3,17.

Бак пил уже третью пинту пива, даже не пытаясь притормозить. Тело вибрировало в такт громкой музыки, покрываясь испариной от движений. Запрокинув голову, Эван плавно двигал бёдрами и наконец улыбался, полностью отдаваясь моменту. Весь месяц он был натянут, как струна, и та наконец лопнула, раздирая то, что болело внутри, до состояния кровавых ошмётков. Чёрт, это был самый лучший месяц его жизни, но именно он принёс столько боли — тянущей, перманентной, но такой любимой. Весь этот месяц он был с Эдди — именно тогда начались их официальные отношения, только изменился лишь статус, как красивая яркая обёртка, оставляя суть нетронутой. Признаваясь в чувствах, Эван не надеялся на взаимность, но, Бога ради, это случилось и он готов был выпрыгнуть из собственной кожи. Всё должно было измениться, он должен был ступить на белую полосу своей жизни, но он же чёртов Эван Бакли и жизнь никогда не была к нему благосклонна. Суть в том, что всё осталось… Как прежде. Они всё ещё делили один диван по вечерам, пили пиво, работали, а в выходные отвозили Криса в зоопарк. Ужинали и завтракали, засыпая в гостинной под старое кино, и всё. Эдди Диас не был романтиком, он знал, но то, что происходило между ними, напоминало очень злую, жестокую шутку. Будто мужчина так боялся утратить ту связь между ними, что готов был пожертвовать собственными желаниями, давая Баку то, что он хотел, лишь бы угомонить, как капризного ребёнка. Давал дешёвую конфетку, как суррогат, лишь бы тот перестал плакать и топать ногами в магазине. Эдди его не хотел и Бак должен был с этим смириться. Должен был, но не мог, потому что тело зудело от жажды. Мозг был одурманен вседозволенностью, которую ему официально дали, но всё ещё держали на расстоянии. Каждый раз, прижимаясь грудью к чужой крепкой спине, парень чувствовал, как тело в его руках напрягается, как пульсирует каждая мышца, а дыхание застревает под рёбрами. Любое прикосновение заставляло старшего вздрагивать и придумывать отговорки, чтобы его избежать, и это резало по живому, ранимому, размазанному по рёбрам сердцу. Бак ощущал себя ненужной конечностью, пятым колесом и просто перестал пытаться. Перестал воевать с ветряными мельницами в надежде, что мужчине просто нужно время, нужно привыкнуть и самому сделать первый шаг. Вот только Бак готов был преодолеть расстояние между ними даже со сломанными ногами, пока Эдди не готов был сдвинуться с места даже ради одного шага. К чёрту. Допивая остатки горького тёплого пива, Эван с громким звоном ставит кружку на барную стойку и салютует бармену, для повторения. Его немного ведёт, картинка в глазах расплывается и парень глухо хихикает, хватаясь за стойку одеревеневшими пальцами, когда чья-то ладонь резко хлопает его по плечу в попытке развернуть. Бак разворачивается так быстро, что начинает тошнить и он выдыхает, стараясь проморгаться. Эдди напротив него выглядит злым — вена пульсирует на виске, густые брови сходятся на переносице и Бак сжимает пальцы до боли, подавляя такое искреннее желание разгладить образовавшуюся морщинку между ними подушечкой большого пальца. — Какого хрена, Бак? Пальцы впиваются в плечо, Бак морщится и дёргается в попытке вывернуться, но хватка усиливается и даже вызывает тёплую волну, скапливающуюся внизу живота колючим комом. От так жаден до любых прикосновений этого мужчины, даже если это причиняет боль, и ему тошно от собственной слабости, от которой дрожат колени. Боги, он такая тряпка, что готов расплакаться. — Пошли отсюда, Эван, прошу тебя. Эдди сжимает переносицу пальцами и жмурится от громкости музыки в баре. Его ладонь скользит по предплечью и пальцы сжимаются на запястье Бака, дёргая на себя пьяное тело. Кожа горит от чужих пальцев и хочется поддаться теплу, прижаться лбом к плечу и остаться так, потому что то, что он хочет сделать, разобьёт его израненное сердце окончательно. Оставит обрубленные, искореженные куски, с