Первородные и Стихии: Тайная война

Клаус лишь думал, что что‑то изменится. Станет иначе. Что контроль вновь вернётся к нему, и всё встанет на свои места — прямо как в старые, добрые времена, когда он был королём. Первородным вампиром! Пока ещё вовсе не гибридом, ожидающим, когда на свет вновь родится двойник Петровой — что, как утверждал Элайджа, попросту невозможно, ведь род Катерины Петровой прервался на ней. Вот только Клаус знал правду. У Кэтрин был ребёнок — он выяснил это, когда в приступе ярости уничтожил всю её семью за её неповиновение. Он ждал… ждал, когда сможет активировать ген оборотня. Должен был дождаться. И вот, после относительно гладкого разговора с Марселем и полученной от него информации об Элементарах, Клаус вознамерился вновь стать тем самым предводителем. Разрабатывал тактику, был уверен в своей силе — пока… — Бери метлу в руки и швабру, — насупилась Николетт. Мимо проскочили две молодые барышни — Клаус внушил им убраться в гостиной их дома, где он накануне в ярости устроил зверский погром. — Ты… заставил этих невинных леди исправлять последствия своих позорных, детских вспышек гнева? — сверкнула льдинкой во взгляде она. — Плохой первородный вампир! Очень плохой, непослушный мальчик! — Николетт всучила ему метлу, а сама взяла вторую. На заднем фоне играл проигрыватель: немецкий исполнитель распевал припев рождественской песни — «Никлаус и Николетта… исполняют маленький танец». Эта чертовка даже песню подобрала под их имена. — Живо давай! Убирай тут всё, что нагромоздил. И не смотри на меня так, — процедила она сквозь зубы, первой приступая мести осколки рядом с диванным столиком. — Я сражалась с демоном Асмадеусом в Сумеречном измерении, победила на дуэли Беллатрису Лейстрендж в мире Альбуса Дамблдора и выстояла среди тёмных слуг Аида в измерении Олимпийских Богов. Да, Олимпийские Боги существуют! Что, думаешь, я буду бояться какого‑то первородного вампирушку из мира моего лучшего друга Стефана Сальваторе? Как бы не так! Клаус сжал метлу так, что дерево затрещало. Его ноздри раздулись, вены на шее вздулись — ярость закипала внутри, готовая вырваться наружу. Но философский лазурит на груди Николетт едва заметно замерцал. Снова. И гибрид почувствовал, как невидимая сила мягко, но непреклонно давит на его сознание, гася вспышку гнева. Он медленно выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. Впервые за столетия кто‑то ставил его на место — и не просто угрозами или силой, а насмешкой, презрением, демонстративным игнорированием его «величества». — Ты забываешься, девчонка, — прошипел он, но в голосе уже не было прежней уверенности. Николетт лишь рассмеялась — звонко, беззаботно, словно разговаривала с капризным ребёнком. — О, я ничего не забываю, Клойсхен. Я прекрасно помню, кто ты. И кто я. — Она наклонилась, подбирая крупный осколок вазы, и на мгновение их взгляды встретились. — Но знаешь что? Иногда порядок важнее гордости. Особенно когда ты разрушил то, что должно было стать нашим общим домом. Её слова ударили больнее любого удара. «Общим домом». Она уже считала это место своим. Не убежищем, не временной остановкой — а домом. И требовала от него того же: ответственности, зрелости, осознания последствий. Клаус опустил метлу. Впервые за долгое время он почувствовал себя не королём, не разрушителем, а… кем‑то другим. Кем‑то, кому предстоит научиться жить по новым правилам. — Ладно, — буркнул он, начиная сметать осколки в кучу. — Но это не значит, что я сдался. — Конечно, нет, — улыбнулась Николетт, и в её глазах мелькнуло что‑то вроде одобрения. — Я и не жду, что ты станешь послушным. Просто… научись убирать за собой. Первородные и Стихии: Тайная война Глава 3. Тихая война Музыка зазвучала громче, и на секунду Клаусу показалось, что даже проигрыватель смеётся над ним. Но вместо того, чтобы взорваться, он вдруг хмыкнул — сначала тихо, потом громче, пока смех не вырвался наружу, странный, непривычный, но… освобождающий. Николетт подняла бровь, но тоже улыбнулась. — Видишь? Не так уж это и страшно, — сказала она. — Теперь давай, король. Покажи, на что способен не только в разрушении, но и в созидании. Да, прибирай за собой, а я помогу. Всё на равных, — улыбнулась Николетт, взирая на