее расположения к себе.       И визит Марата был крайне неожиданным сегодня. Изначально должен был прийти только Игнат, а Суворова он встретил по дороге, ему нужно было о чем-то поговорить с Альвиной. — Вот смотрю я на тебя, Гром, выглядишь нормальным пацаном, че мотаться не начнешь? — в моменте поменял тему Марат, отпуская желание врезать Бустеру — А тебе какое дело? — фыркнул Игорь — Да так, интересно просто. — пожал плечами Суворов — Громыч у нас просто сыч. — хмыкнул Игнат, взъерошив свои волосы — Большие тусовки не переваривает. — Буст, ты сейчас от меня получишь. И поверь мне, будет больнее, чем от Адидаса. — предупреждающе буркнул парень, засовывая руки в карманы тренировочных штанов и приваливаясь плечом к выступу в проеме между кухней и гостиной — Ну в одного ты долго не протянешь. — подметил между делом Марат — А как будто в группировке ты долго протянешь? — с какой-то ироничной усмешкой уточнил Игорь — Пацаны своих не бросают. — уверенно ответил Адидас — И в случае чего и из ментовки вытащат, да? — продолжал Гром, усмехаясь — Надо будет — вытащат. — огрызнулся Марат, хмурясь — Пацаны, харе, правда. — вмешался Игнат — Игорь, нормальный пацан, Адидас. Просто другой. — Вижу, что нормальный. Но другой может и не увидеть. — Адидас, хватит. — Молчу. — буркнул тот, крутя в пальцах полупустую кружку       Гром лишь закатил глаза. Он даже не удивлялся, что в его окружении стало появляться больше группировщиков. На старом районе каждый второй был к кому-то, да и пришит, но Громов там никогда не трогали, опасались что-то делать детям майора, да и авторитет Игната вес имел достаточно хороший. Там, среди мелких контор, «Кассета» была самой большой и влиятельной, с ними опасались связываться, зная отбитость и жестокость некоторых старших. Игнату было лет одиннадцать, когда он пришился. Драться так, как умел Гром, Шпунько не умел. Он всегда бил по-грязному, инстинктивно, как обычно учила улица. И взяли его благодаря его находчивости, упертости и ожесточенности, которая появлялась во время драк. Игната могло в мгновение переклинить, и его приходилось оттаскивать, чтобы он кого-то не пришиб насмерть. Он тогда в свои одиннадцать сцепился с какими-то пацанами из «Жилки», что решили на чужом районе шпану покошмарить. Наткнулись на Игната, что не дал себя оставить ни с чем. Свидетелями драки стали старшие с «Кассеты», что разогнали чужаков и потом обратили внимание на Игната. Посмотрели на него, увидели на что способен и решили, что такой кадр лучше пусть будет в их рядах, чем достанется соседям. Подтянули его в дела конторы быстро, погоняло дали Бустер за крепость, находчивость и ловкость рук. Игнат и Грома пытался подтянуть в свои дела, его также и другие старшие подмечали на соревнованиях и тренировках. Но Игоря это никогда не привлекало, ему было глубоко фиолетово на все эти конторы с их правилами и понятиями. — Удивительно, что вы тут не передрались. Ваши споры сквозь шум воды было слышно. — подала голос Альвина       Все трое обернулись на девушку, что стояла в гостиной и промакивала влажные после душа волосы. На ней были растянутые домашние спортивные штаны темного цвета, вытянутый в локтях и горле свободный черный свитер с какими-то непонятными узорами геометрических фигур, под которым виднелся ворот темно-зеленой футболки. Она перекинула влажное полотенце через веревку, натянутую между колонн, оставляя сушиться, и прошла на кухню. Она немного поморщилась, когда боль в ушибленном бедре и локте дали о себе знать. — Ты сестру сам когда-нибудь ухайдокаешь. — произнес Игнат, приподняв брови — Не дождешься, я живучая тварь. — буркнула Альвина, дергая носом и ладонью проверяя температуру чайника — Группироваться вовремя надо, а не в последний момент. Скажи спасибо, что я хоть успел тебе немного падение смягчить. — закатывая глаза, подначивал сестру Гром       Перед приходом Бустера и Адидаса-младшего двойняшки тренировались и отрабатывали технику друг на друге. Игорь бросил девчонку через бедро, та не сразу среагировала, и начала группироваться только перед встречей с полом. Гром вложил хоть и половину силы, но удар все равно обещал быть оглушающим для спины. — Ты с ней в полную силу? — Суворов с удивлением и неверием посмотрел на парня — А как иначе? — заметив замешательство Марата, подыграл Игорь, делая максимально серьезное и невозмутимое выражение лица — Она же девочка! — тут же возмутился Марат — Адидас, напомню, что эта девочка уебала твоих суперов. Турбо бедный только недавно начал без боли жевать на стороне, куда она прописала. И это неизвестно, что у Зимы сейчас на ребрах происходит. — напомнил Игнат — Там синяк как две мои ладони, и только сейчас желтеть начал. — ответил Марат и тут же поежился, вспомнив, когда увидел смачный след на ребрах Зимы в качалке. Вахит тогда спарринговался с кем-то из своего возраста — Ну вот, видишь. — ухмыльнулся Гром — А вообще, ты сам подумай, как я могу с сестрой в полную силу вставать? Если б я с ней на серьезке, то она б у меня вся сине-фиолетовая ходила.       