Ангел с грязными рукавами

Солнце в этом городе всегда какое-то болезненное — жёлтое, но без тепла. Оно висело над школьным двором, пока Коломбина поправляла лямку рюкзака и слушала щебетание одноклассниц. — Коль, ты готова к контрольной? Я вообще ничего не учила, — ныла Лени, теребя её за рукав бежевого кардигана. Коломбина повернулась к ней, и солнце скользнуло по тёмным волосам, рассыпанным по плечам. Голубые глаза смотрели ласково, чуть участливо. Контраст тёмных прядей и светлых глаз всегда притягивал взгляды — делал её лицо одновременно и кукольным, и живым. — Не переживай, там всё просто. Хочешь, дам списать? — Ой, правда? Ты такая милая! Коломбина улыбнулась. Одноклассницы обожали её. Учителя тоже. «Золотой ребёнок», — говорили они. «Из хорошей семьи». Никто не замечал, как на долю секунды её взгляд становился стеклянным, когда очередная дура благодарила за помощь. Никто не видел, как она считала про себя: ещё одна. Ещё одна ниточка. — Пока, девочки, — пропела она и свернула в сторону парка. Ровно через три минуты её лицо изменилось. Не то чтобы она перестала улыбаться — просто улыбка сползла, как маска, которую сняли и убрали в карман. Глаза сузились, шаг стал быстрее. Рюкзак больно резал плечо, но она не замечала. Внутри был только один звук: тиканье часов. Тонкое, навязчивое. Скоро. Скоро уже. --- Компания тусовалась на старой скамейке у заброшенной сцены в парке. Место, где никогда не бывает взрослых, зато всегда есть Кадзуха с гитарой. Он сидел на спинке скамейки, нога на ногу, и перебирал струны. Не играл — просто трогал, извлекая тихие, никому не нужные ноты. Смотрел куда-то в кроны деревьев. — О, явилась! — Флинс вскочил, едва не рассыпав банку с газировкой. Коломбина позволила себя обнять. От него пахло потом, дешёвым дезодорантом и машинным маслом — он вечно торчал в автомастерской после уроков. Она чуть прикрыла глаза, изображая удовольствие. Флинс тут же отстранился, заглядывая в лицо: — Ты чего такая бледная? Опять не спала? — Учила, — она виновато повела плечом. — Завалилась поздно. — Я же говорил, не парься ты так! — Он сжал её ладонь. — Если что, я всегда рядом. Знаю. Для того и нужен. Ягода сидела на траве, разложив на салфетке печенье. Своё, домашнее. Она всегда пекла — для младшей сестры, для компании, для всех, кто мимо проходит. Когда Коломбина приблизилась, Ягода подняла голову и улыбнулась... но улыбка вышла натянутой. — Держи, — сунула ей печенье. — Свежее. — Спасибо, Ягодка. Коломбина взяла печенье, откусила, чувствуя, как взгляд Ягоды скользит по её лицу, рукам... задерживается на запястье, которое Коломбина слишком резко одёрнула, поправляя рукав. Длинный рукав кардигана снова скрыл то, что не должно быть увидено. — Ты в порядке? — голос Ягоды звучал ровно, но в глазах было что-то цепкое. — Выглядишь... уставшей. — Ночь не спала, — повторила Коломбина. Улыбнулась ещё шире. — Контрольная. — Ага. Пауза затянулась. Кадзуха перестал трогать струны, повернул голову. Посмотрел на Коломбину. Спокойно. Без осуждения, без любопытства. Просто смотрел, как смотрят на облака. Коломбина внутренне напряглась. Этого она не любила. Этого она не контролировала. — Сыграй что-нибудь, — попросила она, чтобы сбить его взгляд. Кадзуха молча ударил по струнам. Полилось что-то тягучее, минорное. Ягода отвернулась, собирая салфетки. Флинс придвинулся ближе, положил голову Коломбине на плечо. Она сидела неподвижно, чувствуя тяжесть его головы, тепло его доверия, и смотрела на руки Кадзухи. Длинные пальцы, старые шрамы на костяшках. Он ничего о себе не рассказывал. Это бесило. Когда-нибудь я и тебя разгадаю, — подумала она. — И тогда ты станешь таким же предсказуемым, как все. --- Стемнело быстро. Осень в этом городе наступала внезапно — ещё час назад было светло, а теперь фонари горели тусклыми пятнами, и ветер гонял по асфальту первые листья. Компания разошлась. Флинс долго не отпускал её руку, пока Ягода не кашлянула: — Флинс, домой пора. Мать звонила. — Да идите вы, — буркнул он, но послушался. Поцеловал Коломбину в щёку на прощание, шепнул: — Напиши, как дойдёшь. — Напишу. Она смотрела, как они уходят. Флинс обернулся три раза. Ягода — ни разу. Кадзуха просто исчез в темноте, даже не попрощавшись. Коломбина постояла минуту. Потом развернулась и пошла в противоположную сторону. Туда, где фонари горели через один. Где дома стояли расселёнными, с забитыми окнами. Где воздух пах прелыми листьями, мочой и ещё чем-то химическим, сладковатым. Мой район, — подумала она без иронии. --- Притон располагался в подвале бывшего общежития. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через арку, перелезть через сломанный забор и спуститься по лестнице, где вечно не горела лампочка. Коломбина знала каждый выступ в бетоне, каждый поворот. Закрыла глаза — и не собьётся. Внизу пахло сыростью, потом и дешёвым табаком. Горел один голый жёлтый светильник, выхватывая из темноты диван, пару стульев и людей. Людей было немного: трое клиентов в отключке, двое дилеров у стола. — Явилась, — лениво протянул один, лысый, с наколками на пальцах. — Деньги есть? — Есть. Коломбина протянула купюры. Не все, конечно. Половину она оставила себе на чёрный день. Но лысый не считал, сунул ей пакет и махнул рукой: — Вали в угол. Она отошла туда, где стоял ржавый шкаф и куча старого тряпья. Села на пол, спиной к стене, прислушиваясь к себе. Руки уже дрожали. Тело ныло, требуя. Быстро. Надо быстро. Она достала шприц. Руки тряслись так сильно, что пришлось сделать два вдоха, чтобы успокоиться. Размешала порошок в ложке, набрала в шприц, прижигая зажигалкой иглу. Всё автоматически, тысячу раз повторённое движение. Нашла вену на сгибе локтя — там, где кожа уже была испещрена мелкими точками, скрытыми от чужих глаз длинными рукавами. Ввела иглу. Нажала поршень. Тёплая волна поползла по вене вверх, разливаясь по телу. Сначала занемели пальцы, потом руки, потом всё тело стало ватным. Коломбина закрыла глаза, откинув голову на холодную стену. Тёмные волосы рассыпались по плечам, касаясь грязного пола. Хорошо. Тишина стала мягкой, как вата. Коломбина почти задремала, но что-то её дёрнуло — какой-то звук. Она открыла глаза и посмотрела на дилеров. Они нервничали. Лысый то и дело поглядывал на дверь, второй, молодой, сжимал под столом что-то, похожее на пистолет. — Чего они? — пробормотал кто-то из клиентов, но ему велели заткнуться. Коломбина замерла. Внутри неё, сквозь наркотическую пелену, прорезался холодный, трезвый уголок. Что-то не так. Надо уходить. Она начала подниматься, но было поздно. Дверь выбили с одного удара. Они ворвались внутрь — трое, четверо? В масках, с чёрными пистолетами, с глушителями. Ни слова. Просто открыли огонь. Первый дилер упал сразу, даже не вскрикнув. Второй успел выстрелить раз, в потолок, и тоже рухнул. Клиенты — те, кто были в сознании — заорали, заметались, но пули находили их быстрее. Коломбина не орала. Она упала на пол и вжалась в угол за шкафом, зарываясь лицом в вонючее тряпьё. В ушах стоял звон, стрельба казалась далёкой, как будто это кино. Не дыши. Не дыши. Сколько это длилось? Минуту? Пять? Когда стрельба стихла, наступила тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом. Коломбина слышала шаги. Тяжёлые, спокойные. Убийцы проверяли тела. Добивали раненых. Короткие хрипы, ещё выстрелы. Господи. Господи. Один из них подошёл к шкафу. Она видела его ноги в тяжёлых ботинках. Они остановились в полуметре. Сейчас он наклонится, заглянет... Запищал телефон. Где-то в кармане одного из убитых. Ноги в ботинках дёрнулись и пошли на звук. — Чей? — голос равнодушный. — Этот, — ответил другой. — Давай быстро, уходим. Они ещё что-то говорили, но Коломбина не слышала. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём подвале. Она лежала, не дыша, пока шаги не стихли. Потом ещё долго лежала. Когда она решилась выползти, прошло, наверное, полчаса. В подвале было тихо. Только пахло кровью — густо, приторно, почти как те химические сладости на улице. Коломбина встала. Ноги подкашивались. Она сделала шаг, поскользнулась в луже и едва не упала. Посмотрела вниз — кровь. Чужая. В голове было пусто и одновременно лихорадочно-чётко. Тело работало на автомате. Она перешагнула через чью-то руку, обогнула тело у стены и остановилась возле дилера — лысого, с наколками. Он лежал на спине, глядя в потолок остановившимися глазами. Из-под него всё ещё сочилась тёмная лужа. Коломбина опустилась на корточки. Пальцы дрожали, когда она запустила руку в карман его куртки. Сначала пусто. Потом второй карман — и нащупала целлофан. Она вытащила два небольших зиплока с белым порошком и разноцветными таблетками. Сунула в свой карман, даже не пересчитывая. Встала. Никто не видел. Никому уже не расскажешь. Она подошла к выходу. У двери мелькнуло что-то знакомое — её кукла-марионетка валялась на полу, перепачканная красным. Коломбина скользнула по ней взглядом и шагнула дальше. В голове билась только одна мысль: уйти. Уйти сейчас. Кукла осталась лежать. Она вышла на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, холодный, почти ледяной. Коломбина глубоко вдохнула и посмотрела на себя: кардиган в тёмных пятнах, руки в красных разводах. Тёмные волосы растрепались, прилипли к вискам — то ли от пота, то ли от крови. В кармане приятно давили зиплоки. Телефон завибрировал. Она достала его. Экран светился в темноте. Флинс: Ты как? Скучаю Коломбина смотрела на сообщение. Потом перевела взгляд на подвал, откуда только что вышла. На свои руки. На тёмные пятна на светлом кардигане, которые никогда не отстираются. И улыбнулась. Кукольной, белой улыбкой.