которыми ему придётся жить. — Иди к чёрту, Эдс. Слова обжигают губы и Эван дёргается, стараясь вырвать руку из чужой хватки, но она усиливается и парень почти спотыкается, не понимая, как оказывается на улице, даваясь резкой прохладой после душного бара, пропитанного спиртом, потом и едким запахом лака для волос и сладких духов. Холодный воздух бьёт по влажным щекам и только тогда Бак понимает, что это соль, срывающаяся с его ресниц. Теперь Эдди смотрит на него так, будто всё хорошо, будто они правда вместе и ему важно, что с ним происходит. Горячие ладони сжимают влажные щеки, скользят по коже, а глаза, такие карие и тёплые, пытаются увидеть в его, голубых и мутных, что-то, что ответит на немые невысказанные вопросы. Бак готов заскулить от обманчивой нежности в каждом движении пальцев и резко отшатывается от мужчины, зло утирая глаза рукавом рубашки. — Да что происходит с тобой, Бак? Поговори со мной, nene, ну же, — мужчина делает осторожный шаг навстречу, но Бак снова отшатывается и упирается спиной во влажную стену. Они в чёртовом тёмном переулке, где источником света был только тусклый фонарь. Здесь всё пропитано затхлым, влажным запахом и голова от него идёт кругом — или это парфюм Эдди так влияет — древесный, такой терпкий, мускусный. Подходящая обстановка, потому что парень весь месяц чувствует себя выброшенным на улицу куском мусора. — Давай расстанемся? Слова кажутся ядовитыми и Бак никогда не думал, что сможет сказать это вслух. Губы кривятся и он всхлипывает от того, каким ошарашенным выглядит смотрящий на него мужчина. Губы приоткрываются, кадык дёргается под тонкой кожей на шее и парень отводит взгляд, чтобы не думать, не представлять, каково это — прикусить эту смуглую кожу губами до яркой, наливающейся синевой, отметины. — Я сделал что-то не так? Мужчина не должен быть таким печальным, таким, будто Бак вырвал его сердце своими руками, но с его лица будто сходит краска и руки опускаются висеть вдоль тела. — Ты ничего не сделал! — голос срывается на крик и Бак пугается собственного голоса, — Я просто не понимаю, если ты не хотел этих отношений, то зачем начал их? — это влияние алкоголя, он развязывает язык и сгусток боли в грудной клетке, и Бак не может остановится даже когда давится словами, — Зачем, если не хотел… Меня? — Не хотел? От резкого толчка в грудь Бак влетает обратно спиной в стену и бьётся затылком. Из горла вырывается болезненный скулёж, который застревает в горле, когда горячее тело напирает на него, вжимает в стену всем весом, а дыхание опаляет щёку. Эдди хрипит, почти касаясь кожи своими губами, искажающимися в зверином оскале. Пальцы сжимаются на челюсти Эвана слишком сильно, не давая отвести помутневший взгляд. Мужчина шипит, вжимаясь бёдрами между ног парня, зажатого между ним и прохладной стеной. Эдди не может перестать смотреть, как запрокидывается голова парня, как пересохшие губы приоткрываются в немом всхлипе, когда его пальцы сползают ниже под челюсть и сжимаются на открытом горле сильнее — недостаточно, чтобы причинить боль, но вполне, чтобы вызвать ответную дрожь на каждое прикосновение. В ушах шумит от давления и Бак готов поклясться, что скорее чувствует, чем слышит, как мужчина хрипит рядом с его ухом, едва касаясь горящей мочки влажными от слюны губами. — Каждый раз, когда ты открывал свой блядский рот, я не мог перестать представлять, как вгоняю член тебе по самую глотку. Эдди Диас всегда спокоен, уравновешен и отвечает за каждый свой поступок, но не сейчас. Сейчас он — дорвавшееся, взбешённое животное, у которого красное марево перед глазами и голые инстинкты. И каждый из них кричит о то, что ему нужно разложить этого парня на атомы и заставить кричать, пока голос не превратится в хрипоту. Бак уже звучит так, словно разваливается в его руках, хватаясь за плечи дрожащими пальцами, сжимая в них ткань рубашки. Он тянет его на себя ближе и единственное, что может разобрать