Суворов медленно перевел взгляд с Игоря на Альвину. — Ладно, Суворов, ты по делу или по гитаре соскучился? — Альвина дернула одним из уголков губ в кошачьей полуухмылке — По делу. — Что с Айгуль на сей раз? — Гром вздохнула с небольшой обреченностью, заваривая себе черный кофе без сахара — Как ты поняла, что про нее? — буркнул парень — У тебя на лице написано. — пожала плечами Гром — И вчера ты должен был пойти с ней гулять, но вместо этого ты позвал меня гитарой заниматься, следовательно гулять вы не пошли, а из этого вытекает два вывода. Первый — она не смогла. Второй — она обиделась. И я больше склоняюсь ко второму варианту. — спокойно рассудила девчонка — Угорек, пошли. Мы тут явно лишние. — Бустер тактично увел Грома за собой из кухни, понимая, что они двое тут лишние — Ладно, Гром, ты права. — Суворов поднял руки в жесте сдачи — А я всегда права. — довольно ответила она, садясь напротив с кружкой кофе       Марат ничего не ответил, лишь сузил глаза, усмехаясь в ответ. — Ладно, давай рассказывай, что случилось. — девушка чуть наклонилась вперед, смотря на парня — Да рассказывать нечего, — выдохнул Суворов — Нас же ж, когда в ментовку загребли и до вечера держали, я с Айгуль встретиться должен был, — начал Марат, поджимая губы — Я ей звонил, а она меня даже слушать не захотела. На следующий день я утром к ее дому пришел, чтобы проводить до школы и поговорить, ситуацию всю про драку рассказал, а она вид делала, будто меня вообще нет. А вчера пришел к ее музыкалке, ну думаю, может, остыла, нормально все и гулять пойдем, как договаривались, а она мне: «все уже думать начинают, что я с тәртипсез хожу». И она даже слушать ничего не хочет про драку, про ментовку, про то, что тебя с Пальто могли забить. — с досадой закончил он — М-да, уж… — только и смогла выдать Гром — Ситуация.       Альвина быстро облизнула пересохшие губы и прикусила губу, чуть прищуривая глаза. Гром анализировала слова, сказанные Маратом. И почему-то ей становилось обидно за Суворова. Она видела, как Марат старался. И на гитаре учился играть только из-за Айгуль, а сам Вове говорил, что для общего развития. Жвачки ей с вкладышами таскал, а когда появлялось побольше карманных денег, то и пирожные ей носил. Когда темнело, то до дома провожал с музыкалки. Конечно, Адидас местами и был раздолбаем, но был им в хорошем плане. И дураком по уши влюбленным тоже был. — Маратик, без обид. Но поведение на уровне класса пятого. Обычно взрослые люди не играют в молчанку, и разговаривают, когда в отношениях начинаются недопонимания. — сделала свой вывод Гром — Не маленькие уже, чтобы играть, по семнадцать лет, скоро экзамены сдавать и во взрослую жизнь выходить.       Марат совсем сник, уставившись в ажурную скатерть из клеенки на столе. Он бессмысленно рассматривал узор. Гром тяжело вздохнула, смотря на парня. Испытала непонятный укол вины, будто начала добивать какие-то крупицы надежды. — Что делать? — почти беспомощно спросил Марат, не поднимая глаз — Марат, прости, тут в делах амурных я не советчик. — покачала головой Гром, слабо улыбаясь. Но улыбка получилась грустной       Гром бы и рада помочь, что-то посоветовать и подсказать. Но как она могла это сделать, если сама никогда не влюблялась и не знала, как это, когда внутри все замирает и трепещет только одного взгляда или касания за руку от человека, который тебе нравится. Не знала, что такое считать мгновения до следующей встречи и желать, чтобы время замедлялось, когда ты рядом с любимым. И терзания Марата не были ей понятны. Что она могла ему сказать? Чтобы он послал ее с ее эмоциональными качелями и забил, потому что такая девчонка не пара и он найдет лучше? С одной стороны, она могла, так сказать, высказать свое мнение. Но, с другой стороны, она видела, как Марат относится к ней, что испытывает, и ей казалось кощунством разрушать его чувства. — Но ты же книжки свои читаешь. — с досадой огрызнулся Суворов — Вон ты своего Булгакова уже до дыр затерла, по какому кругу уже перечитываешь? — Ну и? — фыркнула Альвина — Что там у твоего Мастера с Маргаритой этой? — буркнул Марат — Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила. Так что заседание не состоится. — прискорбно выдохнула она на последнем предложении, покачав головой — И к чему ты это? — нахмурился Марат — А к тому, что бедный Берлиоз из-за этого голову потерял. А потом люди везут его в морг, и думают «а голова где?». — Альвина до последнего пыталась держать серьезное выражение лица, но увидев обиженный взгляд Марата и прокрутив свои же слова в голове, громко заливисто рассмеялась — Смеешься так, будто стекло натирают. — буркнул Марат, чем вызвал более бурный смех у Альвины — Иногда я сомневаюсь в твоей адекватности. — настороженно с проблесками мальчишеского озорства скривился Суворов — Ты же не просто так про эту херню сказала? И что там у твоего Мастера с Маргаритой было? — Погоди, Маратик, — Альвина хрипло всхлипнула и после шмыгнула носом, пытаясь взять себя в руки — Я это к тому, что у каждого действия есть свои последствия. Все предопределено, — пожала плечами Альвина — Ну, как тут, если бы Аннушка не разлила масло, то Берлиоз бы дошел на свое литературное заседание. — То есть, наши с Айгуль поступки влияют друг на друга. — хмуро уточнил Марат — Ну а ты как хотел, чучело мое хорошее? — фыркнула Гром — Естественно. Ты непонятно где пропадаешь, она обижается, потом ты пытаешься поговорить, она игнорит. Ну а Мастер и Маргарита… — она призадумалась — Любовь до гроба. — Как до гроба? — удивленно приподнял брови Марат — Все ж говорят, что это история сильной любви. — Сразу видно, что не читал. — закатила глаза Альвина — У Мастера с Маргаритой не было жили они долго и счастливо и умерли в один день, у них было умерли в один день и счастье рядом друг с другом нашли в вечном покое. — Как? — еще более удивленно выдал Адидас, чем вызвал фырканье у Альвины — А это тебе дополнительное домашнее задание, прочитать и узнать, почему Мастер и Маргарита при жизни были несчастны. А с Айгуль… — Альвина замолчала, обдумывая — Если это и правда любовь с двух сторон, то в конечном счете будете месте, если игра, то один из вас будет страдать всю жизнь. И что еще могу сказать, просто поговори с ней прямо, объясни свои чувства, намерения. Выведи ее на разговор, заставь с собой поговорить, а там уже решай не только сердцем, но и мозгами, они не просто так тебе даны.

