Ангел с грязными рукавами

Ночной воздух резал лёгкие. Коломбина бежала по тёмным улицам, и каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. Каблуки стучали по асфальту, но в ушах всё ещё стояли выстрелы — глухие, страшные, необратимые. Перед глазами мелькали картинки: лысый дилер с открытыми глазами, лужа крови, расползающаяся по бетонному полу, рука, вытянутая в последнем жесте... Не думать. Не думать. Бежать. Она свернула во дворы, потом ещё раз, петляя, как заяц, уходящий от погони. Только погони не было. Пока не было. Но она знала: утром всё вскроется. И если убийцы узнают, что кто-то выжил... Не думать. В кармане давили зиплоки — единственное, что имело значение прямо сейчас. Единственное, что могло заткнуть эту дыру в груди, которая разрасталась с каждой секундой. И ещё там, глубоко внутри, жило что-то тёплое. То самое, что началось в подвале, когда игла вошла в вену. Препарат ещё не отпустил — он мягко покачивал сознание где-то на границе реальности и ваты, делая этот кошмар чуть более сносным, чуть менее настоящим. Коломбина остановилась у покосившегося забора, согнулась пополам, пытаясь отдышаться. Лёгкие горели, в боку кололо, но останавливаться было нельзя. Она подняла голову и посмотрела на дом через дорогу. Пятиэтажка. Обшарпанная, с облупившейся краской и вечно сломанным домофоном. Третий этаж, окно направо — там всегда горит свет до утра. Кадзуха. Она рванула через дорогу, не глядя по сторонам. --- Подъездная дверь поддалась с привычным скрежетом — замок не работал уже год. Коломбина взлетела на третий этаж, хватаясь за перила, чтобы не упасть. Ноги подкашивались, перед глазами плыли круги, но внутри всё ещё было то странное, тёплое, отстранённое спокойствие. Будто всё это происходит не с ней. Будто она смотрит кино про себя. Она постучала. Сначала тихо, потом сильнее, потом заколотила кулаком, срывая кожу. — Кадзуха! Открой! Кадзуха, блядь! Дверь распахнулась почти сразу. Кадзуха стоял на пороге в старой футболке и спортивных штанах, с взлохмаченными после сна волосами. В руке он сжимал зажигалку — видимо, собирался курить. Увидел её и замер. Наверное, зрелище было то ещё. Коломбина — вся в чужой крови, с тёмными волосами, прилипшими к бледному лицу, с безумными глазами и трясущимися руками. Кардиган, ещё утром бежевый, теперь был бурым, с тёмными разводами, въевшимися в ткань. Длинные рукава намокли и липли к запястьям. Кадзуха моргнул один раз. Второй. Потом отступил в сторону и сказал всего одно слово: — Заходи. --- Она ввалилась внутрь и сползла по стене прямо в прихожей. Ноги отказали окончательно. Коломбина сидела на холодном полу, глядя в одну точку, и не могла пошевелиться. Кадзуха закрыл дверь. Щёлкнул замок — тихо, но отчётливо. Потом она услышала, как он прошлёпал босыми ногами на кухню, как зашумела вода, как звякнула кружка. Он вернулся, присел перед ней на корточки и протянул воду. — Пей. Коломбина посмотрела на кружку. Руки не слушались. Она попыталась взять — пальцы дрожали так сильно, что вода расплескалась. Кадзуха молча забрал кружку, приставил к её губам и начал поить, как ребёнка. Она пила жадно, давясь и кашляя, половина стекла по подбородку на шею, смешиваясь с кровью. И сквозь этот мокрый холод вдруг проступило что-то другое — тёплая волна, идущая откуда-то изнутри. Та самая, что началась в подвале и никак не хотела отпускать. Препарат ещё работал, притупляя острые углы реальности, делая этот кошмар немного ватным, немного не всерьёз. Коломбина моргнула, чувствуя, как губы сами растягиваются в лёгкую, расслабленную улыбку. Вовремя