3,17.

1. Эдди устало укладывает голову на открытый учебник и желает, чтобы тот вспыхнул прямо сейчас — математика никогда не была его сильной стороной. Он уважает своего учителя, но в выпускном классе тот словно сорвался с цепи и теперь парень проводил свободное время не на подработке в автосервисе, а за зурбрёжкой, только знания отскакивали от его мозга, как шарики для пинг-понга. Кинув взгляд на будильник, оставленный на прикроватной тумбе, он сдавленно выдыхает от желания пару раз стукнуться о стол лбом. Уже темнело, мама скоро должна была вернуться с сёстрами, а Эдди поклялся ей, что не забудет сходить в магазин. Конечно же, он забыл, как могло быть иначе, но винил в этом мистера Эдсона и злосчастную математику. Было выгодно, что список покупок редко когда менялся, но покопавшись в выдвижном ящике, парень всё равно вытаскивает чёрную ручку, чтобы всё записать. Если он забудет хоть что-то, указанное матерью, та одарит его взглядом, похлеще подзатыльника. Кривоватые буквы быстро оказываются на коже у запястья и Диас уже откладывает ручку обратно в ненужный канцелярский мусор, когда его кожу начинает немного щипать от желания почесаться. На смуглой коже отчётливо начинает выступать более ровный, размашистый почерк с округлыми буквами и Эдди не может оторвать от них взгляд, забыв даже моргнуть и закрыть распахнутый от удивления рот.

я что, похож на заметки?

И, блять, Эдди никогда не выходит из себя, даже если его пытаются задирать в школе, но сейчас он готов завопить до такой степени, что соседям придётся вызывать службу спасения. Сейчас? Серьёзно? Понятие родственных душ не было ни для кого шоком, об этом рассказывали детям посредством сказок, в детский садах и школах. Об этом писалась куча книг, снимались фильмы, и в детстве Эдди как никто другой романтизировал всю эту историю. Связь проявлялась в разном возрасте, но чаще всего к четырнадцати годам. Многие дети уже с ранних дошкольных лет получали от соулмейта милые каракули на руках в виде сердечек или разноцветных цветочков. Эдди с замиранием сердца ждал того заветного зудения на коже, но получил только пару укусов от комаров и ветрянку. С каждым днём рождения надежда угасала, а родители успокаивали. Говорили, что его человек ещё не родился или был слишком мал, но хоть Эдди и был ребёнком, вот только далеко не глупым. Он знал из рассказов в школе от учителей: соулмейты всегда были приблизительного одного возраста, находились в пределах штата и связь не могла быть односторонней — Эдди грешил на это, когда в изобилии расписывал свою смуглую кожу мелкими каракулями. Потом пришёл страх — это родственная душа могла погибнуть ещё до того, как Эдди смог осмыслить собственное существование. Так случалось, никто не мог быть застрахован, но обрыв связи был болезненным и в раннем возрасте мог проявиться серьёзной болезнью, а того с младшим Диасом не случалось. Родители только разводили руками, сочувствующе гладили по голове своего ребёнка и старались обходить острые углы в разговорах. Его родители были соулмейтами — как и многие. Наличие связи не обязывало к романтическим отношениям, были случаи, когда люди оставались друзьями, крестили детей друг друга, заведённых в парах с совершенно другими людьми — в мире это воспринималось скрепя зубы, но запрещено не было. После Эдди просто смирился со своей “исключительностью”. Он не знал деталей, не мог судить хоть и от рождения предназначенного, но чужого человека: он не знал его судьбы, его обстоятельств, и просто принимал всё, как должное. Но сейчас парень был чертовски, блять, зол. Годы радиомолчания, ни одной чёртовой чёрточки на теле и всё, что сейчас Эдди получает — это шутливая надпись, будто до этого они каждый день проводили за диалогами друг с другом. И он, вообще-то, пацифист, но желание ударить другого человека хотелось до зуда в кулаках. ты серьёзно сейчас? годы молчания и теперь я получаю…. это? не давит ли тебе корона, принцесса? Возможно, такой напор может ещё больше спугнуть, но от гнева юноша готов задымиться и его человеку нужно радоваться, что он сейчас не может на него накричать, а лишь писать быстро и размашисто, имея время на фильтрацию собственных мыслей.

я мог выдержать кучу корявых сердечек на своих руках, но брюссельская капуста? увольте

кто вообще любит брюссельскую капусту??

и, принцесса? как пошло

Рот шокировано приоткрывается, а глаза сохнут, потому что Эдди забывает, как моргать, и просто пялится на ровный ряд букв на своём запястье. Во-первых, что ж, в выборе брюссельской капусты он со своей родственной душой вполне солидарен — каждый раз мама тушит её до такой степени, что парню кажется, будто он ест то, что уже кто-то ел до него. От воспоминаний о недавнем ужине Эдди кривится и на языке начинает горчить, а потом его будто бьёт по затылку и в голове начинает звенеть.

Мог.

Родственные души — это высшая награда, которую может получить человек. Это наличие кого-то в этом мире, с кем ты схож каждой чёрточкой, кто подходит тебе каждым неровным вырезом, каждым обломком. Тот, кто наречён тебе самой судьбой и пол никогда не важен, как и обязанность строить именно романтическую сторону отношений, но почему-то мысль, что его соулмейтом может быть мужчина, ошарашивает Диаса. Он не против, боже мой, конечно же нет, но обычно природа не ошибается и подбирает того, кто полностью подойдёт под твои вкусовые предпочтения, начиная с пола и заканчивая цветом глаз и формой ногтевой пластины, а за собой Диас влечения к своему полу не замечал. Не то, чтобы он замечал и к противоположному, потому что ему банально было не до этого. Каждый его день вращался по одной и той же спирали с выверенными планами — учёба, тренировки, подработка, дом. Он хотел выучиться на медика и штудировал учебные пособия; хотел спортивную стипендию, поэтому был капитаном футбольной команды; желал машину и после обещания отца о покупке, стал помогать ему в его сервисе. Родственная душа молчала все эти годы и мысли о ней давно его не посещали, а отношения с другими желающими не привлекали. так ты, ну, парень?

бинго, ковбой

И да, Эдди помнит всю эту белиберду про совместимость, но, правда, его родственная душа — та ещё язва, успевшая вывести его из себя за несколько минут, и, может, парень никогда не считал себя особо неудачливым, но теперь ему кажется, что он сорвал грёбанный джекпот и его собственный соулмейт доведёт его до нервного тика. Устало сжав переносицу пальцами, Диас жмурится от рези в глазах из-за усталости и старается, правда старается взять себя в руки, потому что ссора — это последнее, что им сейчас необходимо. Может, он и смирился, но глупая, неугасающая надежда, всё равно не затухала, сколько бы Эдди не пытался, и парень всё равно ждал этого дня, не зная, наступит ли он когда-нибудь. Его родственной душой был парень и теперь Эдди, как только они встретятся, без зазрения совести сможет дать тому подзатыльник за мучительные годы. почему сейчас? Он подчёркивает слово несколько раз, готовый проткнуть собственную кожу наконечником от ручки. Ответа нет спустя минуту, затем ещё две, и парень готово начать грызть ногти от накатывающей паники, потому что, ну, блять, нет, только не снова, не тогда, когда Эдди получил мизерную часть того, чего так долго ждал. Он будет мстительно чертить на кожей всё, что придёт в голову, начиная от похабных анекдотов, лишь бы вывести своего соулмейта из равновесия и заставить ответа. На крайние меры идти не приходится, потому что запястье снова начинает немного пощипывать.

это… сложно, ладно?

но моя сестра сказала, что я поступаю с тобой, как мудак.

а быть мудаком я не хочу.

ну если только иногда

и заслуженно!

Всё выглядит, как плохая юмористическая драма, но от абсурдности ситуации Эдди разражается хохотом, закрывая лицо ладонями. скажешь хотя бы как тебя зовут?

нет.