мужчина в его шёпоте, это осипшее “пожалуйста”. Он вгрызается в чужой рот с сокрушительным стоном, наконец-то, и поцелуй горький от привкуса пива и влажный от количества слюны, что уже скапливается у уголков рта и мажет по подбородку. Язык мужчины оглаживает нёбо и чужой язык, засасывая его губами, и его глаза закатываются от вибрации в чужой груди от задушенных стонов. Мягкая плоть, зажатая зубами, лопается и Эдди слизывает выступающие алые бусины, делясь металлическим привкусом с Эваном, что стонет-стонет-стонет и у Диаса кружится голова от каждого звука, въедающегося ему на подкорку. — Если ты ещё раз скажешь что-то про расставание, dios, я клянусь, что выдеру тебя. Они дышат загнанно одним воздухом, пальцы всё ещё сжимают челюсть, когда Бак вдруг ухмыляется опухшими губами и поддаётся вперёд, несмотря на давление, усилившееся на шее, перекрывающее доступ к кислороду. Радужка его глаз полностью заплывает тьмой и Эдди готов поклясться, что его затягивает. — Обещаешь? Слова тонут в новом поцелуе — рваном и мокром, немного болезненном от скользящих по губам острым зубам. Эдди сбился со счёта, сколько раз ему приходилось закусывать ребро ладони ночью, обхватывая наливающийся кровью член пальцами, от одной мысли об этих губах — вечно припухших и влажных. Бак такой же, как и в его бесконечных снах: скулящий, отзывчивый и дрожащий каждый раз, когда губы соскальзывают на подбородок, а зубы прикусывают острую линию челюсти и подбородка, спуская ниже, чтобы оставить яркий болезненно-острый укус под челюстью. Влажная от испарины кожа солоновато-сладкая на вкус и Эдди обводит след кончиком языка, соскальзывая на вздувшуюся на шее яремную вену, пульсирующую под кожей. Бак зарывается в спутанные отросшие волосы мужчины на затылке пальцами, дёргая пряди, чтобы оторвать его от себя, — Мне казалось, ты хотел, чтобы я тебе отсосал. Бак готов замурчать от того, как Эдди дёргается от его слов, прижимаясь ближе и парень пользуется заминкой, чтобы поменять их местами. Диас от резкости теряет равновесие и давится вдохом, не отрывая взгляд, пока младший бухается на колени, совсем не заботясь о грязном асфальте и мелких камнях, впившихся в коленные чашечки. Они в грязном, тусклом переулке, совсем рядом с переполненным под завязку баром, но это только подстёгивает, бьёт током по нервам и жар, растекающийся по телу, скапливается в паху тугим узлом. Узкие джинсы болезненно давят на наливающийся кровью член, пульсирующий и влажный от предэякулята. Эдди вздрагивает от контраста холодных пальцев на горящей коже у кромки джинс, те оглаживают от пупка по дорожке волос, ведущей к поясу, и Диас задыхается, когда опускает взгляд вниз и видит Эвана, распалённого, дрожащего, с путающимися пальцами, пытающимися расстегнуть ремень и пуговицу на джинсах. Язык продолжал скользит по опухшим, покрасневшим губам и руки сами тянутся навстречу, а большой палец оглаживает нижнюю губу, надавливая прямо в серединку. Он давит, оттягивает её немного, обнажая кромку зубов и Бак поднимает взгляд вверх — почти чёрные, обрамлённые влажными ресницами глаза, в которых Диас тонет. Бак смотрит неотрывно, не моргает, дёргая молнию резче. Его губы обхватываю палец едва прикасаясь, и мужчина запрокидывает голову, когда чувствует на коже кончик влажного языка, а пальцы на собственном члене, сжимающие его через ткань белья. Эван словно дразнит, прикусывает подушечку пальца слегка зубами, сжимает и разжимает пальцы на истекающем члене, оглаживая набухшую головку. От трения ткани мужчина шипит и хватается дрожащими пальцами за волосы парня, сидящего перед ним на коленях, и давит на затылок, намекая. Он задыхается, когда Бак трётся щекой о его пах и мажет всем языком по всей длине органа несколько раз, ещё больше смачивая промокшую насквозь ткань. — Твою, нахрен, мать, Бак… Ладонь Бака большая, немного шершавая из-за работы, а пальцы длинные и мужчина бьётся затылком о