Неважно

“Разные люди падают в небо,

Им от падения так хорошо.

Разные люди так вожделенны,

Им хочется падать ещё и ещё“

— «Разные люди» Агата Кристи       Декабрьское небо Казани было почти черным, не таким каким оно обычно бывает по ночам, а каким-то тяжелым и предупреждающим. Тени стали более черные и злые, особо впечатлительным казалось, что где-то там, во тьме горят чужие красные глаза. Это ощущение возникло вместе с новостными заголовками, когда впервые мелькнула тень Анубиса. Одни были убеждены, что этот человек в маске древнего зверя был героем, который чистит город от грязи, другие были убеждены, что это маньяк, который совсем скоро перейдет на невинный люд, а третьи, интересная категория, были уверены, что это божественная карма за грехи людские. Но какие бы теории ни крутились в городе и не срывались с языков, правда была в одном — Анубис этот, тот еще упырь, в котором нет ничего святого. Альвина шутила и называла его «Раскольниковым нашего времени». Но смешно ей не было. Она боялась за отца, который уже непонятно какой день подряд загоняет себя, пытаясь поймать шакала. За брата, который сам интересовался этим делом, и пытался что-то нарыть через свои каналы, чтобы помочь отцу. За Игната, который пытался помочь Игорю, делился слухами и разговорами пацанов с улицы. За Марата, что хоть и был баламошкой и местами дебилом, но за эти дни стал родным дебилушкой и баламошкой. И Гром это иногда напрягало, в шутку говорила, что Маратик поди колдует, иначе она объяснить этого не могла. Но отрицать она не могла, что Суворов был харизматичным хитрецом, без которого она уже не представляла своего существования.       Пока в одном доме, где жили один из авторитетов «Универсама», его младший брат, а на пару этажей выше семья из майора и его детей, царила своя атмосфера почти мирная, то в другом доме на конце улицы, в квартире типовой панельной пятиэтажке, на третьем этаже была совсем другая атмосфера. Квартира малопримечательная двушка, доставшаяся в наследство от отца, помнила лучшие времена, когда в доме было чисто и свежо и, на удивление, приветливо. Но это было пока отец был жив, и пока Кащей за шапку не попал за решетку, а потом вернулся с зоны совсем другим человеком. Он был уверен, что теперь ему все можно, и авторитет его несгибаем и никаким сомнениям не подлежит. Он всегда умел выкручиваться, видеть в каждой ситуации свою выгоду и ничем не брезговал, лишь бы оттяпать себя кусок побольше да послаще. Дела улицы ему давно перестали быть интересны, особенно когда почуял ветер перемен. Вся эта уличная романтика с дележкой асфальта ему была до лампочки, денег это не приносило, а нервы трепало знатно, когда кто-то из скорлупы попадал в переделку и потом приходилось со старшими другой территории объясняться. Ему надоела нищета. Кащей хотел иметь влияние не среди пацанов, что боялись его и слова против боялись сказать, а в чем-то более влиятельном, что приносило хорошие деньги. И Кащей нашел такую лазейку. — Ну-с, Никитка, рассказывай, друг мой, как дела нынче на улице, — нарочито дружелюбно начал говорить мужчина одного возраста с Кащеем — Да все как обычно, — отмахнулся тот, разливая водку по граненым стаканам       На кухне сидело четверо: Кащей, двое его ребят, которые также давно утратили интерес к улице, и Степан Охлобыстин по кличке Хлыст.       В свое время Степа учился вместе с Никитой, стояли за одну улицу, будучи трудными подростками дрались, из звиздюков в школе мелочь трясли, фокусы на улицах устраивали, чтоб копейку подзаработать, а там уже, когда школу закончили, разошлись дороги. Никита в местную шарагу на автослесаря, а Степа в Ленинград учиться в престижный медицинский институт, куда его родители пристроили через связи. Хлыст, пока учился, обзавелся знакомствами достаточно интересными, которые открыли ему дорогу к удовольствиям и расслаблению. Как он попал в приближенный круг, Хлыст предпочитал не рассказывать, считал, что все подробности знать не нужно. Но факт весь заключался в том, что учеба в медицинском не проходила в пустую, и сам Степа всегда был любознательным парнишкой. Уважаемые и известные в узких кругах люди заинтересовались талантами мальчишки, который легко разбирал формулы наркотических веществ и мог приготовить дома почти любой препарат. Охлобыстин втянулся в это все слишком быстро, когда почувствовал вкус больших денег, власти и безнаказанности. Его один из уважаемых людей взял под свое крыло, и теперь Хлыст сам являлся уважаемым человеком со связями почти по всей стране, у него были люди не только в своем мире, но и в ментовке и больницах. У Степана один из самых крупных оборотов в Средней и Центральной частях страны. И для Кащея старый друг был подарком судьбы, который мог ему помочь в осуществлении своих целей. — Все также асфальт делите и кровь за него льете. — насмешливо произнес Хлыст — Дети малые. — Вот поэтому, Степка, мне помощь твоя и нужна. — ответил Никита, смотря на мужчину — В чем помощь Никита? У тебя может, план есть? Постоянная поставка товара, база клиентская? Связи с ментами? — голос Хлыста, чуть заторможенный от количества выпитого, но все равно жесткий и требовательный       Кащей сигарету закуривает чуть дрожащими руками, и это не от алкоголя и нервов. Черная рубашка с закатанными рукавами за день изрядно помялась. От глаз Степы не уходит ни тремор рук, ни затуманенный взгляд, ни, тем более, почти черные следы на изгибе локтя. Это заставляет мужчину цокнуть языком устало и немного раздражительно. И кухня Кащея выдавала баловство товарища с потрохами. В нос сразу бил сильный тошнотворно-сладкий запашок с привкусом чего-то горького и уксусного. Почерневшие ложки, что валялись у раковины. Пустые бутылки крепкого алкоголя, стоящие в одной кучке у кухонного углового дивана. Никита молчит, смотря на Хлыста. Глазами большими с длинными темными ресницами хлопает. Хлыст тяжело выдыхает, прикидывая варианты, перспективы и риски. Если б он Никитоса не знал б со школьной скамьи, то сразу бы сжал в кулак его кудрявые патлы и хорошенько б приложил головой о стену, а потом бы легкие заставил выплюнуть, чтоб неповадно было время его тратить. Но суку эту кудрявую давно знал, и в его памяти он был надежным товарищем, с которым они бок о бок столько лет шли. — До твоих амбиций, конечно, далеко. Но есть пару человек, которые могут товар подгонять и, если договориться, то сотрудничать будут за милую душу. — Значит так, Никитка, — акцентируя внимание на имени, начал Степан — Про посредников забудь, хорошим такое не кончается. Посредники суки те еще, процент перестанет устраивать, так они начнут требовать больше, а там права качать и под себя подомнут, а ты ж птицей свободного полета хочешь быть, так ведь. — Ну, — кивнул Кащей — Не нукай мне тут, не запрягал. — шикнул Хлыст, опустошая стакан и занюхивая ломтиком черного хлеба — Значит так, товар я тебе предоставлю. Двадцать процентов от общей прибыли думаю достойно для начала и, заметь, — он пристально посмотрел на Кащея — По старой дружбе я благосклонен. И договоримся, Никитка, сразу на берегу, если ты хочешь со мной работать и выйти на достойный