Эдди ждёт объяснений, хоть каких-либо причин, но всё, что получает — это всё новое и новое жжение, когда слово чернеет всё больше от чернил. Его человек обводит его раз, ещё несколько, пока краска не начинает немного размываться, а буквы становится всё более нечёткими. В каждой чёрточке, в каждой букве чувствуется нервозность, и брови Эдди сходятся на переносице. Глупо, но ему мерещится, что каждая буква пропитана едким разъедающим ядом, что его человек не в порядке и парень чувствует такое разрушающее бессилие от того, что не может помочь. тогда я буду звать тебя, как захочу и ты сам в этом виноват, принцесса

я тебе хрен отвечу

моё имя тебе тоже не интересно? И снова отрицательный ответ с нарисованной рядом рожицей, от которой Эдди усмехается и так по-взрослому показывает надписи язык. что ж, принцесса, как пожелаешь

я. не. поведусь.

тогда будешь каждый день видеть в отражении член на лбу

ты же в курсе, как это работает, приятель?

готов страдать со мной за компанию?

на войне всё сгодится

ты отвратительный

серьёзно, я буду жаловаться

Богу? Ему так смешно от этих потуг и щёки начинают болеть от того, как сильно он улыбается. Почему-то ему представляется парень, с покрасневшими от гнева щеками, полностью закутанного в одеяло, как в броню. Представляет дергающиеся в ярости конечности, нахмуренные брови и изогнутые в обиде губы — возможно, только возможно, Эдди даже когда-нибудь их поцелует, чтобы его человек замолчал, потому что тот умудряется тараторить даже пока пишет.

ха-ха, смешно

сейчас животики надорву

Только Эдди не отвечает ничего вразумительного — просто чертит кривоватое сердечко на запястье и откидывается на спинку стула, давно позабыв о списке продуктов и выговоре от матери. Он никогда не был азартным, не вступал в споры и не вёлся на “слабо”, а сейчас его переполнял покалывающий на кончиках пальцев адреналин. Уже не так волновали годы ожидания, собственная тоска и самоуничижительные мысли. Единственное, что волновало его — это собственное будущее, которое он выстраивал день изо дня, несмотря на усталость или желание немного притормозить. Эдди Диас не азартный, но готов заполучить своего соулмейта измором. 2. Эван никогда не был достаточно хорош и задумывался, будет ли его когда-нибудь достаточно. Он эгоистично желал, чтобы его любили просто так, а не за что-то, вот только сам себе же противоречил, когда осознавал — даже этого “просто так” в нём не было. Мэдди была той, кого можно было назвать гордостью семьи, той, кого не стыдно было показать, а Эван был просто… Эваном. Недостаточно умным, хоть и любящим учиться; не слишком талантливым, хоть и разносторонним. Обычным. Лишним отростком на семейном древе. Мэдди называла его дураком, когда он открывал рот и вываливал ей всё это — то, что преследовало его столько, сколько он себя помнил. Говорила, что он чудесный, что его огромное, золотое, такое драгоценное сердце, стоит больше, чем он сам думает, но из всего этого Бакли младший запоминал лишь обидное обзывательство. Сестра съехала, как только смогла поступить в медицинский колледж, и как бы младший не старался радоваться за неё искренне, выходило неправдоподобно, с натянутой улыбкой на покрытом едва заметными веснушками лице. Возможно, он всё же немного считал её предательницей, когда после её уезда всё стало намного хуже. Родители никогда не были той самой идеальной парой, хоть и являлись родственными душами. Подросток не знал, когда всё точно началось, где была эта отправная точка, а сестра на его вопросы уклончиво переводила тему. Мелкие, высосанные из пальца ссоры, случались всё чаще, пока не доросли до оглушительных скандалов, заканчивающихся битой посудой, обоюдным криком и чьими нибудь слезами. Но для ещё маленького Эвана самым страшным были не осколки керамики на полу или слёзы матери, которые струились по её резко состарившемуся, словно высохшему, лицу. Хуже было, когда голоса, доносившиеся с первого этажа их дома, были наполнены ядом и напоминали хищное змеиное шипение — когда его родители делали вид, что всё хорошо, а дети принимали правила игры и закрывали головы подушками. Они были родственными душами, теми, кто должными были подходить друг другу каждым острым углом, но его родители на эти самые углы напарывались с усиленным рвением. В конечном итоге ссоры заканчивались их обоюдным отстранением от собственных детей, — Эван пытался убедить себя в этом, даже когда Мэдди гладили по голове, окружая похвалой за контрольную, написанную на твёрдую “B+”, а его листок с ярко красной “A” так и остался нетронутым, не удостоенный вниманием. Не детей, а к определённому ребёнку. Тому, кто был пятым колесом, лишней деталью в коробке с пазлами. Пропитанное горечью детство уже не казалось таким болезненным — скорее, привычным, и относился к нему Эван как к само собой разумеющемуся. Они жили в одном доме, но по факту просто сосуществовали рядом, иногда перекидываясь парой фраз в неделю. Когда-то это приносило боль, сейчас же оставался лишь лёгкий привкус горечи. Попытка отстраниться от собственного человека была по-детски капризной, эгоистичной, но на тот момент казалась правильной — он не был особенным, не был исключительным, и давал родственной душе шанс найти кого-то достойного, выдающегося, а не его — просто Эвана, не знающего, был ли он вообще оплотом любви или банальной случайностью, мозолящую всем глаза долгие годы. Те едкие слова, выведенные на коже в тот день, были лишь всплеском обиды, вызванной новой нападкой от родителей — совсем незаслуженной и такой обжигающе обидной. От того, как парень давил на кожу, она пульсировала и ещё долго хранила на себе оттиск от наконечника ручки. И Эван хочет сказать, что это было ошибкой, что хочет выпрыгнуть из собственной кожи, лишь бы не видеть на ней чужие слова, но не может. Не может, потому что прошла уже неделя и его дыхание каждый раз сбивается, когда кожу начинает немного щипать перед тем, как на ней расцветут чернильные косые буквы. Они общались буквально постоянно — утром, в школе, после и перед сном. Делились интересами, шутили, обсуждали просмотренное за месяц или прослушанное за годы. Подросток старался сохранять дистанцию, никогда не рассказывал слишком много и уклонялся от вопросов, способных раскрыть его личность, но всё равно улыбался каждому новому слову и давил в себе желание вывалить другому человеку всё, что наболело. Тому, кто должен был понять, кто должен был наконец-то услышать, сказать, что Эван, на самом деле, старается достаточно, что его самого вполне хватает, что ему не нужно прыгать выше собственной головы, чтобы его заметили; чтобы позаботились, похвалили и сказали, что любят. Чем больше они общались, тем больше Эван хотел всё прекратить — несовместимые, противоречивые понятия, утомляющие парня до изнеможения каждый день, насыпая сверху огромной кучи проблем ещё пригоршню. День был ужасный: реферат, который парень готовил больше недели, оказался посредственным, каким Эван его и считал изначально, и горькое “В” в табеле выглядело, как приговор, а сам он шёл на эшафот, когда протягивал бумажку матери — этот её взгляд он знал с детства, — мать никогда не кричала в такие моменты, но её холодные, лазурные глаза, говорил сам за себя. Женщина щурилась, от чего у её глаз появлялись паутинки морщинок, тонкие брови сходились на переносице, а ноздри раздувались. Было ещё слишком рано, чтобы ложиться спать, но под одеялом было будто бы спокойнее — подросток натянул его почти до носа, вдыхая приятный запах кондиционера для белья. Он почти проваливается в лёгкую дремоту, когда кожа на запястье начинает зудеть. Мазнув взглядом по коже, Эван хмыкает и его губы по инерции, уже привычно, растягиваются в улыбке. Маленькое, неказистое солнышко уместилось рядом с сеткой синеватых венок, а прямо под ним, кажется, крошечный кролик, — подросток ухмыляется, — судя по всему, в рисовании его родственная душа не сильна. Рисунок совсем детский, кривоватый и смазанный местами, но от него кожа теплеет и жар распространяется по телу, как патока, добираясь до громко стучащего о рёбра сердца. Засунув вторую руку под подушку, достав телефон, Эван делает фотографию руки. В его галерее есть отдельная запароленная папка с десятками таких — её он не покажет даже под страхом смерти. Его ковбой больше ничего не пишет, давая пространство, — такое уже было. Иногда Эвану просто нужно было остыть самому и допросы загоняли его глубже в спасательную молчаливую раковину, а дальнейшие вопросы вызывали только агрессию и новые язвительные комментарии. И Эван слышал о подобном — при продолжающемся общении связь родственных душ крепла, привязывая обоих друг к другу сильнее, и вскоре это перерастало в связь на уровне телепатии, ощущений, когда чужая тревога становилась твоей, боль — общей. Когда его ковбой нервничал на тесте по биологии, у Эвана зудела кожа и ком, застрявший в горле, не давал сглотнуть слюну. Тогда парень, конечно, закатывал глаза, но писал правильные ответы на руке, стараясь не привлечь внимание собственного учителя по зарубежной литературе. И сейчас тоска Бакли была тоже общей, накатывающей волнами, отступающая при взгляде на кривоватого кролика. Господи, Эван Бакли так сильно влип. 3. Не то чтобы Эдди считал своего соулмейта глупым, вовсе нет, но и шпионом ему точно было не стать. Их разговоры были расплывчатыми, касались прошедшего дня, каких-то шуток, и его наречённый старался обходить острые углы, но порой проговаривался. Эдди запоминал каждую деталь, готов даже признать, что записывал ровно в столбик и вскоре смог добыть то, что ему было нужно: детали внешности, распорядок дня, даже смог определить нужную школу и где проходят тренировки парня. Этого было недостаточно, и, возможно, только немного, Диас считался себя сталкером, но его родственная душа просто не оставила ему выбора. Часто каждое его слово было пропитано такой обреченность и неуважением к самому себе: “я такой бесполезный, боже”; “я вряд ли гожусь для этого”; “у меня обычные глаза чувак, не знаю, грязно-голубые? слишком обычные” “моя сестра — самый лучший человек, знаешь, и не заслуживает такого брата”. Это кидалось в Эдди, как ошметки чужих чувств и каждое было, как болючая колкая пощёчина. Его человек уже самый лучший для него, потому что он его, он предназначен, предначертан ему по судьбе, и, может Эдди не самый удачный вариант, но он готов сделать всё, чтобы выбить из светлой головы эти прогнившие, кем-то вложенные, мысли. Вечерело, но Техаское солнце всё равно припекало кожу, не скрытую толстовкой и удлинёнными шортами. Большой открытый стадион был заполнен людьми, как на трибунах, так и на самом поле. Оглядываясь, Эдди хмурил густые брови, вглядываясь в людей: кто-то был в паре, кто-то собирался целой компанией, чтобы просто посидеть на трибунах. Парень же искал одиночку со светлой макушкой — его принцесса была с голубыми глазами и светлыми, вьющимися волосами. Вытаскивая из кармана толстовки ручку, которую теперь вечно таскал с собой, Эдди подворачивает рукав на руке и пишет быстро, но ровно: как тренировка, принцесса? Он уже выучил всё его расписание, — немного пугающе, наверное, да, — и знал, что парень уже должен был заниматься, но кожа на предплечье начинает пульсировать:

пришлось задержаться дома

я только подхожу на место, а уже устал и хочу обратно

):

Развернувшись, Эдди устремляет взгляд в сторону приоткрытых ворот — единственный сейчас доступный проход на стадион, и вдох застревает у него под рёбрами колючим комом. Он видит, как массивные двери приоткрываются с лёгким скрипом, а потом видит его — расстояние слишком большое, приходится щурится, но кожу всё равно обдаёт жаром. Солнце припекает затылок, а осознание, что вот он, только руку протяни, бьёт по голове пыльным мешком. В ушах звенит до боли, но взгляд оторвать Диас не может, даже боится моргать, лишь бы не спугнуть это видение: Светлые кудри переливались золотом от лучей солнца, и парню нестерпимо хотелось пропустить эти завитки сквозь пальцы — запустить в них целую пятерню, чтобы проверить, понравится ли; сжать чуть на затылке, погладить тонкую кожу за ухом, царапнуть по загривку короткими ногтями.

“у меня обычные глаза чувак, не знаю, грязно-голубые?

слишком обычные”

За умение врать самому себе Эдди готов отдать парню должное. Ярко-лазурные, заметные даже отсюда, миндалевидной формы, обрамлёные пушистыми светлыми ресницами — Диасу хотелось увидеть, как чернота зрачка заполнит всю небесную радужку за секунду до того, как он его поцелует. Эдди Диас никогда не краснеет, но сейчас чувствует, как жар покрывает его щёки и шею красными пятнами. И, блять. То яркое, напоминающее мазок краски пятнышко над одним из глаз, может заставить колени Диаса подогнуться от нестерпимого желания прикоснуться к нему кончиками пальцев. Он так чертовски очарован, что даже не успевает этого испугаться. 4. Диас был капитаном команды по футболу, спорт был неотъемлемой часть его жизни, но даже его мышцы были не готовы к такому и безжалостно трещали от нагрузки. Его родственная душа точно была садистом, посещая стадион почти каждый вечер, и хоть Эдди точно не был преследователем, благополучно оказывался на том же стадионе в то же время. Иногда приходил раньше, порой ждал по несколько часов, если парень задерживался, и даже охранники периодически кидали в сторону Эдди подозрительные взгляды. И он правда понимает, и ему бы остановиться, но теперь, каждый день закрывая ночью глаза, он видел под веками яркие голубые глаза, сочные, слишком пухлые губы, и золотистые завитки. Представляя, как эти самые губы выглядят, растянутые в улыбке, как в голубой радужке проявляются мелкие вкрапинки, как краснеет бледная молочная кожа, ему хочется позорно заскулить и следующим же вечером парень натягивает кроссовки, тонкую толстовку и топает на стадион. Сегодня принцесса тоже опаздывает, а ещё не отвечает на вопросы, записанные на коже, и Эдди немного нервничает, накручивая уже третий круг, пока не видит знакомую макушку. Парень двигается резко, дёрганно, натягивая на голову капюшон по самые глаза. Прячет уже полюбившиеся завитки под плотную ткань и Диас разочарованно вздыхает. Ноги путаются, парень спотыкается, чуть ли не вспахивая газон под собой, когда видит ярко налитую синеву на чужой скуле. Она расползается выше, к виску, отдаёт фиолетовым, и у парня сжимаются кулаки. Возможно, он хочет вырвать хребет тому, кто оставил на красивом лице такие оттенки. Тот не выглядит слабым: они почти одного роста, а в плечах он даже шире, но это никаким образом не успокаивает гнев, скапливающийся в груди горящим шаром. Наречённый же вставляет наушники, дёрганно пытаясь распутать провода, и тут же срывается на бег, даже не размявшись. Проносится мимо, поднимая в воздух пыль. Эдди провожает парня взглядом, мажет им по его спине, по острым лопаткам, и обреченно выдыхает, разворачиваясь. Пытается невзначай сократить расстояние, но только быстро запыхивается уже на третьем круге, потому что юноша ускоряется. Эдди не знает, от чего парень так старается убежать, но должен отдать ему должное, когда мышцы на ногах начинают гореть и пульсировать от нагрузки. Так проходит ещё десяток кругов, пока парень наконец не выдыхается и не замедляется постепенно, пока не замирает недалеко от небольших лавок, поднимающихся к трибунам. Упираясь в колени руками, его голова опускается, утонув в ткани капюшона. Диасу же кажется, что лёгкие воспламеняются и слишком быстро сокращаются — даже воздух кажется горячим, застревая в горле, но слишком подозрительным казаться ему не хочется и приходится пробежать ещё пару кругов. Честно, если бы сёстры знали, какой дуростью он занимается, то засмеяли бы его до смерти, а на могиле продолжали бы хохотать до икоты. Останавливаясь около собственного рюкзака, брошенного у дальней лавки, он оборачивается и незаметно сокращает расстояние до юноши. Тот развалился на расстеленном газоне, раскинув руки в стороны. Его грудная клетка тяжело приподнималась, а согнутые в коленях ноги дрожали от сокращающихся мышц в икрах. Даже со своего ракурса Эдди видел, как закатывается ткань и так слишком коротких шорт, открывая вид на молочные крепкие бёдра. Правда, Диас же, блять, не железный. Усаживаясь рядом на расстоянии вытянутой руки, он роется в рюкзаке, выуживая оттуда бутылку с газированной водой с лимоном. Не давая себе подумать, протягивает её развалившему на траве юноше и ловит его удивлённый взгляд с приподнятыми бровями. Хочет ударить себя по лицу за такую попытку знакомства, но, серьёзно, ещё одна такая тренировка и утром он сразу же рухнет на пол, попробовав встать. Он уже немножечко влюблён в этого парня и его золотистые кудри, но мышцы гудели каждое чёртово утро, а Диас всё же планировал нормально передвигаться на их возможном свидании. — Мне показалось, что это будет тебе нужно после того, как ты пытался обогнать скорость звука. И, боже мой, юноша приподнимается, поджимая колени к груди, трёт покрасневшую шею ладонью и смущённо улыбается, так трогательно морща нос, что у Эдди щемит в груди. Их пальцы слегка касаются друг друга, когда младший перехватывает протянутую бутылку и оба немного вздрагивают. И, правда, Диас не маньяк. Вообще ни в коем разе не озабоченный, а пубертат давно пережил, научившись бороться с прыщами на лбу и вечным стояком, но всё равно прилагает усилия, чтобы не рассматривать другого человека так пристально. Юноша присасывается к горлышку бутылки жадно, запрокинув голову, а Диас не может оторвать взгляд от дёргающегося на шее кадыка и предательской капли, которая срывается из уголка губ и очерчивает изгиб бледной шеи, впитываясь в ворот толстовки. Это будет сложнее, чем Диас думал. Возвращая наполовину пустую бутылку, юноша улыбается уголками губы, говоря тихо, словно смущённо: — Спасибо. В ответ Диас протягивает тому свою ладонь. — Я Эдди. Юноша в ответ пару раз моргает, растягивает губы уже в широкой улыбке, обнажая зубы и сжимает в ответ чужую руку. — Эван, эм, — Бак, — Диасу хочется сжать чужую ладонь крепче, притянуть парня ближе, но приходится отпустить и заставить себя не потянуться за уходящим теплом. — Бак? — Мне так нравится больше. — Не хочешь тренироваться вместе? — светлые брови снова взлетают вверх, а голова склоняется к плечу, от чего влажная завитушка спадает на всё ещё влажный от испарины лоб, — Я просто тут впервые, одному скучновато. Эдди безбожно врёт и ему хочется потрогать собственный нос, чтобы проверить, не вытянулся ли он так же, как у Пиноккио. Поднимаясь на ноги, Бак отряхивает бёдра от налипшей травы и упирается руками в бока. Эдди смотрит на него снизу вверх, борясь с желанием встать на колени. Он чувствует себя больным, потому что кожа горит, буквально. — Потом не жалуйся только. 