***

      От разговора с Альвиной легче не стало. Стало только больше непонятнее и тяжелее. Суворов по заснеженной улице шел быстро, едва не бежал. Снег валил всю ночь и весь день, укутывая уже притоптанный и посеревший снег новым пушистым одеялом. Он попадал в глаза, ноздри и за ворот расстегнутой куртке.       С появлением Громов жизнь поменялась. Не то чтобы кардинально, но иногда выходки младшей из двойняшек выбивали из колеи. Адидас-младший, даже сначала подумал, что эта девчонка матрешка и мотается в какой-то бабской конторе, которых в городе было существенно меньше пацанских. Или ходит с каким-то опасным авторитетом, поэтому и позволяет себе так вести себя. Но Альвина ни с кем не была, одиночка, которую старились не трогать из-за Бустера. А она не боялась, как ему казалось, никого и ничего. И в какой-то степени Вова прав, когда говорил, что она с их душой. И у Суворова она вызывала уважение, но больше — удивление.       И слова старшего брата «присмотрись к рыжей» вызывали у него глухое раздражение и желание сорваться. Но Марат сдерживался, он уважал брата. И несмотря на кровное родство, как ни крути Адидас-старший был при пацанах его старшим, и он должен соблюдать субординацию.       В голове два образа. Айгуль и Альвина. Они были кардинально разными и непохожими ни на кого. Его Айгуль была кроткой, нежной, осторожной и аккуратной. Она была домашней девочкой, которая боялась лишний раз ослушаться родителей, иной раз отказывалась идти с ним на дискотеку, потому что поздно, не отпустят, а сбегу — родители ругаться будут, и мне нужно готовиться к урокам и заниматься. Она не огрызнется. Только в самых крайних случаях, и далеко не каждому она осмелиться ответить грубо. Она переживала за свою учебу. И за чужое мнение она тоже переживала. Что люди подумают? А Марат никак понять не мог, какая разница, если им вдвоем будет хорошо! Айгуль если улыбалась или смеялась, то делала это смущенно, робко, звонко и нежно. А Альвине было все равно на чужое мнение, на то, кто и что подумает о ней. Она могла сбежать с уроков. Она курила вместе с ним. И разговаривала достаточно развязно, не брезгуя выражениями, некоторых слов он даже от своих пацанов не слышал. Альвина не боялась кому-то что-то высказать, более того она могла пустить в ход кулаки и отстоять себя. И ее грубые гитарные риффы и абсурдный мистический декаданс «Агаты Кристи» были ему намного понятнее, чем нежные минорные звучания скрипки Айгуль. Но Марат ни за что не променяет свою нежную Айгуль на дикую Гром.       Айгуль была любовью, тем самым прекрасным и нежным первым чувством, от которого внутри все замирало и дрожало приятной тревогой. А с Альвиной было все просто и понятно, даже когда она говорила как-то философски. И ему не надо было просто, ему надо было непонятно. Гром была как свой пацан, с которым можно было обсудить вещей намного больше, чем с Вовой или Пальто. И она не осудит, не скажет, что не на пацанские темы он рассуждает.       Дворы Казани все похожи друг на друга, и если ты тут не живешь, то может создаться ощущение, что ты ходишь кругами. Пожалуй, все спальные районы во всех регионах были сделаны подкопирку. В одном дворе мальчишки играли в футбол, громко перекрикиваясь и подначивая друг друга, в другом катались на ледяных горках и спорили, чья сейчас очередь скатываться. Это выглядело более чем нормально, даже не скажешь, что многие из этих десятилетних мальчишек уже были пришиты к кому-то, а ребята постарше совершали набеги на соседей из-за очередного конфликта или просто сделать «с добрым утром», чтобы не расслаблялись.       Марат сидел на скамейке у подъезда Айгуль. Курил уже вторую, надеясь, что не опоздал. Кончики пальцев на холоде начинали отказывать и слушались плохо, плотный горький дым при каждом порыве ветра попадал в глаза, и Суворов часто моргал и жмурился, чтобы убрать резь.       Она вышла минут через пять. Выпорхнула из подъезда быстро и легко, почти бесшумно. Голова поднята как-то по гордому, прямая спина. Она даже не взглянула в его сторону, лишь сильнее стиснула в пальцах ручку кейса со скрипкой. — Айгуль! — окликнул Марат, тут же подрываясь с места и следуя за девушкой — Айгуль. — он нагнал ее, взял за плечо осторожно, без резкости, оставляя ей право оставить его ладонь или сбросить — Чего тебе? — отстраненно поинтересовалась она, чуть сводя брови к переносице и оборачиваясь на парня — Я это.., — замялся он, становясь тут же каким-то неловким и почти обычным мальчишкой — Я тебе перемячи принес. Ты же после школы, наверное, не успела пообедать. И ты, вроде, должна любить. — он из сумки достал пакет с теплыми свежими перемячами, что купил в пекарне по дороге       Айгуль посмотрела сначала внимательно на Марата затем на пакет, и снова подняла глаза на парня. Он утерял весь самодовольный вид. Глаза темные карие блестели надеждой и наивностью, как у ребенка. Короткие волосы чуть растрепаны. Ссадина после драки почти сошла, а вот костяшки продолжали заживать и раны на них выглядели ярко. — Сегодня суббота, какая школа? — Ахмерова едва уловимо закатила глаза — И вообще, никому я ничего не должна. — с беззлобной надменностью заявила она — Смело. — кивнул Адидас на последнюю фразу       Суворов почувствовал неприятный укол под ребрами. Он не злился. Это была досада. Он знал, что перемячи она любила. И не понимал ради чего она все это сейчас разыгрывает, почему они не могут просто поговорить?       Марат смотрел на нее, и чувствовал себя провинившимся щенком, что было вообще для него не свойственно. Иногда он злился на себя за это, вел себя, как чушпан. Но он был просто сильно влюблен. И смотря на эту девчонку, он забывал обо всем.       Айгуль напоминала ему одновременно ангела и фарфоровую куклу, одну из тех, которые он видел далеко в детстве, когда их с классом водили в музей. Ее лицо было почти детским и нежным, без острых черт. Светлые пшеничные волосы ложились на плечи и спускались до лопаток, часть непослушных прядей выбивались и завивались на концах, обрамляя скулы, от них не спасал даже синий ободок. Ее розовые губы, блестящие от блеска, были чуть поджаты в смеси недовольства и почти незаметной обиды. Большие голубые глаза, обрамленные пушистыми темными ресницами. И что самое главное в ее глазах были столько чистоты, даже какой-то светлой наивность, будто она не замечала тех бед и ужасов, что творились вокруг нее. Именно в них он и влюбился. Такой чистотой и наивностью Гром не могла похвастаться, в ее глазах было столько мутной пустоты, за которой стоит опасная буря. — Бери. — настаивал на своем Марат, продолжая протягивать ей пакет с выпечкой — Зачем ты это все делаешь? — спросила Айгуль, и Марат действительно не понял, она правда не понимает или хочет в очередной раз услышать одно и тоже? — Потому что, я хочу тебе приятно сделать. — тихо буркнул Марат — Спасибо.       