уровень, то мне верность твоя нужна и лояльность. И гаситься через день ты перестанешь. Если я узнаю, что товар мой пошел не туда… — до опасного шепота понизил голос Хлыст — То не обижайся, друже, спрошу по полной программе. — Не будет такого, четко все будет. — заверил Кащей, улыбаясь дружелюбно — Руку на сердце кладу, что достойно все тут будет, заживем по-настоящему. — Посмотрим, — хмыкнул он — Ты мне лучше вот что скажи, как у тебя дела тут обстоят с ментовкой, отношения какие? Мне, знаешь ли, знать надо на какую территорию захожу, и с кем мне дружбу водить надо. — Да ментовка шпаной занимается, на них рапорты строчит, проблем не будет. И есть еще один подполковник, хороший мужик, метит на место Хмуровой, а то засиделась, поговаривают, дамочка в кресле своем. — Хороший мужик, говоришь? — почесал Хлыст подбородок — Ну если хороший, то доброму человеку можно и помочь сесть в хорошее кресло, а за ним не заржавеет, так ведь. — Все так, Степка, все так. — елейно согласился Кащей, кивая кудрявой головой — А почтальоны у тебя есть? — Обижаешь, конечно, есть. — Нет, Никитка, не понял ты меня, — хмыкнул Хлыст — Шпана твоя не подойдет. — А нет, — усмехнулся Кащей — Как раз шпана подойдет, с ними потолковать надо, объяснить. Они хоть и пиздюки, но смыкают быстро что к чему, особенно если я прошу не в службу, а в дружбу, — он расплылся в улыбке — Да и кто детишек заподозрит в том, что в сумке они не книжки носят, а радость дядям? — Это, конечно, хорошо, но нам и постарше ребята нужны. Иль на них такое влияние не имеешь? — Постарше эти, щенки сейчас вокруг Адидаса на задних лапках прыгают, облизывают, что Вован их живой и целый вернулся. — Вот насчет твоего подручного я поговорить и хотел, он же ж твоим верным цепным псом был перед тем, как в Афган попал. Какие у него планы? — За асфальт идиот продолжает цепляться, но его и понять можно, человека два года дома не было, трудно ему влиться в новую атмосферу, но он дураком никогда не был. Скоро поймет, что асфальт нахер никому не нужен и перемены шагают большими шагами. — Ну а если не примет перемены и не одобрит, на чем деньги мы будем делать? — уточнил мужчина — Либо он с нами, либо нахер пойдет. Я как его принял, так и выпну за порог. — А с Анубисом что? — Демид, один из приближенных Кащея, подал голос настороженно — Он же ж барыг косит, как сено в поле. — Сказки, — отмахнулся Охлобыстин — Просто конкуренты поубивали друг друга, а менты придумали байку про Анубиса и журналистам впарили, чтоб беспомощность свою оправдать. — Но говорят… — Говорят — кур доят, Дема! — рявкнул Кащей, ударив кулаком по столу — Слушай, что тебе уважаемый человек говорит. Сказка это и все.       Демид замолкает, не решается ничего сказать, лишь с Толей Якорем переглядывается и понимает, что не сказки это. Что Кащей сука эта зависимая под крест их подводит, и первыми же их на убой отправит, но сделать они ничего не могут, потому что жить хочется, и денег тоже хочется, а не копейки, которых едва хватает от зарплаты к зарплате.

***

      «А мамка как реагирует?»       И снова голос Турбо пронесся в голове. Одна фраза сделала больнее, чем удары в драке. Турбо вскрыл старую гниющую изнутри рану — безжалостно, грубо и резко. И теперь эта рана выпускала из себя мутную и вязкую зелено-желтую слизь, воняя чем-то безнадежным и обманчиво сладким. И, сука, как же это больно.       Мать была всегда негласно запретной темой. Ее никто не поднимал на протяжении долгих лет, просто потому что не было слов, чтобы описать ее поступок и свои чувства. Было стыдно признавать, но Альвина не помнила ни ее лица, ни имени. Помнила лишь аромат каких-то дорогих цветочных духов, которые с тех пор начали ассоциироваться у девочки с предательством и удушьем. И она помнила ее силуэт в изящном винтажном платье, колье из жемчуга на шее, тонкий обруч серебряного браслета на запястье. А еще она помнила огненное золото ее волос, таких же, как и у самой Альвины, которые она всегда собирала в элегантные пучки или закручивала плойкой волны.       Мать была балериной. Молодой, упорной и подающей большие надежды. Ей все пророчили великое будущее. Большой театр в Москве, Королевский театр Ковент-Гарден в Лондоне, Опера Гарнье в Париже. Она должна была ездить по странам, показывать на сцене свои драматичность и изящество, легкость. Ей светили большие гонорары, слава и признание по всему миру. Но получила она мужа-мента и двух двойняшек в свои двадцать с небольшим. В театре, где она танцевала, сказали, что двери закрыты для нее, даже когда она вернулась в форму после родов, сказали заниматься детьми и забыть про известность. Мир тогда рухнул. Родители в очередной раз были недовольны дочерью и ее судьбой. Константина они всегда недолюбливали, надеялись, что дочь одумается и найдет себе какого-нибудь интеллигента их породы, чтобы у дочери было лучшее будущее. Но терпели, потому что отец Кости был генералом, и все надеялись, что престижное место отца достанется по наследству совсем еще зеленому на тот момент Грому. Тогда бы для молодой супруги открылись бы новые дороги и лучшая жизнь, потому что статус генеральской жены был весьма престижным. Но не сложилось. Место более опытному сотруднику, а Константин бегал в старших лейтенантах. Тогда-то и пошли первые существенные трещины их брака.       С детьми она справлялась плохо. Часто срывалась, когда они плакали, а она не могла их успокоить. Не играла с ними, не пыталась заниматься с ними развитием. В какой-то степени ей было удобно: с одной стороны мама, которая жалела дочку и помогала водиться с двойней, держа их в ежовых рукавицах; с другой стороны Елена Прокопенко, которая могла забрать детей к себе до вечера, а иногда оставить на ночь, потому что теть Лене было спокойнее, когда дети были под ее присмотром; а с третьей стороны садик, чудесное место, где детей можно оставить утром и заниматься собой. Лена лишь качала головой на эту, искренне жалея двойняшек и старшего Грома, понимая и чувствуя, чем закончится этот брак. Костя старался сохранить семью всеми силами.       Альвина помнила тот январский вечер, когда все закончилось. Был вечер в их тихой старой квартире, где они жили раньше. Мать с самого утра была холодной, не сказала ни одного слова двойняшкам, игнорировала их присутствие, будто их никогда и не было. Она сидела в кресле у окна в гостиной, как всегда изящная, с легким макияжем и укладкой, и пахло от нее теми самыми удушливыми цветочными духами. А в прихожей уже стоял чемодан. Двойняшки были в комнате, играли в машинки и солдатиков Игоря. Отец пришел, когда стрелки на часах показали почти десять вечера. И началось. Мать кричала долго, срываясь на противные визгливые фальцетные ноты. Она во всем винила отца. — Ты испортил мне жизнь, Костик! Ты и твоя гребаная работа! — Милая, давай сядем и погорим. Дети спят. — голос Константина был тихим и спокойным, он никогда не повышал голос на супругу — Дети, — мать рассмеялась противно звонко, девочка никогда не слышала такого смеха от нее — Да плевать я на детей хотела, Костя. Я вообще этих щенков не хотела, но ты уговорил оставить. Для тебя, сука, родила! Думала, может что-то поменяется, а ничего не изменилось, сука! — продолжала заходиться в истерике мать Что-то громко ударилось о стену и послышался треск разлетевшегося стекла. — Ты виноват в том, что они появились на свет! Потому что нужно головой надо думать, когда член в женщину суешь, потому что потом на свет появляется вот такое вот,. — она махнула рукой в сторону детской, заставляя двойняшек сжаться сильнее, будто они видели все, что происходит между отцом и матерью в гостиной — А сам ты, блять, пропадаешь на работе и заставляешь довольствоваться копейками! А я не этого хотела в свои двадцать три, слышишь?! Не этого! Я мечтала о Париже, мне пророчили славу на всю строну, а вместо этого меня заперли в четырех стенах с двумя спиногрызами. Я ухожу, Костя, оставайся со своими щенками сам. Дверь захлопнулась громко, оставляя после себя тишину, от которой становилось пусто и холодно. Вместе с этим хлопком оборвалось все, будто это не дверь закрылась, а пуля лишила шанса жить.       