спохватилась, стёрла. — Встать сможешь? — спросил Кадзуха. Она не ответила. Смотрела на свои руки. Красные. Липкие. Чужие. И всё это было где-то далеко, за тонкой плёнкой, отделяющей её от реальности. Кадзуха вздохнул, подхватил её под мышки и практически затащил в ванную. Посадил на край, включил воду в душе и достал из шкафчика большое полотенце. — Раздевайся, — сказал ровно. — Воду сделал горячую. Одежду кинь в пакет, я принесу. Она подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни отвращения, ни жалости. Только спокойное понимание. — Ты не спросишь... — голос сорвался. — Не спрошу, — перебил Кадзуха. — Раздевайся. Потом поговорим. Он вышел, прикрыв дверь. Коломбина осталась одна. Включённая вода шумела, пар заполнял маленькую ванную, запотевало зеркало. Она смотрела на своё отражение, расплывающееся в белой дымке, и не узнавала себя. Или узнавала? Внутри было странно. Пусто и тепло одновременно. Где-то глубоко должна была жить истерика, слёзы, ужас — но препарат надёжно запечатал этот ящик. Вместо этого пришло лёгкое, почти эйфоричное отстранение. Будто всё это случилось не с ней, будто она смотрит кино. Страшное кино, но ей ничего не угрожает. — Хорошая доза, — пробормотала она своим губам в зеркале и усмехнулась. Потом начала стягивать кардиган. Ткань присохла к коже, пришлось отдирать с мылом. Вода, горячая почти до кипятка, обжигала, но это было хорошо. Это было хоть что-то, кроме того холода, что поселился внутри. Она стояла под душем, пока вода не начала остывать. Смотрела, как розовые разводы уходят в слив, и думала: сколько ещё людей смоет в эту трубу. --- Когда она вышла, замотанная в полотенце, на стиральной машинке лежала стопка одежды. Старые спортивные штаны Кадзухи, слишком большие, и растянутая футболка. Рядом — новая зубная щётка в упаковке. Коломбина оделась, чувствуя себя чужой в чужой одежде. Длинные рукава футболки пришлось закатать, но она тут же опустила их обратно — слишком привычно скрывать то, что не должны видеть. В комнате Кадзуха сидел на подоконнике с открытой форточкой и курил, стряхивая пепел в консервную банку. Увидел её — кивнул на кровать. — Садись. Есть хочешь? Коломбина покачала головой и села на край, вжавшись спиной в стену. Отсюда было видно дверь, окно, его самого. Контроль. Хотя какой там контроль. — Твои вещи в пакете, — Кадзуха затянулся, выпустил дым в форточку. — Я сожгу их позже. — Сожжёшь? — А ты хочешь оставить? — он повернул голову, посмотрел на неё в упор. — ДНК, кровь, запах пороха. Если менты начнут искать — это улики. Если не менты — тем более. Коломбина промолчала. Он прав. Он всегда прав, этот странный тип с гитарой и глазами, которые видят слишком много. — Кто это был? — спросил Кадзуха спокойно, будто о погоде. — Люди. В масках. Они ворвались и начали стрелять. — Ты там что делала? Пауза. Коломбина подняла на него глаза. В них уже не было того животного ужаса, что полчаса назад. Сменилось чем-то другим — холодным, оценивающим. И одновременно отстранённым, будто она играет роль и наблюдает за собой со стороны. — Гуляла, — сказала она ровно. — Зашла погреться. Кадзуха усмехнулся одними уголками губ. Докурил, затушил бычок в банку, закрыл окно. — Врёшь, конечно. Ну и ладно. Не хочешь говорить — не надо. — Ты мне веришь? — Нет. Коломбина моргнула. Прямота была неожиданной. Но вместо обиды или страха пришло только лёгкое, плывущее любопытство. Препарат делал даже угрозу интересной. — Но помогать будешь? — спросила она. — Уже помогаю, — Кадзуха кивнул на пакет с её одеждой. — Потом решим, что делать. Он взял