стену, когда они проникают под боксеры и смыкаются у основания члена плотным кольцом. У Эдди никогда не было особых фетишей, но сейчас он готов воспламениться из-за смеси страха быть замеченными, обжигающего желания и отголосков ярости после слов Эвана о расставании. Он его не винит, ведь сам подвел его к этому, заставляя мучаться обоих весь этот месяц из-за надуманных принципов о благородстве. Месяц, тридцать дней мужчина бил себя по рукам, старался быть сдержанным и понимающим, но теперь путы с его рук спали и сдерживаемые желания вырывались наружу вместе с хрипом из груди, когда давящая ткань съезжает на бёдра и горячее прерывистое дыхание касается нежной кожи. Влажная головка давит на язык приятной тяжестью и парень обхватывает её плотнее, собирает солоноватый привкус языком. Он не церемонится, вбирает больше, стараясь захватить как можно больше плоти, укладывая руки на собственные колени. Знак доверия, полного подчинения, и у Диаса кровь в венах искриться и вскипает от этого осознания. Мужчина разрывается от желания посмотреть и закрыть глаза одновременно, но всё равно опускает взгляд вниз. Мягкие, почти атласные губы, опухшие и покрасневшие, так правильно обхватывают ствол, а язык скользит по всей плоскости, оглаживает каждую выступающую вену, надавливая самым кончиком на сочащуюся головку. Бак смотрит из под полуприкрытых век и тянется к чужой руке, упирающейся в стену, чтобы уложить её на свою голову, делая короткое движение головой, лишь наполовину погружая пульсирующий член в рот. Эдди готов заскулить от жара и тесноты, от того, как плотно Бак втягивает щёки и сжимает натянувшиеся вокруг него губы. Зарываясь в мягкие, мокрые от пота волосы, он сжимает их пальцами и давит на затылок, и не может сдержать слишком громкий вскрик, когда головка упирается в заднюю стенку горла и так сокращается, когда Бак пытается сглотнуть. Его срывает, как чеку с гранаты, поводья привычной сдержанности ослабевают и бёдра инстинктивно толкаются вперёд, стараясь продлить удовольствие, и Бак ему вторит, подаваясь навстречу, пропуская напрягающийся орган всё глубже, хотя глаза уже слезятся и соль стекает по втянувшимся щекам, смешиваясь на подбородке со слюной. Челюсть немного сводит и это больно, но парень жмурится и позволяет мужчине толкаться самому, до боли хватаясь за чужие бёдра. Мужчина чувствует, как жар, скопившийся в животе, распространяется по всему телу, как мышцы сводит от судороги, а под веками вспыхивают разноцветные пятна — так сильно он жмурится. Губа кровоточит от зубов, впивающихся в плоть, чтобы не закричать, и Эдди хочет оттянуть мальчишку от себя, но тот протестующе мычит, давит языком на ствол сильнее, пропуская член глубже, снова сглатывает и, чёрт, Эдди взрослый мужчина, но перед ним Бак, он в нём по самую глотку и это, блять, слишком. Тело сотрясается от накрывшей волны, такой резкой, что мужчина готов поспорить, что на секунду оглох. Бак отстраняется медленно, дышит так загнанно, как и сам Диас. Ослабевшие руки не слушаются, но он всё равно тянет Эвана на себя, тут же обхватывая за талию, когда тот пошатывается от головокружения. Его глаза всё ещё мутные и тёмные, грудная клетка тяжело вздымается, а язык скользит по припухшим губам, и Эдди со стоном подаётся вперёд, слизывая с них собственный вкус. Мокрая от пота одежда неприятно липнет к телу и мужчина ведёт плечами, морщась от резкого холода, обвивая руки вокруг всё ещё дрожащего тела Бака, утыкающегося лбом в его плечо. — Nene, — губы касаются горящей мочки уха парня и тот мычит в ответ, — Домой. К нам домой. Сейчас. Тело в его руках вздрагивает и мужчина хмыкает, сжимая рубашку на спине парня пальцами. Слова о расставании всё ещё крутятся в голове, как заезженная, потёртая пластинка, а Эдди Диас не привык отпускать то, что любит, и у него есть целая ночь, чтобы заставить Бака взять свои слова назад и больше никогда не позволять им слетать с его губ.