Впервые за эти минуты она улыбнулась, слабо, но искренне. Она взяла пакет из его рук. — Мне в музыкалку. — тихо произнесла Айгуль — Знаю. Я провожу. — улыбнулся Суворов       Он протянул ей руку. Айгуль, чуть поколебавшись, осторожно обхватила его за локоть рукой. И они пошли по тротуару неспеша. Оба молчали, каждый думал о своем.       Даже когда между ними не было «ссор» и молчанок, они не виделись так часто, как хотелось бы. Марат знал, что девочка усиленно готовиться к экзаменам в школе и музыкалке. И она не знала, куда хотела поступить. Музыкальная консерватория? Там она себя не видела. И скрипкой ей перестало нравиться заниматься еще года два назад, но родителям сказать не могла об этом, потому что инструмент дорогой, потому что они слишком много денег вложили в ее музыку, и это было бы неуважением, ведь они же так старались для ее разностороннего развития. И родители хотели, чтобы она поступила в педагогический, аргументируя это направление большими возможностями в будущем. И родители также мечтали, чтобы их девочка стала участницей комсомола. — Ты сегодня молчаливая. — произнес Адидас — Я всегда молчаливая. — отстраненно ответила Айгуль, даже не глянув на парня, будто она говорила сама с собой — Сегодня особенно. — заметил Марат — А сам-то? Сам будто не тут. — парировала Ахмерова — Думаю. — О чем? — она посмотрела на Суворова — Опять о пацанах? Что у вас там на этот раз происходит? — О другом. О разном. — Адидас ответил неохотно, подбирая каждое слово       Вот как ей объяснить, что он не понимает, что происходит между ними? Почему она с ним играет в горячо-холодно. А Гром, у которой он хотел получить девчачий совет, потому что девочки в отношениях и романтике больше смыслят, загрузила его еще больше, с этими своими Мастером и Маргаритой. И еще каким-то Берлиозом, который голову потерял из-за Аннушки, причем в самом неромантичном виде. — Например? — не унималась Айгуль, и Марат почувствовал ту самую незаметную, но ощутимую ноту раздражения в голосе девчонки, после которой начинались какие-то подозрения и обвинения — О школе, о том, что дальше делать. У нас еще с пацанами не все спокойно из-за Анубиса... — О рыжей? — это вырвалось быстрее, чем Ахмерова успела подумать, но было поздно, и она почему-то не жалела       Адидас тут же остановился. Он с непонятной смесью искреннего негодования и обиды посмотрел на девушку. — А что ты так смотришь? — она вздернула свой маленький аккуратненький носик — Все знают, что она с Искандером подралась и ты впрягся за нее. — она хмуро смотрела на Суворова с осуждением — Ты вечно где-то пропадаешь, то пацаны, то сборы, то теперь какая-то рыжая появилась. Марат, что происходит? Знаешь ли, слухи во все стороны работают, и уже в нашей школе шепчутся, что ты с ней из школы и в школу ходишь. — Айгуль, — начал Марат, смотря исподлобья. Его взгляд не злой, скорее сосредоточенный и серьезный — Эта рыжая, Альвина Гром, моя одноклассница. Она увидела, как Искандер на Андрея наезжает со своими шестерками, она не смогла пройти мимо. И я тоже не смог пройти. Или мне надо было позволить им забить Андрея с Гром до смерти? — он видел, как бравада с лица Айгуль пропадает — Она подруга Бустера и сестра Игоря. — Ты не говорил, что у вас пополнение в «Универсаме». — ответила Айгуль — А он с нами и не мотается. Но он при пацанах мотается, его не трогают, потому что он ровный пацан. — Ну а рыжая с кем ходит? — Ни с кем. Но она, как и брат, при пацанах. Они с Бустером с детства дружат. — А ты с ней? — Дружу. — уверенно ответил Адидас — Она как пацан, только в теле девчонки. Она чем-то на твою Юльку похожа, такая же оторва. Таких обычно матрешками называют, они обычно в бабские конторы сбиваются. Я бы с такой не стал встречаться. Тем более, что у меня есть ты и я тебя не променяю ни на кого. — Прости, просто я переживаю. — вздохнула Айгуль, опуская взгляд в землю       У ворот музыкальной школы Ахмерову уже ждала Юля Пчелкина. Лучшая подружка, такая непохожая на правильную Айгуль. Юля была дочерью весьма знаменитого журналиста Валерия Евгеньевича Пчелкина, что работал главным редактором в газете «Вечерняя Казань», и писал резонансные и компрометирующие статьи, за которые его многие ненавидели. Но больше его ненавидели за то, что он вел свои расследования, собирая улики и факты, охотно работал с ментами, и помогал им в обмен на интервью с преступником. Он был наглым в своей работе, упертым, с обостренным чувством справедливости и той самой харизмой, которая всегда помогала ему в работе. Он был мастером перевоплощений, когда нужно было проникнуть на мероприятие, он знал кого можно подкупить, чтобы получить необходимую информацию. И Юлька была в отца, даже хуже. Напористая, наглая, умело пользующаяся своей милой внешностью и умением флиртовать, до безумия смелая и дикая она шла по стопам отца, и уже пробовала писать статьи, которые попадали в школьные газеты и подростковые журналы. Но многие статьи не пропускали по цензуре и из-за жесткого прямолинейного слога, как у отца, потому что не по возрасту писать такие статьи в журналы, которые листают дети.       Пчелкина была высокой и стройной девчонкой, на которую заглядывались многие парни, и которых она умело осаживала. Волосы выкрашены в ярко-красный, за что первое время учителя и завучи ей выговаривали, но она лишь колко отвечала и отмахивалась. Прическа под каре, которое было уложено, но все равно смотрелось намного небрежно. Отец из Москвы и Ленинграда часто привозил ей дефицитные вещи, которых в Казани попросту не найти. И многие девчонки завидовали Пчелкиной. И у Юли, кроме Айгуль, верных и близких подруг не было. И Марат не понимал, как эти два полюса вообще сошлись. И даже пару раз успел подумать, а может, если Альвину познакомить с Айгуль, то они подружатся?