Двойняшки сидели на кровати, прижавшись друг к другу. Игорь прижимал сестру к себе, закрывая ее дрожащее тело руками. Он смотрел на дверь в комнату в ожидании неясно чего. Но из-за слез, что застилали глаза и не могли сорваться с длинных темных ресниц, ничего не видел. А к его боку прижималась дрожащая сестра, прижимая к груди потрепанного плюшевого зайца, который был с ней почти с рождения. Она всхлипывала, закрывая рот ладошкой, боясь быть услышанной. Игорь в тот момент взял ответственность за сестру и негласную роль старшего брата, хоть и был старше на несколько часов.       Им было пять. Альвина, как и Игорь, не понимала многих слов, которые кричала мама. Но поняла главное — мама их никогда не хотела. Мама их не любит. Она жалеет, что они появились на свет. Что она маленькая рыжая девочка с двумя длинными рыжими косичками и большими глазами, которые все называла кукольными — ошибка. Что Игорь, маленький мальчик с забавно торчащими темными волосами, но уже серьезным взглядом — ошибка.       А отец тогда просто зашел в комнату, сгреб детей в объятия и просто сказал: «все будет хорошо».       И сейчас, когда ей было семнадцать, и она больше не была той маленькой девочкой, события того вечера кинорядом пронеслись перед глазами настолько ярко и шумно, что казалось, будто это все было вчера. И почему-то сейчас от этого было намного больнее, хотя это просто воспоминание о том, что было давно. Альвина с кровати поднялась медленно, кутаясь в теплый плед. Книга упала на пол с глухим стуком. Девочка посмотрела на обложку немного мутным взглядом, вникая в буквы. Булгаков «Мастер и Маргарита». На ее прикроватной тумбочке тускло горел ночник. И Гром с трудом вспомнила, что читала, пока веки совсем не стали тяжелыми и она не смогла их открыть.       Она потушила единственным источник света, взглянула перед этим на Игоря. Он спал на животе, обняв подушку, одеяло сбилось и его край свисал до пола. Девочка бесшумно подошла к постели брата, поправила одеяло, и вышла из комнаты, все также кутаясь в плед. Холодные полы покалывали босые ступы. Альвина замерла в коридоре. Отец был не один, она слышала его голос с кухни. Отец говорил тихо, с какой-то усталой раздраженностью. — Кость, ну подрались дети, с кем не бывает. — тихо и успокаивающе гипнотическим голосом говорил Прокопенко — Они между прочем Андрея спасли, если б не Альвина, то пацана б могли убить. — Федь, ты себя слышишь? — устало выдохнул сигаретный дым Гром — Ее саму могли убить, блять. — Все обошлось, Игорек вовремя с пацанами подоспел. — А если бы не подоспел? — тихо огрызнулся Костя, в его тоне прозвучали злые рычащие нотки, но за ними таился весь ужас осознания, что могло бы случиться с его дочерью — Кость, обошлось. Не будем думать «а если бы». — убеждал Прокопенко, хоть и сам боялся этого «а если бы» — Ладно, это одна из проблем. Другая проблема Анубис, третья Ильдар. И Альвина начала водиться с Суворовым, Ильдар этот, черт бы его подрал, сказал, что он брат Адидаса, а Адидас этот авторитет какой-то местный в «Универсаме». — Суворов неплохой пацан, если так подумать, не зверь, в отличие от других, — задумался Федор — Не в край потерянный, есть еще возможность у него нормальным парнем стать, если от группировки своей откажется. — Такие не отказываются от своих, — хмуро заметил Костя, потирая подбородок — И я не хочу, чтобы он мою дочь втянул в переделку. — Не втянет. — С чего такая уверенность, Федя? — прищурился мужчина, тяжело смотря на друга — Ценит он ее, если б не ценил, то не стал бы втягиваться в драку, вытащил бы своего Андрея и свалил, но остался. — Все они сначала ценят, — махнул рукой Константин, отпивая из кружки остывший кофе       Константин не стал договаривать, что может произойти потом. Все знали, что происходит, когда пацан перестает ценить и дорожить девчонкой. В лучшем случае просто уходят, оставляя девочек одних без защиты и внимания, а в худшем случае отдают на растерзание другим пацанам с конторы, вешая клеймо легкодоступной дуры. И в последнем случае жизнь кончается, иногда образно, иногда заправду. Не каждая девочка может пережить такую историю. И Гром больше всего на свете боялся, что его девочка может попасть в такую историю. Он знал, что его дочь не глупая девочка, у нее есть голова на плечах, она может защитить себя, но он не исключал вероятности трагедии никогда. Константин знал, как работает влюбленность, когда это одновременно прекрасное и паршивое чувство сначала застилает тебе глаза и ты перестаешь видеть в человеке его недостатки, оправдываешь все его поступки, и искренне веришь, что он может быть груб со всеми, но только не с тобой, а потом рушится все не постепенно, а в миг, разбивая все твои мечты и планы. И это может случиться с каждым, даже если ты не глуп и очень избирателен. Чувства не щадят никого, особенно если это самая первая любовь. — Ладно, по Анубису у нас что? От Смирнова что-то слышно? — Все глухо. Тихо. И от Анубиса тоже никаких приветов. — В жопу его приветы, такими темпами скоро мест в моргах не останется. — цинично ответил Гром       Альвина совсем тихо прошла по коридору в гостиную, а оттуда к кухне. Она застыла на пороге, переминаясь с ноги на ногу и плотнее запахивая на плечах коричневый плед. Она сжимала края до побеления содранных костяшек, что отзывались тупым покалыванием. — Дочка, — Федя слабо улыбнулся, улыбаясь по-отечески. Он окинул крестницу быстрым, но теплым внимательным взглядом Константин едва заметно вздрогнул и тут же обернулся на девочку. — Не спится? — с глухой усталостью произнес мужчина — Неа, — покачала она головой, смотря в пол       Альвина неловко подошла к отцу со спины и обвила его шею руками, утыкаясь лбом в затылок Грома. Он лишь выдохнул, прикрыл глаза и накрыл ее прохладные ладони своей горячей и шершавой ладонью. Отец пах хорошим парфюмом, кофе, сигаретами и какой-то опасностью, которую несла его работу, которая не смывалась ничем. И этот запах был слишком родным и безопасным. Это был запах дома, где было спокойно, даже если папа злился и ругался. — Садись. — он мягко подтолкнул дочку на свободный стул между собой и Прокопенко — Что случилось? — Ничего. — слабо отмахнулась Гром, не зная, как объяснить, как начать разговор — Ясно, — понимающе хмыкнул Костя, вставая с места       Чайник был еще горячим. Он заварил девчонке чай, как она любила, зеленый и без сахара. Поставил кружку перед ней и вернулся на место. — Рассказывай, родная. — он не требовал, просил, держа свою руку поверх ее — Вспомнилось просто, — нехотя отозвалась она, смотря как в кружке на дне тонут мелкие крупинки от заварки — Мать? — напрямую спросил Константин, будто зная абсолютно все — Да. — кивнула Альвина — Просто с одним знакомым разговаривали, он спросил, как она реагирует, что я веду себя как пацан. — не скрывая, но и не выдавая всей правды, ответила Альвина — И что ты ответила? — Правду. — повела плечом, обхватывая кружку руками — Что ушла, когда нам с Игорем было пять.       