5. Теперь они постоянно встречаются на стадионе, чтобы пробежаться и хотя бы повисеть на брусьях, хотя Эдди просто хочет повеситься на собственных шнурках. Эван Бакли станет его погибелью. Тот, словно под допингом, носился по стадиону безостановочно, подтягивался на брусьях, а иногда свисал на них вниз головой и опускал руки свободно свисать. Ткань толстовки сворачивалась на груди, открывая вид на крепкий торс, тонкую талию и косые мышцы, проступающие сквозь атласную кожу. Хотелось уложить ладони на тазовые косточки, сжать чрезмерно тонкую талию пальцами до красноватых отметин и оставить под рёбрами отпечаток собственных зубов. Эдди Диас не святой, хоть и ходит в церковь почти каждое воскресение, но ему всё равно совестно за собственные желания, но Эван и сам не помогал. Смеялся до слёз над его глупыми шутками, почти наваливаясь на плечо, словно терял точку опоры, и от каждого прикосновения кожа начинала гореть. В слишком тёплой толстовке и без того было жарко, кожу от выведенных букв на ней ещё больше жгло, как и от ещё большего чувства вины — он безбожно врал Эвану, который уже смотрел на него так доверительно. Блять. Эдди хочет, чтобы его поразило молнией. Сам Бакли же ничего странного, кажется, не замечал, растягиваясь, сидя на мягкой траве. Присаживаясь рядом на корточки, Эдди смотрит на чужое лицо, видя, как бледнеет синева на скуле, окрашивая фарфоровую кожу грязно-желтоватым оттенком. Он действует инстинктивно, пугаясь сам, когда касается чужого лица кончиками пальцев, стараясь не давить на сходящий синяк. — Не болит? Его награждают удивлённым взглядом и приоткрытыми в немом вопросе губами, но отстраниться или скинуть руку со своего лица не пытаются. Кожа под подушечками пальцев тёплая, мягкая, слишком нежная. Святая матерь Божья. — Я ж не принцесса, плакать точно не буду. Пресловутое “ты моя принцесса, Эван Бакли, помнишь?” чуть не слетает с языка и приходится захлопнуть рот с громким стуком зубов. Он смотрит в чужие глаза, скользит взглядом по таким правильным чертам лица, и, ну нахрен. Хочется обнять, взять за руку, поцеловать в зарумянившуюся щёку, а не висеть весь день на турнике. А если Эван повиснет на нём ещё раз, оголяя крепкие бёдра и выступающие хрупкие рёбра, то Эдди сломает собственный череп об эти стальные брусья. Резко встав, парень упирается руками в бока, — Пошли есть мороженое. — Какое ещё мороженое? — смотря снизу вверх, юноша щурится от яркого солнца, от которого его глаза кажутся почти прозрачными. — Фисташковое? Эдди этот вкус терпеть не может — переоценённый и дорогой, но Эван любит, и конечно же Диас пользуется положением и знаниями о наречённым. Немного нарушает правила, да, пусть на него подадут в суд. Голубые глаза щурятся, губы изгибаются в ухмылке, — Только один раз, Диас. Ну, блять, наконец-то. 6. Совершенно не чувствуя вкуса шоколадного рожка, Эдди старался не подавиться, слушая, как Бак хохочет над собственной шуткой. Подтаявшее мороженное пачкало длинные пальцы, стекало по рукам и юноша морщился, слизывая сладость с собственных ладоней, не обращая внимание на Диаса, который боялся, что его лицо воспламенится. Эван даже не старался, он даже не флиртовал, был самим собой, а у Диаса зубы скрипели от мысли, что кто-то ещё мог видеть его такого — расслабленного, плавного и румяного. Стирая липкость с лица ладонью, Бак задевает болючий синяк на скулы и шипит, одёргивая руку от лица. Эдди реагирует моментально, снова привычно перехватывая чужой острый подбородок. Вертит лицо в разные стороны, хоть синяк только с одной стороны. Его брови хмурятся, пока большой палец оглаживает пожелтевший край гематомы. — Всё-таки больно? Светлые брови сходятся на переносице, глаза забавно косятся к носу, но губы всё равно улыбаются мягко. Ещё немного, и Эван почешет его за ухом, как щенка. — Не страшно. — Откуда это? — палец сильнее давит на подбородок, Диас пытается словить чужой бегающий взгляд, продолжая хмурится, — Я ведь могу помочь. — Просто ссора с родителями, забей, — просто пожимает плечами, будто это не важно. Будто он не важен. — Родителями? У Диасов не всегда всё было гладко, а младший Диас частенько выходил из себя, словно его пытаются гладить против шерсти каждый раз, когда он просит этого не делать. Но насилие? Никогда. Поэтому, если бы Эдди сейчас сказал, что не зол, то открыто спиздел бы. Он против насилия, но готов повырывать пару хребтов через глотки тех, кто посчитал, что может тронуть то, что принадлежит Диасу, блять, по закону. — Эй, — тёплая большая ладонь касается его плеча, — Всё скоро закончится. Закончу школу, перееду. Всё равно меня тут ничего не держит, — юноша отводит взгляд, поджимая губы, пока его щёки предательски покрывались красными пятнами, — Почти ничего. — Куда? Слова о переезде открыто ранят, Эдди прячет руки в карманы толстовки и морщится от собственного вопроса, от мысли, что готов поехать за ним куда угодно, даже в другую страну. Так глупо, по ребячески, влюблённость застилает глаза, но Диасу плевать. Если нужно, он прямо сейчас соберет чемоданы и запрыгнет в первый же самолёт, если Эван посмотрит на него своими невозможными глазами, и попросит. — Куда захочу, в этом и смысл же. Такая ужасно пугающая мысль, что времени осталось критически мало, отрезвляет парня и он ведёт плечом. Важен ли он настолько, чтобы попросить остаться? С ним. 7. Полный, сука, крах. Диас часто представлял, как расскажет Баку о них. Но не так глупо и неожиданно. Они дружили всё крепче, а Эван часто был гостем в его доме, принятый семьей безусловно. Эдди краснел, бледнел и мучился от тревожной тошноты за ужином, на который Бак был приглашён, а на каждый вопрос от семьи или от самого Бака только глотал жадно воду из стакана и желал провалиться через обивку стула. Сёстры ещё долго заливались смехом, стоило ему рассказать причину, а Диас молчал и молился, готовый умереть прямо на месте. Родителям он рассказал позже, боясь упасть в обморок и вылететь из тела от той дрожи, которая пробивала конечности, но те добродушно похлопали по плечу и успокоили сына, приняв того, кому ребёнок отдал своё сердце. Ничего не ведающим остался только сам Бак. Эдди правда хотел рассказать, но каждый раз, открывая рот, так же его захлопывал и переводил тему. Только жизнь за него решила всё сама, спасибо, блять, и однажды парень просто беспечно оказался перед Баком в футболке, выставляя напоказ те слова, который тот сам же на его коже и оставил. Блядство. Глаза, затуманенные влажной пеленой и дрожащие губы он не забудет, даже если специально будет биться головой об изголовье своей кровати. Он должен был что-то сказать, оправдаться, признаться, наконец, но слова казались острыми, застревающими в горле, а руки неподъёмными. Он слышал, как хлопает входная дверь — с таким же грохотом раскололось его собственное сердце. И наступила оглушающая, отдающая эхом, тишина. Бак не отвечал на звонки и сообщения, игнорировал исчерченные до локтей руки, и просто пропал. Перестал приходить на стадион или к ларьку с мороженым, где продавец знал их обоих поименно. Было ощущение, что Эвана Бакли никогда и не существовала, и только фото, сделанное недавно и стоящее на обоих экрана телефона, уверяло Диаса, что парень не был его наваждением. Сидя на диване, проводив семью в отпуск день назад, Эдди не включал свет и глушит уже вторую бутылку пива, мысленно извиняясь перед тренером и родителями. Хотелось просочиться сквозь горлышко, утопиться к слабом алкоголе, но кожу снова начало покалывать и стеклянная тара чуть не выскользнула из подрагивающих пальцев.