***

— Ну и как, поговорили? — почти отстраненно спрашивает Вахит, поглядывая по сторонам       Пацанов в качалке было раз-два и обчелся. Скорлупа на коробке сейчас гоняли футбол, старшие возраста где-то шатались по своим делам. — Поговорили. — буркнул Валера, делая очередной подход на бабочке       Майка прилипла к крепкой груди, вены на руках стали заметнее, кучерявая челка прилипала ко лбу. Турбо дышал тяжело. — Сворачивайся давай, а то сейчас перенапряжешься и лопнешь, а мне одному мелочь гонять не в кайф. — насмешливо произнес Зима, усмехаясь краешком губ совсем незаметно — Рассказывай лучше, к чему пришли? Она твой рыжий демон? — знакомая издевка сквозила в голосе друга — Зима, блять, я тебе сейчас пизды дам. — тихо рявкнул Валера — Будешь ходить потом вместо фонаря светить. Не она это была тогда. — его голос стал еще тише, чтоб точно никто не услышал       Турбо закончил мучать тренажер. Наклонился вперед, упираясь локтями в колени. — А я тебе говорил, а ты вцепился в нее. А может, все же твой рыжий демон, но другой масти? — не унимался Зима — Не мой рыжий демон. — выдохнул Валера, бросая предупреждающий взгляд на того — Ну-ну, — хмыкнул Зималетдинов — Зима, — Туркин не сдерживается, подрывается на ноги и привлекает ненужное внимание пары-тройки пацанов, что тут же повернулись на суперов — Че уставились, занимались своими делами, вот и занимайтесь дальше, — бросает грубо       Пацаны спешно возвращаются к своим делам, кто к тренировке, кто к затачиванию лезвия, кто просто отводит взгляд, рассматривая трещинки в бетонных стенах. — Ты бы так не реагировал, если внимания не хочет. — подмечает Вахит       Валера садится обратно, стискивая зубы и несколько раз сжимает и разжимает кулаки. С того вечера в подворотне он стал более взвинченный, раздраженный и вспыльчивый, теперь скорлупе стало доставаться сильнее, даже по незначительным пустякам Турбо мог рявкнуть и отвесить смачный подзатыльник, а про косяки покрупнее лучше промолчать. А потом эта рыжая Гром, на которую он решил всех собак спустить, и ее объявить тем бесхозным чушпаном.       А Зима никак не верил, что девчонка могла ударить. Да и Валера убедился в этом, когда провожал девочку до дома. Она могла ударить, умела и знала технику, но отправить в нокаут сразу двоих парней, как Зима и Турбо — точно нет.       И Зима еще видел, что девчонка зацепила его не просто как подозреваемая, а как что-то неизведанное. Он неоднократно тыкал в это друга, на что тот почти сразу уходил в глухое раздражение, что только подтверждало его догадки. И это по-доброму забавило Вахита. Возле них девочки вились всегда, глазами стреляли и невинно хлопали, на дискачах повод искали подойти и старательно обращали на себя внимание. Но к Турбо всегда внимания было больше, его опасность и резкость были магнитом. И Валера иногда пользовался этим вниманием к своей персоне, когда хотелось просто отключить голову на время и почувствовать что-то приятное, хотя бы на ночь. И многие девочки это понимали, когда соглашались на такое, но казалось, что они и такому рады. Конечно, ни девчонки, с которыми Турбо мог провести ночь, ни сам Валера не распространялись об этом. Все ведь обоюдно было, всем все понравилось и мирно разошлись, зачем девчонке просто так жизнь портить?       Но Гром была из другого теста. Она не пыталась понравиться, она смотрела на него раненым злым волчонком. И интерес вызывала. И тянуло его к ней. Но Туркин отчего-то не хотел себе в этом признаваться. Он почти ничего не знает о ней. И скрытная она. Как бы она не скрывала что-то серьезное, из-за чего потом можно встрять и в лучшем случае получить пиздюлей от Адидаса с Кащеем, а в худшем потерять авторитет, что равносильно отшиву. — Ладно, Валерк, рассказывай, че было-то? — снова начал расспрашивать Зима — Ничего. Просто поговорили. — ответил Валера, подхватив пачку сигарет, что лежала на большой деревянной коробке рядом — Просто, — передразнил Вахит, фыркнув — А че ты от меня услышать хочешь? — тихо шикнул он — За Искандера спросил, которого она отметелила. Призналась. Спросил смогла бы она меня уебать. А она мне, прикинь, говорит, типа, Искандера любой пиздюк ушатать может, если смелости наберется, а тебя, говорит, не смогла, скорее ты мне шею б свернул. — Валера чиркает спичкой и закуривает — И в чем она не права? — хмыкнул с удовольствием Зима, принимая пачку сигарет — В том-то и дело, что права… — глухо ответил Турбо, взъерошив волосы — Девчонка-то не промах, а, Турбо? — с подначкой протянул парень, в темных глазах заплясали опасные искры — Чего думаешь? За себя постоит, спуску не даст и при этом умная, смышлёная, редкость же. — Не начинай, а? — устало буркнул Турбо — А я чего? Я вообще ничего. Прямо говорю, что загляденье, а не девчонка. — Зима, блять, мы должным образом о ней нихуя не знаем. Вдруг она какая-то с историей мутной, а потом за нее отвечай. — Так узнай. — невозмутимо пожал плечами Зималетдинов — Жалко будет, если она чистая по всем фронтам и пропадет где-то.       Валера лишь тяжко выдохнул дым в сторону, поджимая губы. Вообще, непринято было среди пацанов девочек обсуждать, считалось, что в конторе должны быть дела на первом месте, но тем не менее пацанам это не мешало. Если тихо и лишний никто не палит разговор, значит все четко. А у Валеры с Вахитом путь особый, они чего только не обсуждали за годы дружбы, и девчонки были самим собой разумеющимся, конечно, в рамках разумного, никто никогда не распространялся, как он ходил к девочке «чай пить» после очередной дискотеки в Доме культуры.       А что он знал о Гром? Ни с кем не ходит и никогда не ходила, она чистая и непорченая, тут за нее Бустер поручился, а Игнатка никогда не поручается за непойми кого. Умная, но не идет на золотую медаль. Музыку и литературу любит, значит начитанная. Видно, что самостоятельной рано стала, отчего даже грустно было. Не была плаксивой, истеричной и изнеженной, явно не из робкого десятка, в оиличие многих девчонок. Брат, по словам Бустера, нормальный и ровный пацан, не мотается ни с кем, карате занимается, чемпион в своих категориях. А это добавляет порядочности Альвине, потому что брат по правилу должен за сестрой смотреть, это прямая обязанность, а с братом-спортсменом, у которого жесткая дисциплина, не забалуешь сильно и не пойдешь по грязной дорожке. И отец их, по словам уже самой Альвины, спортсмен в прошлом, двойняшек тренирует, а это дополнительная дисциплина. И Туркин сам видел Грома, когда с Зимой скорлупу свою забирали, с таким батей тем более не уйдешь, куда не просят. Но сейчас отец и вызывал больше вопросов и подозрений, от которых воротило.