Гром поджал губы лишь на мгновение, обмениваясь взглядами с Прокопенко. Лицо отца стало жестче, так он обычно смотрел на трупы и места преступлений. Но сейчас эта жесткость была направлена куда-то внутрь себя. Федор ободряюще положил руку на плечо девочки. — Пап, а ты любил ее? — Альвина почувствовала, как сердце ее на несколько мгновений перестало биться, а после застучало где-то в горле       Она слишком давно хранила в себе этот вопрос. Гром дернулся, как от удара. Константин знал, что рано или поздно это произойдет. Рано или поздно дети начнут задавать вопросы, на которые возможно не будет ответов или будут, но слишком болезненные и жестокие для всех. Но Костя всегда думал, что это должно было случиться раньше, лет пять назад. Тогда он готовился к этим вопросам почти каждый день, а после пятнадцатилетия двойняшек перестал, и сейчас он был не готов. Но он не мог оставить дочь без ответов, без правды, даже если она будет неприятной, потому что она уже взрослая девочка, развитая не по годам. — Любил. — после минутной паузы ответил Гром — Больше жизни любил. — А она тебя? — это вырвалось само, она даже не подумала об этом, и вышло совсем по-детски — Не знаю, Альвиш, не знаю, — и в его тяжелом выдохе были и боль с растерянностью, и искреннее, почти мальчишеское, непонимание — Может и любила, а может и нет. Но это неважно. — А что важно, пап?       Константин слабо улыбнулся, покачав головой. Медленно встал и подошел к ребенку со спины, положил ладони на ее плечи и прижал к своей груди. — Что у меня есть ты с Игорем, а я есть у вас. У вас есть Федя с тетей Леной. Игнат, хоть я его и недолюбливаю, но вижу, что он верный по отношению к вам. — тихо произнес Костя, утыкаясь губами в макушку дочери — Пап, а я даже лица и имени ее не помню. Стыдно, наверное, она все же мать… — Мать не та, кто родила, а та, кто воспитала. — подметил Федя, смотря на девочку с тенью сожаления — Выходит, что тетя Лена большая мама, чем родная мать. — горько усмехнулась Альвина       Но к Елене Прокопенко она всегда питала особую привязанность, любовь и благодарность за все, что она сделала для Громов. Для Альвины она была не просто мировой женщиной, а суперженщиной, которая находила в себе силы наводить уют в своем доме, сохраняя семейный очаг, нежно и трепетно любить дядю Федю, успевала ходить на детские утренники, когда двойняшки были маленькими, присматривать за ними. И было ей это совсем не в тягость. — Белка, послушай старика, — улыбнулся в усы Прокопенко, наклонившись к девчонке — Не стыдно не помнить лица и имени человека, который ничего хорошего не принес в твою жизнь и ушел, забыв про семью. Стыдно не помнить, кто ты есть. А ты вон какая стала, сильная, смелая и главное, что справляешься и не падаешь. — А если упаду? — А если упадешь, то мы с твоим папкой тебя поднимем, отряхнем и дальше шагать отправим, как с великом было, помнишь?       Альвина насмешливо фыркнула в кружку с чаем, не сдерживая улыбки. Но глаза щипало сильно и в горле стоял ком. Гром просто продолжал прижимать девочку к своей груди со спины, прижимаясь губами к рыжей макушке. Его пальцы сильные и грубые сейчас с нежностью гладили хрупкие плечи, разгоняя зажимы и узлы. Так было всегда, когда он замечал, что девочка сидела и смотрела пустым взглядом в окно. Так было после похорон бабушки, матери Константина, когда Альвина сидела и смотрела на фотографии бабушки в альбоме. Так было, когда все слова были чужими и ненужными. — Все, маленькая, топай спать, а то Угорек тебя завтра и за час не поднимет с кровати. — с нежным смешком тихо произнес Гром — Спасибо, что вы есть.       Она ушла. А двое взрослых мужчин оставили это без ответа, потому что они не знали, что на такое отвечать. Да и отвечать на такое нечего было. — Аль, — позвал Константин, когда девчонка почти дошла до коридора. Она обернулась — Катерина. Мать вашу звали Катерина.       Альвина лишь кивнула, скрываясь в коридоре. Но шла она не в комнату. — А знаешь, Кость, а может это и к лучшему. Катька никогда не заслуживала таких детей. И тебя она никогда не заслуживала. — выдохнул Прокопенко, потрепав друга по плечу — Все же я вам с Ленкой иногда белой завистью завидую. — ответил Гром — Брось, — покачал головой Прокопенко — Молодые еще, а говоришь так, будто уже глубокие старики. Для любви никогда еще не поздно, может, твое счастье где-то неприкаянное ходит и ждет своего героя-спасителя. — Федь, ну за сороковник уже, а говоришь, как романтичный курсантик. — А Ленок меня в свое время за это и полюбила. — довольно усмехнулся Федя — Ты неисправим, Прокоп. — закатил глаза Костя, но тем не менее усмехнулся — Да ты, Гром, тоже. Такой же дурак.       И в этом была вся правда. Прокопенко всегда был мягче и снисходительнее напарника. Несмотря на все ужасы их профессии, взгляд Федора оставался более теплым. И он несмотря на ужасы их профессии верил в добро. А Константин всегда был жестким и вспыльчивым, считая все методы хорошими, если они помогут дорыться до правды и добиться справедливости. Даже если эта справедливость была с кулаками и могла засунуть паяльник в причинное место. А Федя в допросах и поисках был терпеливее, из-за чего правды добивался с задержкой. — Альвишка на мать не похожа, и слава Богу. — выдохнул мысли в слух Гром       Катерина была не первой девушкой у Грома. Первой была Надежда, которую он помнил до сих пор. Это была его первая любовь, нежная, трепетная и местами пошлая. Они как встретились в седьмом классе, так и провели вместе до конца школы, пока институты не разлучили их. Она видела их вместе, в одном институте, в одной профессии, это было так глупо и наивно. Костя никогда не говорил, что это глупости, но объяснял, что его судьба решена была еще в детстве, он должен пойти по стопам отца, в его семье все мужчины были либо сотрудниками военных структур, либо правоохранительных. Надя обижалась также по-детски и глупо, но с Громом была, принимала его выбор. Он помнил каждую ее улыбку, искренний и звонкий смех, как она радовалась каждой мелочи, точно маленькая девочка. Помнил ее русые мягкие и волнистые волосы, выразительные и кристально чистые зеленые глаза, точно травянистый берег у озера недалеко от старой дачи, длинные светлые ресницы. Запомнил пятнышки маленьких коричневых родинок на носу и левом виске, которые он любил целовать. А еще он запомнил ее легкое летнее платье ниже колен в цвет незабудок, которые он рвал ей с клумб и дарил, а она улыбалась и целовала его в щеку. Она больше всего любила эти цветы, и она называл ее Незабудкой. А потом случился ее отец, который был против, чтобы судьбой дочери был мент. Он был готов рассмотреть любого на роль мужа для дочери, лишь бы ни мент или бандит. Отец Наденьки отправил дочь учиться подальше от дома, а она ничего не смогла сказать и сделать. И Гром тоже ничего не смог сделать. Судьбы разошлись, а Незабудку он так и не забыл.       