мы не сможем сделать вид, что ничего не было?

а ты сможешь?

не знаю

а хочешь? Парень ждёт ответ, сжав ручку до побеления суставов, но Эван молчит минуту, две, и вскоре пропадает совсем. Эдди ждёт ответа судорожно, сжимая волосы на затылке до рези в глазах, но снова глохнет от тишины. 8. Стук в дверь, когда время перевалило за полночь, был неожиданностью и пришлось игнорировать желание взять в руки биту прежде, чем открыть дверь. Увидеть на пороге Бака, мокрого от дождя, льющего уже который день, было удивительно вдвойне. Видеть того же Эвана в собственных вещах, сидящего рядом на расстоянии вытянутой руки на диване, вообще выбивало землю из под ног, и Диас радовался, что всё таки сидит. Юноша дёргал завязки толстовки, накручивая их на указательный палец, и не поднимал головы, пока Эдди не мог оторвать от него взгляд. Так сильно, блять, скучал. Плечи младшего подрагивали, не помог даже крепкий горячий чай, а пальцы на ногах сжимали обивку дивана. Он словно закрывался от Диаса, почти прижав колени к груди, чуть разведя их в стороны, облокотившись на высокий подлокотник. Хотелось задать так много вопросов, но каждый из них казался слишком поверхностным и глупым. Неуместным. — Прости. Из-за долгого молчания и холода голос Бака был непривычно низким и хриплым, от чего старший вздрогнул, не смея оторвать взгляд от вжавшегося в диван наречённого. — За что ты извиняешься, принцесса? От родного обращения Бак вздрагивает, но всё равно сжимается сильнее и смотрит только на собственные острые коленки. — Что сбежал, что не дал объяснить. Не сказал, что и сам догадывался. — Я настолько очевиден? — Диас хмыкает и словно режется о колкий взгляд младшего. — Нет, просто я не такой тупой, каким меня порой считают. Вообщё-то, Эдди и не считал, но слова ему вставить не дают, потому что Бака прорывает. Он рассказывает про родителей, сестру, про все свои потаённые страхи и самоуничижительные мысли. Кривится, когда говорит о каких-то придуманных собой же недостатках и под конец так выдыхается, что почти шепчет: — Так что, я не могу просить тебя остаться рядом. Всегда будет кто-то лучше. Терпение — благодетель, но пошло бы оно нахер. Он оборачивает пальцы вокруг чужой лодыжки и дёргает парня на себя силой, от чего тот резко валится на спину с глухим ух. Ноги так удачно раздвинуты и Эдди устраивается между, почти вжимаясь в чужую грудь своей, удерживая собственный вес на руках. Эван под ним быстро моргает, замерев с удивлённо приоткрытым ртом и старший залипает на влажный кончик языка, скользящий между. — Но хочу я тебя. Вылетает быстрее, чем Диас успевает подумать, и Эван вздрагивает так сильно, что чужую дрожь старший чувствует собственной грудиной. Бак смотрит так, будто хочет что-то найти на его лице, в глазах, и Эдди смотрит в ответ, пока чувствует чужие руки, обвивающие его шею — осторожно, на пробу, скрепляясь в замок на затылке. — Так бери. Это бьёт по рёбрам до треска костей и Диас жмурится, потому что, можно, спасибо, блять, господи. Он вгрызается в чужие приоткрытые губы, ловит удивлённый судорожный выдох и сам хрипло стонет от ощущения тёплых влажных губ на своих. Сминает, оттягивая нижнюю, позволяя языку скользнуть между и огладить влажное гладкое нёбо — Эван на вкус, как фисташковое мороженное и первая, пузырящаяся по венам, любовь. Волшебный. Царапает загривок, чуть оттягивает короткие пряди, и сжимает торс нависшего над ним Эдди своими бёдрами сильнее, по которым тот сходил с ума уже, вообще-то, не первый месяц. Скрепляя лодыжки на его пояснице, давит ими сильнее и вжимает Диаса в собственное тело. Податливый, мягкий, такой доверительно открытый, что старшему приходится глушить собственный стон чужими губами — совсем припухшими и покрасневшими. Отрываясь для глотка воздуха, Эдди припадает к ним снова и снова, хотя собственные уже горят, но ему наконец-то можно, официально, он не придумал, и то, как тело под ним дрожит, как отзывчиво прогибается на каждое прикосновение, когда ладони наконец проникают под раздражающую ткань толстовки. Горячо оглаживают бока, выступающие хрупкие косточки рёбер, останавливаясь у пояса спортивных штанов на тазовых косточках. Вообще-то, Эдди планировал ходить с Баком в кино, держаться за руки, и воровать смущённые короткие поцелуи в щёку, и он это сделает. Только не сейчас. 9. Диас очень любит свою семью, правда, вообще-то, безусловно, но сейчас он так рад, что тех нет дома, потому что он планирует не выпускать Бакли из своей постели примерно, ну, никогда. Младший смущается, когда старший целенаправленно включает лампу на тумбочке, но ему нужно, жизненно необходимо видеть, как собственные ладони скользят по бархатной, молочной коже, оставляя после себя россыпь мурашек. Хочет видеть, как запрокидывается чужая голова, открывая доступ к доверительно открытой шеи, давая возможность оставить яркие отметины под подбородком и рядом с подрагивающим кадыком. Ладони самозабвенно оглаживают голый торс, сжимают перекатывающиеся под кожей мышцы, и Эдди не может оторвать взгляд о своих же рук — они так правильно смотрятся на чужом сильном теле. — Ты будешь только смотреть? Бак хрипит, облизывает пересохшие распухшие губы, готовый замурчать от мягких, слишком трепетных прикосновений к себе. Пальцы находят чужую ладонь, цепляют запястье и, не отводя взгляд от глаз, залитых чёрным сейчас, подносят к губам — те оглаживают каждый оттиск чернил на чужой коже, каждую букву, оставленную им же. Губы, налитые красным, приоткрываются, вдох застревает в горле, когда кончик влажного языка скользит по нежной коже, а зубы оставляют отметину на сгибе локтя. Бака хочется пометить не только оттиском чернил — хочется оставить на нём следы зубов, свой запах, всё, что угодно — сжать ладонями слишком тонкую для парня талию и оставить на коже отпечатки собственных ладоней. Они так контрастируют друг с другом — молочная, атласная кожа со смуглой, покрытой родинками; светлые пшеничные кудри и почти смоляные, зачёсанные назад. Но никто в это мире так не подходит Эдди Диасу, как Эван Бакли. Старший не знает этого на практики, но ему и не нужно, потому что в ушах звенит от жара, заполняющего комнату, от напряжения, которое сверкает между их телами. Горячая ладонь прижимается к вздымающейся груди, скользит по бугрящимся мышцам, мимолётно оглаживая орелы сосков — только от этого Бак выгибается до боли в пояснице и давит в себе тихий всхлип, сжав зубы. И, вообще-то, Эдди далеко не девственник, но сейчас всё словно впервые. Каждый нерв в теле трещит от натяжения, пространство между двух разгорячённых тел звенит и искажается. — Всё хорошо, принцесса? Голос звучит скрипуче, застревает на голосовых связках и тонет на поверхности нежной кожи у пупка, в которой Эдди прижимается губами. Прикусывает слегка, на пробу опуская раскрытую ладонь на пах, сжимая отчётливый бугорок пальцами — даже сквозь ткань штанов и белья чувствует жар и пульсацию чужого возбуждения. Бак в его руках вздрагивает, чуть ли не брыкаясь, и его бёдра пытаются сомкнуться, сжимая торс старшего сильнее. Если бы Эдди мог выбирать, то желал бы умереть от этих бёдер — мясистых, на которых ткань вечно узких шорт трещит прямо по шву. — Не то, чего бы тебе хотелось? Отвёрнутая в бок голова, нахмуренные брови и зажмуренные глаза; тело напряжённое, вдруг идёт дрожью в попытке свести колени и сдвинуть чужую ладонь от себя. Смущённый румянец заливает скулы, но Эдди готов поклясться, что видел влагу, застывшую на пушистых ресницах. Хочется стукнуться лбом об изголовье кровати, прикусить дерево зубами и завопить, потому что Бак — его, блять, ожившая мечта; тот, кто заставлял ночами стирать ладони о болезненное возбуждения, давясь срывающимися стонами. Эван Бакли был его грёбанным идеалом с плавными изгибами, яркой солнечной улыбкой, крепкими бёдрами и сердцем, способным объять весь мир, и этот самый человек сейчас сквозил такой неуверенностью в первую очередь в себе, потому что он, иисусе, блять, парень, а Эдди когда-то считал себя стопроцентным безапелляционным натуралом. Сейчас же, положа одну руку на сердце, а вторую на библию, Эдди мог бы назвать единственно правильно название собственной ориентации — Эван Бак Бакли. И Диас не деревянный брусок с уровнем эмоционального интеллекта дорожной брусчатки, он мог бы сказать так много, занежить, написать грёбанную поэму только об одних голубых глазах, но ему кажется это недостаточным — может, он и сам бы не поверил простым словам, даже своим собственным. Мог бы признаться