телефон, набрал сообщение. Экран светился в темноте комнаты. — Кому пишешь? — Флинсу. И Ягоде. Сказал, чтоб приезжали. Срочно. — Зачем?! — Коломбина дёрнулась, вскинулась. — Не надо! Не впутывай их! Кадзуха поднял на неё спокойный взгляд. — У тебя кровь на лице осталась. За ухом. — Он ткнул пальцем в своё ухо. — Сама не сотрёшь, в зеркало не видно. Им не обязательно знать всё, но рано или поздно они увидят. Лучше пусть увидят здесь и сейчас, под контролем, чем потом в новостях. Коломбина открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Он прав. Опять. Чёртов Кадзуха. --- Флинс влетел в квартиру через двадцать минут, даже не постучавшись — дверь была открыта. За ним, запыхавшаяся и злая, вбежала Ягода. — Что случилось?! Кадзуха, какого хрена?! — Флинс метнулся взглядом по комнате и замер, увидев Коломбину. Она сидела на кровати, поджав ноги, в чужой одежде, с влажными тёмными волосами, рассыпанными по плечам. Бледная, с тёмными кругами под глазами, но чистая. Почти. Флинс рухнул рядом на колени, схватил её за руки. — Коль, что случилось?! Ты в порядке?! Ты писала, что идёшь домой, а тут... что с тобой?! Коломбина посмотрела на него. На его испуганное лицо, на руки, сжимающие её ладони, на готовность верить, защищать, спасать. Марионетка. Моя самая верная марионетка. Глаза наполнились слезами — идеально выверенный момент, идеальная дрожь в голосе. И где-то на заднем плане сознания, за препаратной пеленой, мелькнула мысль: как легко. Как до смешного легко. — Флинс... там... там люди... они ворвались и начали стрелять... я спряталась... я думала, что умру... Флинс прижал её к себе, гладя по спине, шепча что-то бессвязное. Она уткнулась носом ему в плечо и сквозь ресницы посмотрела на Ягоду. Ягода стояла в дверях, не раздеваясь, и смотрела на неё. Взгляд был тяжёлый, цепкий, немигающий. Она смотрела на то, как Коломбина прижимается к Флинсу, как дрожит, как всхлипывает. Смотрела — и не верила ни единой секунде. Их взгляды встретились поверх плеча Флинса. Коломбина улыбнулась ей одними глазами. Тонко, холодно, насмешливо. Препарат притуплял осторожность, делал игру ещё более пьянящей. Ягода побелела. — Где это было? — спросила она жёстко, перебивая Флинсовы причитания. — Где именно ты была? Флинс дёрнулся, повернулся к ней: — Ягод, не сейчас! — Нет, пусть ответит. Ты говорила, что идёшь домой. Домой — это в другую сторону от того района, где стреляли. Я слышала в новостях — там, на Глухой, кого-то порешили. Ты там была? Коломбина подняла на неё заплаканные глаза. Голос дрожал, ломался, был идеально-беспомощным: — Я... я забрела не туда... заблудилась... испугалась... пожалела, что пошла короткой дорогой... Я просто шла мимо, они ворвались, я спряталась... — Заблудилась, — повторила Ягода. Кивнула. — Ага. Понятно. — Ягода! — рявкнул Флинс. — Хватит! Ты что, не видишь, ей плохо?! — Вижу, — сказала Ягода тихо. — Очень хорошо вижу. Кадзуха, до этого молча стоявший у окна, кашлянул. — Поздно уже. Флинс, останешься? Или её заберёшь? — Останусь, — сразу сказал Флинс. — Если можно. Я рядом посижу. Коломбина слабо кивнула, пряча улыбку в его плече. Ягода развернулась и вышла, не попрощавшись. В прихожей хлопнула дверь. --- Ночью, когда Флинс уснул на полу на тонком матрасе, а Кадзуха курил на кухне, Коломбина лежала на кровати и смотрела в потолок. В кармане спортивных штанов приятно давили зиплоки. Руки почти не тряслись. Волны от препарата ещё ласково покачивали где-то на периферии сознания, делая мир мягче, проще, понятнее. Она закрыла глаза и улыбнулась в темноте. Пока всё идёт по плану.