А потом, спустя год появилась Катерина. Признаться честно, Грома она зацепила не сразу. Он тогда не еще не до конца смог отпустить Незабудку. И на фоне Нади Катька казалась ему слишком резкой и жесткой, она была прекрасна не той идеальностью, что Надежда. Самодостаточная и независимая. Они просто заобщались в общей компании, как это обычно бывает, а потом все закрутилось. Катерина умела быть и нежной, трепетной, заботливой и ранимой, а могла быть дикой, неукротимой, острой на язык, но таяла, когда Гром обнимал ее. С ней Константин научился заново дышать, улыбаться и радоваться обычным мелочам, и друзья были только и рады этого. Лишь Федя вздыхал, пытаясь достучаться до друга, мол, братец, присмотрись, какая-то она мутная. А Гром только отмахивался, слишком был затянут чувствами и эмоциями, которые ему дарила благоверная. И казалось, что Катюша разделяла мечты Кости о доме, семье и детях. Радовалась, когда съехались, когда забеременела. И проблемы все начались после рождения детей, врачи говорили что-то про кризис и гормоны, что у многих молодых мамочек такое бывает, особенно после рождения первенцев. Только дело было не в капризах и гормонах, а в самой Катерине, которая хотела все и сразу, а не «с милым рай и в шалаше». Она постоянно тыкала в работу Константина, в отсутствие отдыха за границей и роскоши. Работать сама она не хотела, все грезила о великой карьере и славе не только в рамках родной страны. С каждой истерикой и скандалом она становилась более далекой и чужой, Константин ничего поделать не мог, как бы не старался спасти брак. А потом она ушла к какому-то очень успешному и обеспеченному человеку, сначала жила с ним в Москве, а потом переехала в Германию. И за двенадцать лет ни разу не вспомнила о детях, которые, как оказалось, были ей не нужны и считала она их щенками, не более. И Гром был благодарен ей за опыт, но больше за детей.       И Гром никогда не задавался вопросом, что было бы, если б он остался с Надей, потому что тогда бы у него не было его двойняшек, а других детей на роль собственных он никогда не видел и не хотел.       Дверь ванную закрылась тихо, с неотвратимым щелчком. Дрожь была мелкой противной и шла откуда-то из самого нутра. Она не могла остановить этот тремор. Спина соприкоснулась с холодным кафелем, который пробирался сквозь плед, все также накинутый на плечи, и футболку. Альвина закрыла глаза, запрокидывая голову назад. Взгляд уставился в самую обычную лампочку, что светила желтым. Перед глазами свет расходился радужными кругами и раздражал и без того напряженные глаза. Она отшатнулась от стены, будто та стала слишком горячей в один миг. Тело стало чужим, совсем немым и непослушным. Все силы ушли, чтобы открыть кран с холодной водой и выкрутить его на всю. Небольшая ванная комната утонула в шуме проточной воды. Гром согнулась, опираясь о бортики раковины и сжимая холодные края до боли в пальцах. С губ слетел болезненный задыхающийся хрип. Она не устояла и осела на холодный пол, забиваясь в угол, сжимаясь и обхватывая себя руками. Сил не было, они ушли, чтобы продержаться на кухне. Тут, в одиночестве под шум воды она могла позволить себе это. Слезы горячие и обжигающие стекали по покрасневшим щекам, кожу почти сразу начала стягивать соль. Иногда из горла рвался скулящий звук, выворачивающий изнутри абсолютно все. В сознании было одновременно громко и шумно, тесно и до одури пусто.       Всплывало абсолютно все: Турбо, шепот одноклассниц и девочек из параллели, уход матери, приближающиеся экзамены, дневная драка, отдел с этим Ильдаром. А за всем этим была пустота слишком холодная болезненная и злая, которая не могла заполниться ничем, все текло, как вода сквозь пальцы. Гром не понимала почему не может быть, как все девочки. Почему она не может расслабиться, позволить кому-то решить ее проблемы, не может кому-то открыться и довериться настолько, чтобы появились бабочки, о которых так красиво в книжках пишут. Но в глазах Альвины это все была слабость, а слабость была смертельной, особенно когда ты Гром и в твоей крови течет сила и сталь. Альвина никогда не была «нормальной» в привычном понимании, потому что у нее были отец майор и брат спортсмен. Потому что их мир, город, улицы были опасными и смертельными для правильных, хрупких и ранимых девочек. Потому что довериться значило рискнуть, а Гром не хотела так рисковать.       Она знала, что могла прийти к отцу или брату и расплакаться в их плечо, они бы не отвернулись, они бы выслушали. Но это било по неоправданной гордости. Громы сильные, они спасают других, защищают слабых и не просят помощи. Даже девочки. Но это все было маской.       Альвина носила эту маску. Маску сильной, гордой, независимой, дикой и язвительной девушки, когда внутри все рвало и горело, выворачивало от неописуемой боли и тоски. Она была заложницей этой роли, из которой не могла вырваться, потому что цепи не просто сковывали руки и ноги, они душили до хрипоты. А девочка устала нести этот груз. Слышать постоянный шум в голове, который не могли перебить ни музыка, ни чужие разговоры. Она просто изнемогла. И такие слезы в ванной были небольшим спасением, потому что голова была пустой, все шумы становились далекими и неважными, даже голова болела как-то приятно. И после опустошения было заснуть легче, потому что голова молчала. Но было и другое, нечто более липкое и пугающее. Иногда она думала, что это все можно легко закончить. Горячая ванна и холодная бритва, темная густая кровь, оставляющая грязные пятна на кафели и разводы в воде. Таблетки или битое стекло, запитые холодной водой. Шаг с высоты в пустоту, несколько секунд своды и полета, а потом темнота. Это все больно. Но Альвина не боялась собственной боли. Только она не могла оставить Игоря, отца, дядю Федю с тетей Леной, Игната и даже Марата. Она уйдет, а они останутся и им будет больно, но не физически, морально, а это, сука, намного больнее. Уйти по своей воли значило сдаться, а Громы не сдаются. Но Альвине все чаще казалось, что она сдаться, потому что сил оставалось меньше, как и желания бороться. Девчонка боялась собственных мыслей, боялась, насколько детально могла представить собственную смерть. И вся усталость была не в теле, хотя оно тоже периодически предавало и здоровье сдавало, а где-то глубоко внутри.       «А если упадешь, то мы с твоим папкой тебя поднимем.»       Слова дяди Феди, сказанные так уверенно, сейчас делали лишь больнее.       Завтра будет лучше.       Это была своего рода мантра, которая помогала держаться.