в том, что уже видит Бака своим мужем, отцом их детей, но только подцепляет край спортивных штанов и стягивает их с парня вместе с бельём — не смотря на инстинктивный страх, на неуверенность, Бак доверчиво приподнимает бёдра и позволяет ткани исчезнуть. В его действиях так много доверия и Эдди готов позорно заскулить и встать перед этим человеком на колени. Приходится мягко развести сжатые колени, чтобы устроиться между — покрытая лёгкой щетиной щека трётся о молочное лоснящееся бедро с внутренней стороны, пальцы сминаю паховые складки и Бак под ним хватает воздух остервенело, цепляясь пальцами за растрёпанные локоны на чужой голове, то ли в попытке оттолкнуть, то ли притянуть ближе. У Эдди нет опыта, но он был по другую сторону, имеет теоретическое представление. От Бака пахнет мускусом, дождём и желанием — от этой смеси парня ведёт до головокружения. Склоняясь ближе, он на пробу ведёт влажным языком от самого основания члена до набухшей багровой головки, собирает солоноватый вкус и мычит, когда губы растягиваются, обхватывая головку полностью. Сжимая припухшие губы сильнее, скользит самым кончиком языка по уретре прежде, чем опустится на половину длины. Его мутит от головокружения, от ощущения тяжёлой головки на языке и бархатной нежной кожи. — Эдс! — Эван срывается на резкий вскрик, когда головка упирается в заднюю стенку сжимающегося горла, а пальцы обхватывают и сжимаю у самого основания, — Иди сюда, иди ко мне. Это действует, как натянутый на горле поводок, но Диас совершенно не против — выпуская пульсирующий орган изо рта, он облизывает опухшие, налитые кровью губы, не разжимает пальцы — член в его ладони пульсирует от каждого скольжения. — Всё ещё думаешь, что знаешь, чего бы мне хотелось? Они прижимаются лбами друг к другу, ловят дыхание ртом. Губы Бака дрожат, как и пальцы, сжимающиеся на плечах Эдди. Влажная ладонь скользит издевательски медленно, большой палец оглаживает пунцовую головку, от чего язык путается, как и ворох мыслей в голове. Голубые глаза, перекрытые чёрным зрачком почти полностью, встречаются с карими и не отпускают. — А чего бы тебе хотелось? Позвонки хрустят, когда спина выгибается от такого резкого сжатия у основания члена, а губы приоткрываются в немом стоне. Голова запрокидывается, вжимаясь затылком в подушку, открывая доступ к изгибу шеи, к которой тут же прижимаются зубы — прямо к пульсирующей артерии, собирая языком сбивчивый ритм пульса. Обжигающее дыхание оставляет на коже ожоги, как и слова, отпечатывающиеся на ней: — У меня от тебя, блять, яйца звенят, принцесса, — кончик языка скользит по ушной раковине, а зубы смыкаются на мягкой мочке, — Ты правда не понимаешь, как сильно я хочу тебя? Пальцы на затылке сжимаются в кулак, оттягивая пряди, чтобы посмотреть в глаза. Бак что-то ищёт в них, и, кажется, находит, потому что Эдди смотрит в ответ, даже не замечая, как его на самом деле колотит от давящего в паху напряжения. Он совершенно не обращал внимание на собственное возбуждение, впитывая чужое — пылающее, отражающееся в синей радужке всполохами пламени. — Так покажи мне. И всё. Бак отдаёт себя ему во владения. Эдди знал, что возьмёт эту крепость измором, даже если потребуются годы, но младший открывается сам, расслабляется и вдруг пихает слабо в грудь. Старший отстраняется, жалея о потерянном тепле даже на секунду, тут же теряя возможность вдохнуть, когда Эван переворачивается на живот и прогибается в пояснице. Из груди вырывается только сдавленный сокрушительный стон, выбивающий из тела весь дух. Ладони скользят по лопаткам, сжимаются на талии и спускаются на сочные ягодицы — Эдди даже не дышит, когда сжимает мягкую плоть пальцами сильнее, разводя в стороны, и утыкается носом в выбритый загривок. — Блядский боже, принцесса, — зубы смыкаются на загривке, а пальцы скользят между ягодиц. Подушечка большого пальца лишь слегка давит на сжатые мышцы, которые тут же немного расслабляются. — Ты будешь трахать или пиздеть? — Эван и сам на грани, пальцы сжимаю простынь под собой до треска ткани, а бёдра сами приподнимаются в попытке продлить непривычное прикосновение. Одежду с себя Эдди уже срывает дёрганно, ещё немного, и его кожа полопается от будоражащего кровь возбуждения. Бак перед ним открытый, податливый, такой ладный и у старшего зубы сводит от желания впаяться в него всем телом. Испарина собирается мелкими бусинами вдоль позвоночника и у парня пересыхает во рту, жжётся язык от желания собрать её, перекатывая солоноватый привкус во рту. Язык мажет по выступающим позвонкам до шеи, пока ладонь шарит под подушкой в поисках смазки. Полупустой бутылёк чуть не выскальзывает из рук из-за дрожащих пальцев — ещё немного и Диаса вытряхнет из собственного тела. Густая смазка, покрывающая пальцы, холодит и Эдди греет её, стараясь привести дыхание в норму. Ему страшно сделать что-то не так, навредить, но собственная плоть давит на ширинку, и от мысли, что Эван тут, перед ним, он его — у него срывает резьбу. Пальцы прикасаются к сжатым девственным мышцам едва, проходятся по окружности и давят сильнее — он не может оторвать взгляд, с каким-то извращённым удовольствием мучая что себя, что парня, сотрясающегося под ним. — Блять, я не хрустальный, — и без того звонкий голос звучит ещё выше. Эдди на это только хмыкает, прижимаясь грудью к чужой спине, чувствует каждую выступающую мышцу — и правда, не хрустальный, — Нет, принцесса, волшебный. Всё это время упирающаяся в подушку лбом голова разворачивается в бок, Бак пытается поймать чужой поплывший взгляд, хотя у самого мутнеет перед глазами. Завитки светлых волос липнут к мокрому лбу, щёки горят ярким румянцем, сползающим ниже к шее — туда, где уже горят наливающиеся синевой метки. Старшему хочется хищно облизнуться от мысли, что их не скрыть воротом футболки или толстовки, но он только прижимается губами к приоткрытым губам смазано, мокро, отвлекая от пальца, проникающего в жаркую глубину. Смазки так много, она хлюпает и Эдди жадно впитывает каждый этот звук, вслушивается в ответные плаксивые стоны, переходящие в утробное рычание. Гладкие, сжимающиеся стенки сокращаются вокруг его пальцев, пульсируют и у Эдди глаза закатываются от мысли, что тоже самое будет с его изнывающим членом, горящим огнём от приливающего к паху жару. Уже третий палец проникает свободно, скользит вдоль податливо расслабляющихся мышц, давят подушечками на уплотнённый комок нервов, и тело Бака сводит. Он прогибается до хруста, подаётся бёдрами навстречу, когда ноги совсем разъезжаются. У него горит кожа, пульс бьётся где-то в гортани и он уже не сдерживает новых вскриков, когда Эдди, следующий за его наслаждением, продолжает мучительную пытку — двигает рукой быстрее, каждый раз попадая по нервным окончаниям. — Твою мать, Диас, если ты не сделаешь что-нибудь, то, клянусь, я закончу это родео без тебя. Голос опускается до шипения, потому что парень уже балансирует на грани сознания. Ему кажется, что вся комната горит, полыхает языками пламени, выжигает весь кислород — он кажется раскалённым, слишком горячим, и он не может сделать полноценный вдох. От каждого прикосновения его простреливает, окатывает лавой до самых кончиков пальцев, поджимающихся на ногах. Слышится хриплый смех сверху, когда Диас почти ложится сверху, прижимает всем весом. Влажная крупная головка упирается между ягодиц и Бак задерживает дыхания в ожидании — если Эдди не сделает сейчас хоть что-то, то Бакли сам насадиться на него по самые яйца, потому что уже ощущает себя натянутым до предела канатом. Влажная от смазки, горячая узость, смыкается вокруг члена сильно, почти до боли, и у старшего сверкает под веками вспышками. Он двигается медленно под аккомпанемент громких, таких оглушительных стонов, и не выдерживает, толкаясь резко на всю длину. Сильная спина под ним выгибается так, что ещё немного, и треснут натянутые мышцы, удерживающие хрупкие кости, — Блять-блять-блять, — Бак уже готов умолять, готов выпрашивать, потому что головка упирается ровно в простату от каждого плавного, слишком медленного толчка, — Двигайся, пожалуйста, я же здесь, я твой… Он захлебывается собственными словами, скопившейся во рту слюной, когда Эдди взрыкивает над ним, вздёргивая за бёдра выше. Колени разъезжаются, но его удерживают на месте крепкие руки, пока собственные комкают подушку перед собой. Каждый новый толчок — быстрее, сильнее и резче, толкающий за грань. Диас отпускает поводья, наконец, позволяет себе сжимать бархат кожи до отчётливых отметин