***

      Спокойный день перетек в тревожный темный вечер. Альвина дома осталась одна. После ухода Марата днем, чуть позже Игорь ушел вместе с Игнатом. Брат с Бустером и ее звали с собой, но девчонка ушла в отказ, когда те поняли, что бесполезно уговаривать, ушли, оставляя ей личное пространство и возможность присоединиться позже, если захочет. Отец пришел домой ближе к семи часам вечера, но надолго не задержался. Он успел сходить в душ, и Смирнов с Прокопенко снова вытянули его на работу. Анубис снова вырезал какую-то группировку на западе города.       Игоря можно было сегодня не ждать. Бустер выменял себе новый картридж для денди, и они планировали всю ночь зарубиться в игру. За последние пару часов Гром позвонил уже пять раз, интересуясь делами и состоянием сестры. Девчонка отвечала базовое «все нормально», и, как ей показалось, Игорь не поверил, но не стал давить. Игорь знал по себе, что иногда хочется побыть в одиночестве, и разобрать свои же мысли, что не давали покоя.       Но эта забота брата и его переживания делали периодически неприятно. Альвина иногда чувствовала вину, потому что за нее переживали больше, чем за Игоря, и сам Гром переживал за сестру больше, чем за себя. Виноватой чувствовала, потому что все Игорю с детства твердили «береги сестру», и он это бремя нес, никогда не жалуясь. Он собственноручно и закинул на себя этот крест.       Альвина чувствовала себя отвратительно. Она честно пыталась написать эссе по истории, написать анализ пьесы Горького «На дне». Но как только она начинала вчитываться в текст, буквы складывались в слова, но до нее не доходил смысл прочитанных строк, она одну и ту же строчку читала по несколько раз, пытаясь уловить ниточку связи, но слышала только набор бессмысленных звуков. Голова ощущалась чем-то тяжелым, виски сдавливало в тиски, и она постоянно терла лицо, будто пытаясь стереть это марево. Но ничего не помогало, она через десять минут откинулась на спинку стула, закидывая голову назад. Она смотрела в чуть посеревший потолок комнаты.       Впервые за долгое время внутри было тихо. Но это была неприятная тишина, когда после долгого дня перестаешь слышать чужие голоса и жужжащий рой собственных мыслей. Это была вязкая трясина, делающая каждую клеточку тела неподъемной.       Гром, чуть пошатнувшись, встала со стула и вышла из комнаты. Интуитивно через тёмную гостиную прошла до кухни, и щелкнула выключателем. На секунду зажмурилась, потому что свет неприятно ударил по глазам.       Альвина зажгла конфорку на газовой плите и поставила чайник. Она села на стул, поджав ноги к груди. Покосилась на пачку сигарет, лежавшую на столе. Пальцы почти коснулись ее, но Гром скривилась и передумала. Слабость разливалась глубоко в мышцах. Когда чайник засвистел, Альвина выключила газ и заварила чай. В кружку бросила несколько ложек сахара. Вообще она ненавидела сахар в чае и кофе, но иногда приходилось, когда организм требовал энергии, а мозг голодал и обычная еда вставала комом в горле. Девчонка обхватила кружку ладонями, грея пальцы. Ее силуэт отражался в залитом кухонном свете окне. Волосы собраны в одну косу, из которой выбивались пряди, делая ее совсем растрепанной. На ней широкие домашние штаны, вытянутые в коленях, и свободная темно-серая футболка.       Она привыкла носить свободные вещи, большинство ее гардероба — футболки, кофты и свитера — были куплены в мужском отделе, часть она таскала у Игоря или отец отдавал ей что-то из своего. Так было комфортнее и появлялось призрачное ощущение безопасности. В старой школе парни из классов выше начинали бросать взгляды на Гром, когда ей было тринадцать. На улице, проходя мимо пацанов, она чувствовала липкие взгляды и слышала оклики, которые усердно игнорировала. Девочки тогда только начинали взрослеть, теряя угловатость и приобретая более привлекательные очертания. И Альвина отличилась среди девочек в классе. Пока остальные девочки не могли похвастаться выраженными талией и бедрами, у Альвины была более тонкая талия, более округлые бедра. Тетя Лена называла ее фигуру «вкусной», но для девочки это звучало укором, нежели комплиментом. Она прятала тело под мешковатой одеждой, чтобы избегать чужих глаз и слов, но это мало спасало, просто потому что она девочка.       «Если захотят, то и одежду снимут, и возьмут» — это были чьи-то чужие мерзкие слова, какого-то пацана из старших классов в старой школе, которые въелись в память и теперь всегда напоминали о ее положении в этом мире.       Альвина вместе с кружкой вернулась в комнату. Поставила ее на прикроватную тумбочку и села на кровать, перед этим взяв со стола свой альбом с карандашом. Она легла, поудобнее подложив подушку повыше и расположив альбом на ногах, согнутые в коленках. Карандаш мягко скользил по белому листу, приятно шурша. Она не рисовала что-то конкретное, больше схематично. Гром выводила стебли и листья красной паучьей лилии, стрекоз и мотыльков вокруг них, парящие лепестки. Рисование было подобно медитации.       Гром почувствовала, что что-то не так, когда дышать стало тяжело. Сначала это было легкое давление в районе ребер, она просто прикрыла глаза и постаралась сделать глубокий вдох носом и выдох ртом. Не отпустило. Тогда она просто попыталась не обращать на это внимание, такое бывает, пройдет. Потом боль в висках стала не давящей, а острой. Альвина снова пытается глубоко вдохнуть, но кашель начинает раздражать горло и болью отдавать в нижних ребрах. Она тут же встает с постели, ноги путаются в скомканном пледе, и девчонка неприятно падает на пол, успев выставить руки перед собой. Тихо под нос шипит, отпинывая плед от себя. Но несколько темных маленьких капель на полу возвращают ее в реальность. Альвина языком проводит по верхней губе и слабо кривится, чувствуя гадкий металлический и соленый привкус на кончике языка. Не думая, ладонью стирает кровь ладонь, пока не засохла, и на ноги поднимается, идя в ванную и зажимая пальцами нос.       В ванной желтоватая лампочка светит несильно ярко, это не раздражает взгляд. Альвина открывает кран с холодной водой, умывается, смывая тоненькую дорожку. Из шкафчика над раковиной достает упаковку с ватой, отрывает кусок и мочит его под водой, после чего холод прикладывает к переносице.       Ебучий ВСД, преследующий ее еще с детства. Ей было семь, когда начались частые мигрени и головные боли, отец тут же отвел дочку в больницу, где после анализов ей поставили вегетососудистую дистонию, которая в первую очередь влияла на неврологию. Врачи сначала говорили, что девочка это перерастет, но годы шли, тогда врачи уже начинали говорить что-то про снижение стресса в жизни, меньше из-за пустяков нервничать, режим сна наладить, выписывали какие-то витамины. Но какое там, особенно сейчас, когда ты в выпускном классе, а от витаминов толка не было.       Гром невесело усмехнулась своему отражению. Вот она Альвина Гром с виду колкая и грубая, а изнутри вся рассыпается. Хотя, сейчас каждый второй такой, и ничего, не помер, вот и Гром не помрет. Громов вообще хрен что убьет, живучие они.       