***

— Ответ: состав массой шесть тысяч тонн сможет привести в движение поезд массой сто восемьдесят тонн при условии коэффициента трения колес ноль целых две десятых и сопротивлению поезда в ноль целых шесть тысячных. — говорит Альвина, вытирая тряпкой следы мела с пальцев Гром держится, что не поморщится брезгливо. Тряпка старая, противная на ощупь и какая-то совсем ветхая. В своем решении совсем не уверена, просто под формулу подставила цифры из задачи, провела примерную логическую цепочку, даже представила этот несчастный поезд на рельсах, и посчитала вычисления в столбик на створце доски. Теперь надеялась, что пронесет хотя бы на троечку, хотя бы за мучения и смелость. Джамилия Давлетовна, учительница физики и математики, пристально смотрит на доску, поправляет очки, что съехали на самый кончик носа. — Молодец, Гром, можешь же, когда хочешь. Садись. — заключает женщина       Альвина молча возвращается на свое место, чувствуя, как внутри все отлегает и мелькает мысль «пронесло». Технические науки были совершенно не ее полем боя, где ей было легче получить пару и не мучаться за зубрёжкой формул. Если она могла решать математические задачи и уравнения, понимать какие-то геометрические задачи и что-то в них доказать, то физика, как и химия, были непроходим лесом. Но был Игорь, который пытался как-то подтянуть сестру, чтобы та совсем не утопла в неудах, постоянно на самостоятельных давал ей списать, чтобы вывести ее хотя бы на четверку в четверти, а Альвина на большее и не претендовала, было бы слишком подозрительным. — Осталось только биологию пережить. — шепнул Марат — Не напоминай. — тихо шикнула Альвина       Новости и слухи имели свойство разлетаться, особенно скорость передачи была большой, когда происходило что-то интересное. И инцидент с дракой и отделом показался очень интересным, особенно после подробностей, что рыжая Гром уделала Искандера и его шестерок из «Разъезда».       После этого почти ничего не поменялось, разговоры, что Альвина какая-то не такая не исчезли. Но к этому шепоту прибавилось какое-то уважение к девчонке. Искандера боялись только младшие классы. — «Ну да, я б в классе первом тоже б боялась этого колобка, он проглотит и не заметит» — как-то думала про себя Гром и насмешливо фыркала       Искандер больше раздражал своим видом, и было много желающих заехать по его самоуверенной роже. Только никто не думал, что это желание воплотит девчонка. Младшеклассники весь день искали повод подойти к девчонке из старших классов, чтобы выразить ей благодарность и восхищение ее смелостью. Марат ее подкалывал, за день ее популярность заметно взлетела. Но Гром такого внимания к своей личности не хотела, на что Бустер ее заверил, что через пару дней появится новая история и все переключатся на нее, да и вообще им в этом году выпускаться из школы, так что ничего страшного. А страшное было и заключалось оно в том, что этот разъездовский колобок явно обиду сильную затаил, и Гром это аукнется. А на ней еще косяк с Турбо и Зимой висел, и Турбо может обиду и не затаил, но найти и к ответу призвать смельчака хотел.       И у Искандера этого старший двоюродный брат какой-то старший с «Разъезда». И с одной стороны не с руки этому колобку жаловаться брату, потому что должно быть стыдно, что девчонка ему рожу разукрасила, а с другой стороны он мало чем брезгует, и при желании как-то тронуть и навредить может. А может и духу хватит страшно унизить ее, потому что его репутация была подпорчена. — Гром, — звонко позвала Хотлинцева — Чего тебе? — Альвина развернулась к однокласснице — Ну подойди ты, чего будем через коридор перекрикиваться? — она улыбнулась достаточно мило, сверкая разноцветными глазками и хлопая ресницами, что казались гуще и длиннее благодаря небольшому слою туши       Альвина посмотрела на Марата, Бустера и Игоря, что стояли рядом с ней. Гром понял все по одному взгляду сестры, и потянул пацанов за собой. Суворов коротко что-то бросил им, и зашагал в другую сторону по коридору, бросив короткий взгляд на рыжеволосую бестию.       Гром подошла к подоконнику, на котором сидела Вероника, закинув ногу на ногу. Она накручивала прядь волос на палец. — Сильно ты, Искандера этого. — ее блестящие от блеска губы вытянулись в ехидной улыбке — А с ментовкой как? От отца сильно получили? Бил? — она в миг перестала улыбаться, придвинулась ближе к девушке и внимательно посмотрела на нее — Ника, тебе разница какая? Мы с тобой не подружки. — тихо буркнула Альвина, смерив ее серьезным взглядом — Не подружки, — согласилась она — Но и знаем друг друга не первый год. — с долей детской обиды продолжила Вероника — Лучше бы не знала. — Гром закатила глаза — Ты со всеми такая злая? — не унималась Вероника — Что тебе надо? — рявкнула Альвина — Да вот думаю, ходишь с Маратиком, а он же ж вроде как с Айгуль. — девчонка продолжала накручивать длинную прядь на палец — И что? С кем и в каких отношениях я нахожусь тебя кәҗә кыйнарга тиеш, түгелебать не должно, коза — пер. с татар — Альвина насупилась, бросив раздраженный взгляд на одноклассницу — Фу, как грубо, Гром. — скривилась Хотлинцева — Если это все, то я пошла. И тебе бы тоже советовала, ты же у Патимат Шамильевны золотая девочка, идущая в медицинский, не стоит тебе ее огорчать своим опозданием. — язвительно подметила она — Злая такая, потому что мамка недолюбила?       Она бросила это легкомысленно и бездумно, словно слова ничего не значат. Альвина стиснула зубы, спрыгивая с подоконника. Вероника смотрела на девчонку с любопытством, проверяя границы. Но границ не было, она перешла их. Гром схватила девушку за воротник платья и дернула на себя. Хотлинцева пискнула и тут же попыталась оттолкнуть руку одноклассницы от себя. — Вероника, мы с тобой, кажется, эту тему прошли еще во втором классе, и мне казалось, что ты ее хорошо усвоила. — прошипела Альвина — А что, правда глаза колит? — несмотря на страх, мелькнувший в голосе, она гордо вздернула подбородок — У меня хотя бы все, как у всех, а ты также хочешь в свой театральный, где тебя не ждут и ведешь себя, как пугало.       Взгляд Альвины стал совсем темным, почти черным. Но все закончилось, так и не начавшись. Марат разнял девочек и завел Гром за свою спину. — Тихо, — шепнул он на ухо Альвины — Флюра Габдуловна по коридорам с воспиталкой и Коневичем ходит, не стоит им в таком виде показываться. — Правильно, Марат, держи свою ненормальную на поводке и в наморднике, чтоб на людей не кидалась. — прошипела Вероника, отходя на несколько шагов назад — А ты перед тем, как пиздеть, слова через мозги пропускай, говорят помогает не получить пиздюлей. И вообще, Ника, лучше за собой следи, а то я ведь могу прийти к твоему мальчику на семерке и за тебя спросить. И кому он поверит большой вопрос. — нагловато ответил Марат, дружелюбно улыбнувшись на последних предложениях От Альвины не ушло, как Вероника побледнела и прикусила язык. — Пошли, Гром. — Суворов крепко, но не грубо обхватил чужое запястье и потащил за собой — Куда? — огрызнулась Альвина, когда они отошли в противоположную сторону от кабинета биологии — А ты в таком состоянии хочешь на биологии сидеть, чтоб наверняка ей рожу расцарапать? — спросил резковато Адидас-младший, стискивая пальцы на коже сильнее, оставляя красные отпечатки. Гром промолчала. Не хотела — Вот то-то же. А мы сейчас пойдем, покурим и к Пальто в музыкалку пойдем, у него сегодня какой-то отчетный экзамен.       