пальцев. Метит отпечатками, губами, присасываясь к задней стороне шеи. Ноги сводит судорогой, мышцы бугрятся, ходят ходуном под смуглой кожей, но он не может остановиться. Гонится за их общим удовольствием, вбивается в податливое тело ожесточённо. Комната заполнена их общим запахом, звуками шлепков и голосом Бака, сорванным настолько, что из горла вырываются только хрипы. Густое, звенящее напряжение скапливается внизу живота жгучим комом, и уже на грани Эван вскрикивает, готовый захныкать, когда грубые пальцы сжимаются вокруг его члена, не давая кончить, а толчки снова становятся медленнее. — Обещай, — чужое дыхание касается горящего уха, — что не сбежишь, принцесса. Каждое слово сопровождается коротким толчком, приближающим, но снова оттаскивающим от грани. Эдди мучает их обоих, удерживая их на краю, хотя сам еле сдерживает утробное, почти животное рычание. Ему нужно услышать, нужно понять, что Бак его, потому что на подкорке уже вибрирует зацикленное по кругу моё-моё-моё. Он любит его детскую игривость, огромное сердце, трепетную нежную душу и сильное, гибкое тело — он нужен ему весь. А если Бак не согласен из-за собственных, навязанных другими, страхов, то он правда возьмёт эту крепость измором. Потому что либо он, либо, блять, никто. — Я обещаю! Измученный медленными толчками, Эване не выдерживает. Ему всё ещё немного страшно доверить всё, что у него есть, другому человеку, хоть это и Диас — тот, кто рисовал кривые сердечки ему на запястьях, трепетно держал за руку и целовал так, будто завтра не наступит. И он получает то, чего желает, наконец-то, отдавая в ответ. Двигает бёдрами сильнее, вбивается в податливое тело остервенело, жмурясь от собственного удовольствия, наматывающего бушующим цунами. Их накрывает этим потоком, выбивая из собственных тел вместе со стонами, сливающимися в один. Искры между ними полыхают до сих пор, когда они заваливаются рядом друг с другом, не способные до конца оторваться друг от друга. 10. Эдди зевает во весь рот и чешет живот под домашней футболкой, облокотившись бёдрами на кухонную тумбу. Смотря на сына, клюющего носом, мужчина хмыкает и укладывает ладонь на макушку, перебирая пшеничные завитки. Крис был так похож на Бака, что щемило сердце — у него широкая улыбка, светлые кудри и врождённая склонность к сарказму. Он помнит, как впервые взял этого ребёнка на руки, а он сжал его палец собственной маленькой ладошкой и посмотрел так, что Диас для себя понял — он умрёт за этого ребёнка. Они с Баком часто посещали приюты, занимались волонтёрством, и впервые увидев, как Эван, сидящий у детской постели, держал на своих коленях ребёнка — крохотного, улыбающегося во весь беззубый рот, у него что-то закоротило в голове. Его, на тот момент уже супруг, упирался подбородком в светлую макушку, перелистывая страницы цветастой книжки, в которые мальчик тыкал хрупкими пальчиками, так заливисто смеясь. Они забрали его, почти не думая, борясь с бюрократическим водоворотом и кипой бумажек. Всего через пару месяцев Крис жил у них в свободной светлой комнате, обретающей новые краски постепенно: на дверном косяке были отметины роста, на светлых стенах — отпечатки маленьких ладошек, на полках — комиксные герои, диски и фигурки из мультиков. Кристофер Диас-Бакли — их первый, залюбленный ребёнок, выбравший их сам. Их маленькое, кудрявое благословение. Смотря на повзрослевшего сына, с недовольством перемешивающим молочную кашу, мужчина задумался о том, как они с Эваном пришли к этому. Тернистый, длинный путь, приведший их в эту самую точку, был переполнен счастьем, слезами, с нотками тоскливого, жгучего горя. Они прошли так много за эти годы, но Диас не променял бы ни один день ни на что другое. — Ты что-то там ищешь? — складывая руки на груди, Эдди хмыкает на колючий взгляд сына. — Всё таки готовка — это не твоё, па, — Крис пожимает плечами и морщит нос, приподнимая ложку выше — густоватая молочная субстанция плюхается в тарелку. Эдди только закатывает глаза, хоть и полностью согласен. Готовка — полностью ответственность Бака. Тот любил часами торчать на кухне, пробовать новое, а от его выпечки Эдди уже набрал пару лишних килограмм. Крис вздыхает так страдальчески, отправляя ложку в рот. У него уже начался тот самый возраст, когда каша недостаточно вкусная, джинсы не модные, а родители слишком нудные. Эдди с ужасом ждёт проколотого носа, первой татуировки и разговоров о ЗППП, надеясь, что Эван не даст ему позорно упасть при сыне в обморок от гипервентиляции лёгких. Спокойствие утра нарушает громкий топот маленьких ножек и улыбка сама собой появляется на лице, когда Эдди присаживается на корточки и ловит лохматый вихрь в свои руки. Он поднимает ребёнка, заливающегося смехом, с перемазанными зубной пастой щеками. Тео — неусидчивый, мотает босыми ногами, пытаясь схватить отца за волосы непослушными пальцами. От улыбки лицо трескается, Диас уверен, его заполняет нежность, сквозящая из каждой поры. Он отрывает взгляд от младшего сына, только чтобы встретиться с голубыми прищуренными глазами Бака. Его бледно-розовая толстовка тоже испачкана уже засохшей зубной пастой, а брови очаровательно хмурятся. Его руки складываются на груди, а губы дёргаются в сдерживаемой улыбки. — Чувствую себя покинутым и бесполезным, — с губ срывается драматичный вздох, от которого притихший над тарелкой Крис непонимающе сводит брови. — Ну па-а-а-а-п, — тянет буквы и тут же довольно ластится к ладони Эвана, треплющей его запутавшиеся кудри. Эдди смотрит на них, боясь ослепнуть — два его персональных солнца способны выжечь его сетчатку. Та связь, выстроенная между ними, была необъяснима всем, но с ним Крис вдруг снова превращался в крохотного малыша, готового слушать сказки на ночь, греться в родительских объятиях и есть по утрам полезную, но не такую вкусную, как блины, кашу. — А может я с Тео помогу? — Крис на стуле аж подпрыгивает и улыбается во весь рот. Складывая руки на груди, Бак вздёргивает бровь, хмыкая, — Настолько невкусная каша? — Я просто очень люблю своего брата, па. Сам Эван впечатлённым не выглядит, лишь закатывает глаза привычно и махает на него ладонь, поторапливая. — Вперёд, ковбой. Кристофер забирает брата у Эдди, уводя в ванную под восторженное детское тарахтение, удерживая маленькую ладошку в своей. Диас старший же наконец обвивает талию супруга руками, звонко целуя в подставленную щёку. — А когда-то только я был твоим ковбоем. — Ну, ты всё-таки не молодеешь... — взвизгивая от щипка на боку, Эван задорно улыбается и закидывает руки на плечи мужа, — Я не сказал, что мне не нравится. Эдди фыркает, засматриваясь на чужие ямочки на щеках, думая, что никогда не будет считать эту улыбку данностью. Болезнь Криса никогда не была для них проблемой, но встал вопрос денег и хоть Бак и был против, Эдди подписал контракт и отправился в Афганистан — время, которое стало для них камнем преткновения. Бак никогда не жаловался, никогда не просил помощи и не обвинял. Только говорил, как любит, как они с сыном ждут его дома — раненным, травмированным, сломленным, любым, но только живым. Не смотря на это, Эдди чувствовал, как трещит их брак, как устало выглядит его супруг, чья жизнь сузилась до дома, сына и работы в пожарном департаменте. Уровень стресса зашкаливал, но Эван никогда, никогда не просил помощи, пока что-то в нём окончательно не надломилось. Тот день мог забрать жизнь того, кто был рождён для него; того, кого он поклялся оберегать, чьё сердце клялся сохранить. В день происшествия, о котором Эдди узнал от Мэдди — старшей сестры Бака, дозвонившейся до него, заливаясь истерическими слезами. Его тошнило от тех слов, что он слышал, и пришлось зажать рот ладонью, чтобы не потерять сознание. Придавленной машиной ноге Бака грозила ампутация в худшем случае, и, набирая вызубренный номер, мужчине хотелось переломить бесполезный кусок пластика пополам, слыша автоматический голос автоответчика. Он не мог поверить, что больше не услышит голос любви всей своей жизни, что их сын там один, боится, что папа не вернётся, пока второй отец латал дырки от пуль в своём теле. Позже, Бак уверял его, что всё хорошо; смеялся, отмахивался от вопросов, пока его тембр не надломился, перерастая в оглушительную истерику. Он плакал надрывно, захлёбывался страхом и просил прощения. За то, что не справился, что подвёл, из-за чего самому Эдди пришлось зажимать рот рукой, подавляя слёзы, подступающие к горлу. И тогда Эдди окончательно понял, что ни одни деньги в мире не стоят слёз его семьи.