Когда кровь совсем остановилась, и девочка даже испытала от этого небольшое облегчение, она прибралась в ванной, выкинула окровавленную вату, и натянула поверх футболки кофту с капюшоном. Домашние спортивки сменила на джинсы. Ей нужно было срочно на свежий воздух. Нужно немного прогуляться, чтобы окончательно прийти в себя.       Волосы под кофту, на ногах кеды. Куртку черную с молнией на спине подхватила и надела по инерции. Замок на два оборота, тоже по инерции. Лифт вниз полз медленно, скрипя и подрагивая на каких-то этажах особенно сильно, к этому Альвина уже привыкла. Как и к плафону, что светил настолько тускло, что мог погаснуть в любой момент. Из подъезда она выходит, толкнув дверь плечом. Морозный воздух бьет в лицо, как пощечина. Гром на несколько секунд останавливается, смотря на темный двор перед собой, где турники давно облупились, обнажая серое железо с ржавчиной, качели от ветра чуть покачивались, карусель стояла, накренившись. Фонарей не хватало, чтобы полностью охватить детскую площадку, делая ее еще более похожей на картину из фильма ужасов. И что самое главное — тихо, даже собаки не лаяли.       Альвина смогла уловить рождающееся умиротворение. Тревога, частая ее спутница, сейчас молчала. Ночью было хорошо и спокойно, если не знать, что могло происходить в это время в одной из подворотен.       Ночью по-иному ощущаешь свободу. Жизнь останавливается, и больше нет невыносимого дневного шума, который давит на виски, заставляя сходить с ума. Есть только ты и холод улиц. Девочка шла мимо подъездов мимо, смотря себе под ноги. Изнутри била мелкая дрожь, которая должна была скоро пройти, когда давление вернется в норму. Сейчас ее шаг не был тем привычным быстрым и широким, он был размеренным и чуть неуверенным от слабости.       Иногда девочка задумывалась, что за голову нужно браться. Начать с минимального — восстановить режим сна. Постоянно себе обещала, но не могла привести в исполнение. Сколько себя она помнила, ночью всегда было тише, и не надо ждать удара, потому что все спят. Но последнее время ночной сон по паре часов и пару часов дремоты днем перестали приносить то ощущение бодрости, какое было раньше. Игорь с отцом ругались, когда возможность была, контролировали, чтобы ложилась спать нормально, но толку все равно не было, организм упрямо позволял провалиться в сон ближе к трем часам ночи. — Эй,       Голос раздался, будто неоткуда. Альвина даже шагов не услышала, сосредоточившись на дороге. Но в этот момент на плечо ложится тяжелая крепкая рука, стискивая до невозможности вырваться. — Поговорить надо, явыздан.       Гром среагировать никак не успела. Ее за плечо с силой дернули, разворачивая. Мир на какое-то мгновение поплыл, будто на карусели раскрутили. Сначала даже не поняла, что произошло. Небольшую ясность вернули ноющая и вспыхивающая боль в челюсти, запах крови и холод, покрывшегося ледяной коркой, асфальта под ладонями. Единственное, что успело в голове промелькнуть за эти пару секунд — будь она в мультике, то вокруг головы бы точно звездочки, да птички летали. — Не в этот раз, да?       Сквозь звон и шум в ушах слышит насмешку. Почти сразу ее взяли за шкирку, как провинившегося щенка, дернули вверх, заставляя на ноги встать. А Альвина по инерции поднялась, как тряпичная кукла в руках кукловода. На ногах держалась только благодаря руке на вороте. С нее сорвали грубым движением капюшон. Длинные рыжие волосы выбились из-под капюшона, несколько прядей упало на лицо. — Блять… — на смену злости пришло недоумение, смешанное с чем-то, что Гром не смогла распознать. Кулак разжался, и девчонка обратно осела на землю, так меньше мир вращался вокруг — Какого хуя, Гром?..       Вопрос был брошен в тишину. Туркин отшатывается на шаг назад, резковато проводя рукой по лицу, шипит себе под нос что-то злое и негодующее. Она впервые Турбо видит растерянным и не знающим, что делать. Вся его обычная жесткость, вспыльчивость и спесь куда-то пропали без следа. Он бегло скользит по ней взглядом, задерживаясь на лице. Нижняя губа, и без того искусанная, с правой стороны рассечена. Кровь темная и вязкая тянулась ниточкой к подбородку. Девочка чисто инстинктивно провела языком по ране, морщась от острой пульсирующей боли. В ее глазах нет привычной колкости и насмешки, там усталость и боль. Видит, что взгляд какой-то мутный и явно не от удара.       Из-за спины Валеры показывается силуэт Зимы. На лице ни одной эмоции, лишь бровь чуть выгнул, переводя взгляд с друга на девчонку и обратно. — Да, Турбо, дела. — глухо заключает Вахит       Валера, кажется, даже никакого внимания не обращает на парня, он пристально смотрит на рыжую девчонку. — Ты под чем? — тихо шипит он, садясь на корточки рядом и беря ее за подбородок, пытаясь в зрачки заглянуть — Вмазанная? — хмурится он, свободной рукой зачерпывая в ладонь горсть снега с сугроба — Ты совсем что ли? — вкладывает в голос все возможное на данный момент возмущение Альвина       Туркин бурчит под нос что-то явно нецензурное, сминая снег в ладони до состояния плотного снежка. Тут же тянет его к лицу Альвины, от чего та дергается, отворачиваясь. — Тихо ты, — бросает он, свободной рукой придерживая ее за шею сбоку и фиксируя — Холодное надо приложить.       Он еще раз тяжело окинул рассеченную губу, хорошо, что не критично. Она ладонью вытирала кровь, морщась от обжигающей острой боли. На щеке красно-розовый след, рискующий стать насыщенно-фиолетовым. Из носа тянулась тоненькая струйка, не выдержали ослабленные капилляры. Когда снег касается лица, она пытается голову отдернуть, издавая что-то между всхлипом и стоном. — Тихо, я сказал. — низко шикнул Валера, смещая руку выше, чтобы ладонью челюсть с другой стороны обхватить — Холодно. — огрызнулась Альвина — Потерпишь. — грубовато отрезал Турбо — Или лучше, чтобы как у меня расползлось? — без злости продолжил он, тяжело выдохнув       Зима наблюдал за этим, засунув руки в карманы штанов. Коротко усмехнулся, хотя ситуация вообще не до смеха была.       Туркин смотрел куда-то сквозь девчонки. Он злился на нее, на себя. Внутри все клокотало и требовало выход. Он, блять, позволил себе девчонку ударить. Он увидел знакомую куртку, что тогда мелькнула в подворотне, действовал импульсивно, желая поквитаться с бесхозным чушпаном и устроить ему веселую ночь. А оказалось, что это не пацан. Девчонка. И не просто девчонка, а чертова Гром, которая вызывала в нем не меньшую бурю и желание выяснить ее подноготную. Он чувствовал дрожь в ее теле, и это было далеко не от холода или страха. Это было что-то другое.       Зима тоже заметил ее неестественную бледность, глубокие темные круги под глазами и мутноватый взгляд. — Ты мне спиздела, ты тогда была в подворотне. — в голосе прорезались недовольные рычащие нотки — А теперь разница какая? — слабо парировала она — Какая, блять? Да большая! — рявкнул он почти в самое ухо, от чего девчонка поежилась — Турбо, харош. — осадил Зима — Почему не сказала, что девочка? Зачем ты этот спектакль устроила? — А вы бы как будто отпустили меня, да? Как будто я не знаю, что пацаны могут с девочкой сделать.       