Мороз щипал щеки, заставляя их почти сразу покраснеть. Марат шел рядом молча, засунув руки в карманы синей куртки. После той ночи Альвина послушала совет Суворова и сменила свою привычную кожаную куртку-бомбер с яркой молнией на всю спину на обычную черную удлиненную куртку. Ветер гонял по обледеневшим тропинкам и асфальту мелкий колючий снег вперемешку с обрывками газет и пустыми пакетами.       Альвина злилась. Это чувствовалось. Взгляд колючий, но злость уходила глубоко внутрь, придавая ей равнодушный вид. Но зубы были сильно сжаты до боли в висках. Руки в карманах куртки, и она сжимала кулаки. Суворов не знал, что сказать, чтобы не спровоцировать. За дни их общения и вечерних уроков гитары, Марат понял, что эта девчонка самая настоящая бомба, которая могла рвануть в любой момент и разнести все к херам. И Альвина никогда не била просто так, всегда было за что. Турбо и Зима, приняв за пацана, пытались стрясти деньги. Искандер и его шестерки щемили Андрея. Вероника сказала про мать, причем подло и гадко сказала, и тут Суворов мог понять и оправдать рвение девчонки поставить Хотлинцеву на место. И, как он понял, это тянулось давно.       Марат хотел узнать, что было тогда, во втором классе, но сомневался. Но любопытство грызло и желание лучше понять рыжую бестию. — Аль, — осторожно позвал Адидас — Чего? — бросила она, обернувшись на парня — Что с мамой? Ну, во втором классе, что за история? — он замялся, взгляд цеплялся то за сугробы, то за ее глаза, в которых разлилась усталость — Что ж вы все прицепились-то с ней, а? — голос срывался на хныканье не от слез, а от досадливого раздражения — Я без насмешек же, — попытался оправдаться Суворов       Альвина подошла к карусели на детской площадке, сбросила рюкзак рядом и достала из куртки пачку сигарет. Протянула подошедшему Марату, тот вытащил одну и поджег спичку, давая сначала подкурить Альвине, а после подкурил сам. — А рассказывать-то и нехуй. — усмехнулась Гром, глядя куда-то в сторону и затягиваясь сигаретой — Наше знакомство с Хотлинцевой в садике еще началось, она знала, что наша с Игорем мать ушла, но это другие подробности. Потом по прописке в одну школу попали, с ней мы всегда не особо ладили. Во втором классе к нам новенький мальчик перевелся, и он меня травил из-за цвета волос, а он Веронике очень нравился и всегда подпевала ему, когда он лез ко мне. Ну в один день я подралась с ним, руку еще ему почти до крови прокусила, короче сильно ему досталось. — Гром как-то невесело улыбнулась — И правильно, нечего пиздеть. — с одобрением кивнул Марат, улыбнувшись — Ты дальше слушай, — продолжила она — Естественно, это разборки, весь класс собрали, Вероника тогда всех против меня настроила, и когда устроили в классе очную ставку при всем классе, классухе, отце и завуче, то класс в один голос сказал, что я первая начала и это я его первая травить начала, а он просто сдачи сдавал. На мою сторону только Игорь встал и отец. Батя разбирательств потребовал, что все честно и справедливо было. А когда все закончилось, то тварь эта подошла с спросила «как тебе живется, зная что тебя даже родная мать не любит». — девочка смотрела на тлеющий конец сигареты, кусая щеку изнутри — Аль, ты ведь знаешь, что ситуация с матерью не твоя вина? — спустя несколько минут тяжелого молчания произнес Суворов — Ты мне лучше скажи, что у тебя с Айгуль? — перевела тему Альвина — Да там сложно все… — отмахнулся Марат — Чего сложного, вы либо вместе, либо нет. — слишком просто отозвалась Гром — Не-е-ет, — протянул Марат, снисходительно улыбнувшись — Совсем непросто это все. — вздохнул он — Ты ж книжки свои читаешь, должна понимать, как иногда бывает. — В книжках романтизируют и любят проблемы придумывать, что человек читал и эмоции переживал. — фыркнула Гром — А вот и нет, в жизни почти также. — серьезно ответил Марат — В любом случае, если люди любят, то все равно будут вместе рано или поздно. — пожала плечами девчонка — Вот влюбишься в кого-нибудь, я на тебя посмотрю. — усмехнулся Адидас-младший — Ладно, пошли, а то к Пальто опоздаем на его экзамен. — Так любишь классическую музыку? — Честно? Порой бесит до невозможности, но некрасиво опаздывать к музыканту на концерт. — После концерта пойдешь с нами английским заниматься? — У меня дополнительные с Натальей Дмитриевной.

***

      У Натальи Дмитриевны дома уютно. Просторная трехкомнатная квартира, где была видна женская рука. Занятие проходили на кухне в свете настольной лампы и торшера. Перед Альвиной лежало несколько сборников по литературе, одно из пособий, по которому занималась сама Якушева, когда была студенткой и тетрадь в линейку. Рядом дымилась кружка с остывающим чаем с ромашкой и мятой. «Тебе полезно будет, а то как в воду опущенная» — сказала женщина и поставила горячий чай. Никиты дома не было, он ушел на дополнительные по физике за десять минут перед приходом Гром. Отец Никиты был лейтенантом летных войск, и он хотел пойти по стопам отца. Для Альвины это было удивлением, потому что парень в школе казался раздолбаем и лентяем, пока на горизонте не начинало пахнуть материнскими лещами. Но точные науки знал в совершенстве, и по физики был лучшим в параллели.       Якушева сидела напротив девочки. Сегодня разбирали типы литературных героев. В голове была каша. Многие герои смешивались между собой, теряя границы и отличительные черты. Женщина лишь внимательно смотрела на покрасневшую от стыда девчонку, что решила засунуть Базарова из «Отцы и дети» Тургенева в роман Гончарова «Обломов». Якушева сначала удивленно посмотрела на ученицу, что казалось покраснела сильнее и выдала растерянное «ой», а после рассмеялась. — Знаешь, Альвин, я думала, что после сочинения Шпунько, где у него Раскольников забил старуху-процентщицу лопатой, меня уже ничего не удивит. — с материнской доброй насмешкой покачала головой Наталья Дмитриевна — У него не только Раскольников бабку лопатой убил, но и Обломов написал «Отцы и дети». — фыркнула Гром, утыкаясь взглядом в свои конспекты       Наталья Дмитриевна смотрела с пониманием, не кричала, не ругала, лишь предлагала вспомнить сюжет того или иного произведения, а после охарактеризовать героя. И почему-то от понимающего взгляда становилось хуже. Было ощущение, будто эта женщина видит ее насквозь. И в какой-то части так оно и было, за годы работы через нее прошел не один десяток учеников, и видела она многое. И в молодости сама была такой же потерянной и не знающей, что принесет завтра, пока вокруг рушился один мир и строился другой. Были и кризисы, и войны, и еще какие-то испытания и невзгоды, но сейчас почему-то ощущалось все страшнее и ярче. Может, потому что люди стали злее, а может из-за возраста и того, что она сама была матерью смышлёного оболтуса.       Но мир сейчас был страшнее, и от этого никуда не деться. И оставалось только привыкнуть к новым реалиям, научиться в них жить и не пойти по кривой дороге. Через час занятие закончилось, и голова была еще тяжелее, чем до начала. Она мысленно старательно считала до десяти, заставляя информацию уложиться по правильным полочкам в стерильном порядке, а не в хаосе, которого ей хватало сполна.       