<...>

— Как хочешь провести годовщину, принцесса? Бак, набивающий щёки остатками каши, запрокидывает голову. Макушка упирается в живот стоящего за ним мужа, чьи ладони сжимали плечи и гладили открытые участки кожи на шее большими пальцами. Эдди смотрит сверху вниз, и его взгляд теплеет, когда Эван трётся об него головой. Даже спустя столько лет — уже десять, ахуеть — Бак для него всё тот же подросток с широкой улыбкой, вздорным характером и шилом в одном месте — всё ещё его принцесса. — Есть одно желание, на самом деле, — рука тянется вверх, зарываясь в тёмные пряди у Эдди на затылке и тянет ближе к себе. Они почти сталкиваются косами, когда младший шепчет в чужие приоткрытые губы, — Долгий, — кончик носа скользит вдоль острой линии челюсти, — умопомрачительный, — каждое слово ощущается горячим дыханием на губах, — Сон. Удивлённо распахивая веки, Эдди заходится хохотом и трясётся всем телом под тёплым взглядом мужа, вздыхающего так драматично обречённо. На самом деле, Эдди понимает. Бак был прекрасным отцом. Уставший, невыспавшийся, он готов был проводить с детьми каждую свободную минуту, в итоге засыпая на диване, облепленным детскими конечностями. Он делал с ними поделки, превращая дом в полный хаос, заполненный блёстками, обрывками цветной бумаги и картона; удерживая на руках непоседливого Тео, умудрялся параллельно помешивать соус для лазаньи, обговаривая с Крисом домашнее задание. Если Эдди когда-то перестанет восхищаться этим человеком, то самолично ляжет в клинику на обследование. — Будет исполнено, mi amor, — обхватывая руками плечи, мужчина прикасается губами к колючей щеке зажмурившегося от этого Бака. — Не думаю, что наши детёныши будут согласны на такое. Эван любит детей, но в последнее время, находясь в недолгом декрете с Тео, единственное, чего он хотел — это проспать больше пяти часов подряд. Эдди на его слова только усмехается. Даже спустя десять лет его супруг всё ещё сомневается в том, на что мужчина ради него готов.

<...>

Горячее, голое тело прижимается ближе, заворачиваясь в пуховое одеяло. На белых простынях, раскинув руки в стороны, Эван выглядел всё ещё как ожившая мечта. Его грудь медленно вздымалась, волосы спадали на лоб и прикрытые веки. Парень тихо сопел, морща нос от солнечных лучей, проникающих в спальню через открытое окно. Прижимаясь к его боку, Диас медленно сонно моргал, скользя кончиками пальцев по открытому плечу до самого запястья, на котором всё ещё остались следы чернил — недавний список продуктов, который Эван писал мужу. Впервые за долгое время они спят так долго и не планируют в целом подниматься с кровати — дети у семейства Диасов, точно накормленные и залюбленные на несколько дней вперёд. В конце концов, желание Бака для Эдди — неписанный закон. Сопящий рядом, он ворочался в ворохе одеяла, приваливаясь к тёплому боку. Сморщенный нос утыкался в изгиб шеи, пока ладонь мужчины мягко оглаживала плечи до лопаток. Злой, счастливый или залитый слезами; сонный, игривый, развалившийся на диване перед телевизором, смотрящий глупое шоу — любой, Бак был для него прекрасен. Спустя десять лет у мужчины всё ещё спирало дыхание каждый раз, когда тот целовал его по утрам — сонно тыкался губами куда придётся — в щеку со следом от подушки, припухшие сухие губы или прикрытые веки. Они прошли ссоры с родителями Бака, до сих пор противившихся их браку, войну, бюрократию и дальше, возможно, их ждёт ещё больше препятствий, но то всепоглощающее счастье, плещущееся в венах мужчины, стоило каждой кочки на их пути. Бак, без преувеличений, был рождён именно для него, и, спустя десять лет, Эдди не сомневался — он сорвал грёбанный джекпот.