Фраза заставила обоих парней напрячься и коротко переглянуться между собой. В ее словах была страшная логика. — Отпустили бы. — прошипел Валера — Сейчас какого хера выперлась? — Плохо стало, воздухом подышать захотела. — Подышала, молодец. — ядовито заметил Валера — Турбо, харош. — жестче отчеканил Вахит — Ситуация, откровенно, залет полный. Решать надо. К Вове пойдем. — Никуда я не пойду. — Альвина попыталась оттолкнуть от себя обе руки Туркина — Пойдешь, милая, как миленькая пойдешь. — он лишь сильнее прижал девочку к себе, отбрасывая снежок, что напитался кровью и начинал таять — В истории все учавствовали, всем и отвечать. Или западло? — Не западло. — передразнила Альвина       В глазах Валеры на секунду проскользнула тень усмешки.       Туркин выпрямился первым, помог встать девчонке и тут же крепко взял ее под локоть. Кровь почти остановилась. В этой ситуации радовало лишь одно — Валера ударил не в полную силу. И это конкретно уберегло Гром от более тяжелых последствий. Но позор висел чем-то незримым и укоризненным. В «Универсаме» жестким табу было поднимать руку на девчонку, даже если эта девчонка буквально пару дней назад первая тебя ударила, прикинувшись пацаном. Турбо чувствовал себя в ловушке не из-за страха потерять свой авторитет и уважение в глазах Адидаса-старшего, хотя это тоже присутствовало, больше его грызли собственные принципы. Сколько раз он видел, как отец срывается на матери и поднимает на нее руку? Сколько раз он вставал перед отцом, закрывая собой маму, чтобы защитить ее? Слишком много, что не сосчитать. И каждый раз, смотря на человека, который должен был защищать мать, быть ей поддержкой и опорой, который должен был воспитывать его и учить жизни, он морщился от запаха мерзопакостного перегара и дешевых сигарет. Он стыдился и презирал своего отца. И клялся, что никогда не ударит женщину, никогда не станет таким как он. А сегодня он ударил, и незнание, кто был под капюшоном, не оправдывало его. Он должен был убедиться перед тем, как нанести удар. И эта мысль была слишком горькой и больной.       Вахит шел рядом, он не смотрел на Туркина с Гром. Но Турбо чувствовал все невысказанные слова друга. Не осуждение, просто констатация косяка. И когда Зима молчал, не проявляя абсолютно никаких эмоций, лишь холодную отстраненность было страшнее, потому что даже Валера не понимал, что происходит в голове Зимы. И покорность Альвины добавляла горечи. Турбо знал, что в иных обстоятельствах она бы не молчала и не позволила бы вести себя под руку.       Туркин сначала пытался простроить разговор с Адидасом в голове, но не знал, как начать. Он не мог просто сказать: «Здарова, Вов, я нашел того чушпана, только это не чушпан, а Гром, и я ее ударил.». Это звучало слишком бредово, и Вова мог вполне покрутить пальцем у виска. Только сейчас рядом стояло доказательство, что невозможное возможно. Он бросил эту затею, решая будь что будет. Уже подъезде в груди под ребрами все сжималось в ледяной комок предчувствий. Тошнота была призрачной. Валера не боялся гнева Адидаса, как и получить от него по лицу, он боялся, чем для него все закончится. Но сбежать значило потерять уважение и дать слабину, а Турбо слабаком не был и за поступки отвечал.       Лифт, обычно медленно ползущий, будто чувствуя всю ситуацию, поднялся по этажам неощутимо. Валера снова глянул на Гром, пытаясь понять, что она сейчас испытывает, о чем думает. На лице нет ни торжества, ни страха, только ожидание и смирение, она примет любой исход. И почему-то ее отстраненный вид одновременно вызывал бешенство и что-то похожее на уважение.       Зима постучал в дверь, и немного отошел, засовывая руки в карманы. Дверь открыл Марат. Увидев троих перед собой, он быстро окинул всех взглядом и замер лишь на секунду, потому что в следующий момент вопрос в его глазах сменился на бурю злости и замешательства. — Кто? — один вопрос полный напряженного гнева       Взгляд Суворова вцепился в девчонку. Смотря на кровь на ее лице и бледность, ему не потребовалось много усилий сложить два и два. Он эту рыжую девчонку видел разной, но такой уязвимой и болезненной не был готов увидеть. — Упала. — ответила Гром, солгав прямо в глаза       Почему-то язык не поворачивался сказать правду, что Турбо ударил ее. Валера хмуро посмотрел на Альвину. Она не истерила, не устраивала никаких сцен, не делала из себя жертву. И это Валере казалось странным, он привык к другому поведению девочек. — Не пизди! — рявкнул Марат, переводя взгляд на Туркина — Это ведь ты, да?       Валера сжал зубы, тяжелым взглядом сверля Суворова. Он не намерен объяснятся и тем более оправдываться перед пиздюком. — Вова где? — задал встречный вопрос он — Ты что с ней сделал, ты совсем охренел? — прошипел почти по-змеиному Марат, притягивая Гром к себе — Марат, не забывай с кем разговариваешь, и лучше у рыжей спроси, что она сделала со мной и Зимой. — предупреждающе бросил Турбо, сжимая кулаки — Марат, успокойся. — почти шепотом произнесла Альвина — Че вы разорались, не на базаре.       Абсолютно все обернулись на Адидаса-старшего, что встал позади брата. Суворов всех смерил взглядом, явно недовольный поздним визитом, шумом и атмосферой. — Что здесь происходит? — спокойно спросил Вова, сводя брови к переносице — Турбо ударил Альвину. — зло отрезал Марат, сжимая пальцами плечо Альвины — Турбо? — он перевел взгляд на своего супера, задавая немой вопрос, после на Вахита — Я это сделал. — совершенно спокойно ответил Туркин       Зима посмотрел на друга с долей сочувствия. Вова тихо хмыкнул, почесав усы. — Падла. — тихо выругался Марат, спешно натягивая кроссовки поверх домашних носков — Марат. — произнес Вова тем тоном, который никто не смел ослушаться       Но младшему было все равно, он осторожно, но твердо потянул девчонку за собой. — Марат, разговор не закончен. — рыкнул Турбо — Вас обоих никто не отпускал. — Да пошел ты. — буркнул он, направляясь к лифту — Ты совсем уже страх потерял, куда пошел, когда с тобой старшие разговаривают? — Валера злился, вся эта ситуация выводила его. Но больше сейчас злили выходки Марата — Пусть идет. — с недовольством заключил Адидас, смотря как закрываются двери лифта — А он, че ровнее всех или че? Может, на возраст тогда поднимем, раз самостоятельный такой? — встрепенулся Туркин — Сначала с вами разберусь, потом с пиздюками говорить будем.       Они втроем вышли на общий балкон. Вова закурил, бросая внимательный взгляд на пацанов. — Рассказывайте, что случилось.       И только под тяжелым взглядом Адидаса Турбо и Зима снова ощущали себя скорлупой, которую спалили за курением и теперь весь возраст ждали пиздюли. Только тут ситуация была в разы хуже, от чего даже всегда спокойный Зима слабо поежился.