Девчонка спускалась по ступенькам, по привычке вслушиваясь в звуки вокруг, улавливая все посторонние. У кого-то слишком громко работает телевизор, у кого-то собака лает. Холодный воздух ударил в лицо сразу, как только она плечом толкнула тяжелую подъездную дверь. Это отрезвляло и приводило в чувство, заставляя голову работать чуть лучше. Альвина отходит от подъезда быстро, доставая из кармана пачку сигарет и закуривая. Силуэт, сидящий у соседнего подъезда на лавке, замечает не сразу. Обращает на него внимание, лишь когда заправляет за ухо выбившуюся прядь длинных волос. Вздрагивает больше от неожиданности, нежели от страха, хотя он, признаться, тоже был. Турбо.       Он сидел на спинке лавочки, докуривая сигарету. Заприметив Гром, он тут же отбросил почти докуренную сигарету куда-то в сугроб и спрыгивает с насиженного места. К ней идет медленно, засунув руки в карманы куртки, что была расстёгнута и под ней виднелся темно-серый свитер. Кудрявая челка падала на лоб, а губы растягивались не то в полуулыбке, не то в полуухмылке. Его зеленые почти прозрачные глаза пристально следили за каждым ее жестом. — «Сука, вот тебя мне сегодня и не хватало для полноты картины.» — вымученно думает Альвина, поднося сигарету к губам и затягиваясь до легкого головокружения Если ей сегодня суждено умереть, то хоть покурит напоследок. Мысленно усмехается этой мысли. Хотя совсем не до смеха. Сердце билось гулко, почти как тогда, в подворотне, когда она убегала, оставляя хрипящих и офигевших суперов. Мысли мелькали со страшной скоростью.       Узнал? Следил? Что делал тут? Совпадение?       Альвина смотрит одновременно с осторожностью и безразличием, не провоцируя и не выдавая себя своим поведением. Совпадение, мало ли. Все по одним улицам ходим. — Не стремаешься шастать по темным улицам одна? — без насмешки чуть хрипло произносит он, подходя на расстояние вытянутой руки — Нормально. — жмет плечами — Пошли. — кивнул головой куда-то в сторону       Альвина не спешит идти вслед за Валерой. Чуть щурит глаза в подозрении. Синяк на скуле сходил, губа заживала. — Не трону. — говорит он — Нечего одной шляться. — Откуда… — Альвина не договаривает, не зная как закончить вопрос — Пилот сказал, — поняв, что ее интересует отвечает Туркин — Ну, Никитос Якушев, он наш пацан, не знала? — Не интересовалась. — А зря. Надо бы, — усмехнулся Турбо — А нарвешься на какого-то уебка и все, жизни не будет. — Ты угрожаешь или намекаешь? — Гром почувствовала, как по позвоночнику пробегает холодок далеко не от мороза — Я популярно объясняю. — безразлично бросает он, смотря куда-то в сторону — Пошли, замерзла.       Он пошел в сторону ее домов, зная, что она пойдет следом. Это было чисто интуитивно, и чутье не обмануло, она несколько секунд поколебалась и пошла за ним, сбрасывая докуренную сигарету в сторону. — Отец за сигареты не ругает? — Он сам курит. — Это не ответ. — насмешливо заметил Туркин — Не ругает. — А стоило бы. — почти философски произнес парень — Красиво ты Искандера ушатала. — Откуда.? — Альвина едва не поперхнулась воздухом, вопрос был удивленным и сиплым — Новости по улицам быстро расходятся, рыжая. Тем более вместе с тобой в ментовку загребли Марата, Пальто и Бустера. — ответил Валера, останавливаясь и оборачиваясь на девочку — Вот я тут и пораскинул, ты так красиво Искандера уложила, его пацанов, а меня бы смогла уложить, а? — он наклонился к ней, заглядывая в глаза. В его глазах тлело что-то темное и блестела насмешка — Искандер это другое… — голос дрогнул лишь на мгновение, но для Турбо и этого было достаточно — Другое? — протянул он, открыто насмехаясь — Это какое? А я что? — Искандер слабак, как и его пацаны. Его бы любой чушпан на место поставил, если б смелости набрался. А ты… — Альвина не могла отвести взгляд от его глаз — Ты сильнее и опаснее, твое прозвище ведь не из-за медлительности. — И все же, — он взял ее за подбородок, поднимая голову — Смогла? — не унимался Турбо — Скорее ты мне шею свернешь, чем я тебя уложу. — это прозвучало настолько уверенно, что Гром поверила сама себя       Валера фыркнул удивленно и насмешливо. Он смотрел на ее искусанные бледные губы с ранками. На темные круги под глазами, что были не просто сигналом от недосыпа. На тонкую длинную шею, где бился быстрый пульс, которую он мог сломать без особых усилий. И из раза в раз возвращался к глазам. Темно-зеленые, точно вязкое смертельное болото или темный лес, где тебя никогда не найдут. Он снова видел глубокую пустоту, словно она была мыслями не тут, а где-то между этим миром и миром, откуда не приходят живыми. Видел и боль с обидой. Но в них же было и столько тлеющей злости пополам с надеждой, от которой ему, суровому пацану, жестокому суперу «Универсаму», становилось больно где-то под ребрами. Он ненавидел это узнавание себя в чужих уставших глазах. И вместе с этим было странное, почти чужое желание обнять, чтобы дать облегчение хотя бы на мгновение. — Идем. — почти шепотом произнес Валера, заправляя прядь рыжих волос за ухо       Альвина дернулась, будто от удара. Турбо слегка прищурился, пока в голове рождались новые подозрения.       Они шли молча, почти плечо к плечу. И у Туркина внутри отлегало от какого-то облегчения. Он поглядывал на нее, как она ежилась от холода, втягивала голову в плечи. На ее покрасневшие щеки и нос. И уже не верил, что она могла ударить его до звезд в глазах и Зиму, что он потом долго не мог восстановить дыхание. Сейчас она была просто замученной и уставшей девочкой, что так не вязалось с тем силуэтом из подворотни. Не было в ее движениях той резкости и жесткости. И все же Зима был прав, как и всегда. А это значило, что надо искать пацана.       Они дошли до подъезда дома, где жили Громы. Альвина хотела уже прощаться и заходить, но Турбо не дал. Его рука сжала ее руку, останавливая. — Рыжая, отец кто? — Я уже говорила, кто он. — выдохнула Альвина — Врешь. — со знакомым раздражением ответил Турбо — Он не охранник, я прав? — вопрос больше звучал, как утверждение — Даже если и вру, то тебе какая разница? — с тем же раздражением и вызовом бросила она — А с того, что я не люблю, когда пиздят, особенно прямо в глаза. — тихо рявкнул Туркин — Он мент? — Нет. — ложь была убедительной — А кто тогда? — с нажимом требовал своего Валера — Охранник на заводе. — упрямо отвечала она — Почему ты не можешь ответить честно, блять? Он бьет тебя? — с плохо скрываемым раздражением гаркнул парень — С чего ты взял? — девочка удивленно посмотрела на Турбо — Ты дернулась, когда я дотронулся до тебя. — тихо буркнул Валера, на пару мгновений скосив глаза куда-то в сторону — Никто меня не бьет, ясно? — она хмуро посмотрела на Валеру — И просто прими уже факт, что мой батя охранник, и все. — вымученно выдохнула Гром — Ладно, — нехотя согласился он — До встречи, рыжая. — Пока.       Альвина скрылась в подъезде, оставляя Валеру в смешанных чувствах. С одной стороны, он убедился, что тогда в подворотне не она была, но легче от этого не стало. Отец двойняшек начал вызывать больше подозрений и становится более темной фигурой в этой истории. Если не мент, то кто? И почему она боится сказать правду?       И еще вопрос этот «он тебя бьет?». Турбо хотелось что-то сделать, чтобы унять чувства и мысли. С чего он вообще это взял? Ну дернулась и дернулась, мало ли, реакция у человека? А если не реакция? Валера раньше сам постоянно дергался, стоит руку протянуть, да и сейчас иногда тоже. И он по себя знал из-за чего такие реакции могут появляться. Но, как бы то ни было, вопрос с отцом был открытым и Валера хотел его закрыть, потому что ненавидел недосказанности и ложь. А эта девочка явно врала и недоговаривала.