него своими глазками снизу вверх. — Видишь, я ведь не села тут как королева, разложив ладони на подлокотниках, и не указываю тебе вредным пальчиком. Я работаю. Помогаю тебе. Она ловко подмела осколки к ногам Клауса и демонстративно подтолкнула их носком туфли. — И, кстати, — её голос стал чуть серьёзнее, хотя глаза по‑прежнему смеялись, — я знаю, что ты хочешь сбить мою бдительность, а сам уже строишь план, как стащить у меня философский лазурит и поставить меня на место. Ни за что не поверю, что гордость гибрида, пусть пока ещё неполноценного, склонилась перед вредностью какой‑то девчонки. Клаус замер с метлой на весу. В её словах была чистая, неприкрытая правда — и это застало его врасплох. Он ожидал угроз, манипуляций, осторожной игры… но не такой откровенности. — Ты… — начал он, но она перебила: — О, не надо оправдываться. Сапфир столько информации предоставлял о своих братьях и сестре, что я изучила вас наизусть — как досье. Знала, как вы мыслите, о чём могли думать. И Клаусу Майклсону … пока нечем меня удивить. Она выпрямилась, отряхнула руки и посмотрела ему прямо в глаза. Лазурит на её груди мягко мерцал, словно подтверждая каждое слово. — Для начала… хотя бы постарайся запомнить моё имя. Николетт. Почти как Никлаус, только в женском варианте. Не делай вид, что не заметил, как наши имена похожи. Никлаус и Николетт, Николетт и Никлаус. Клаус медленно опустил метлу. Впервые за долгое время он почувствовал, что его читают, как открытую книгу, — и не пытаются использовать это против него, а просто констатируют факт. Это было… непривычно. — Николетт, — произнёс он вслух, пробуя имя на вкус. Оно прозвучало непривычно мягко для его голоса, привыкшего к рычанию и приказам. — Хорошо. Николетт. Она приподняла бровь, явно ожидая подвоха, но он продолжил: — Ты права. Я действительно думал, как отобрать камень. И до сих пор думаю. Но… — он сделал паузу, подбирая слова, — ты не ведёшь себя, как все остальные. Не боишься. Не льстишь. Не пытаешься угодить. И это… сбивает с толку. Николетт рассмеялась — легко, искренне, без тени насмешки. — Потому что я не играю в твои игры, Клаус. Я играю в свои. И в них нет места страху или лести. Есть только честность и… — она подмигнула, — немного вредности. Она пододвинула к нему ведро с осколками и кивнула на груду разбитой керамики у стены: — Так что давай, король. Покажи, на что способен. Немного потрудись. Клаус хмыкнул, но в этот раз без злости. Он взял швабру и начал сметать остатки разбитой вазы. — Знаешь, Николетт, — пробормотал он, — ты опаснее, чем кажешься. — Именно так, — кивнула она, подхватывая совок. — И запомни это. Потому что в следующий раз, когда ты решишь, что можешь меня перехитрить, я буду готова. Всегда. Музыка на заднем плане сменилась на более ритмичную мелодию, и на мгновение Клаусу показалось, что даже разбитые гобелены на стенах чуть шелохнулись, словно одобряя этот странный, новый порядок вещей — где король учится убирать за собой, а девчонка с лазуритом на груди учит его чему‑то большему, чем просто силе. Он бросил на неё косой взгляд. В её улыбке было что‑то… почти дружеское. И это, на самом деле, пугало его больше, чем любая угроза. *** С этого дня между ними началась тихая война. Она больше не гремела, не разрывала в его ярости на части гостиную, не кричала праведным гневом. Война скользила по стенам, как хитрый, вековой плющ, обвивала их души, делая обоих ещё более опасными друг для друга. Он не сдался. Ни за что. «Я — король Нового Орлеана, — твердил он про себя, сжимая рукоять метлы так, что дерево трещало. — Могущественное существо всех времён. Пусть даже только всех времён своего измерения — но я заставлю эту девчонку подчиниться. Поставлю её на колени». Мысли метались, выстраивая схемы, плетя нити будущих манипуляций. Возможно, он не станет наказывать её сразу. Всё зависит от того, как она будет себя вести, когда он отберёт у неё камень. А он отберёт. Потому что он — Клаус Майклсон. Ребекка? К чёрту Ребекку и её блинчики, к которым эта девчонка даже не притронулась. Он начнёт видеть в ней равную. Покажет ей город во всей его красе — старинные улочки Французского квартала, скрытые от глаз смертных магические лавки, подземные клубы, где вампиры и оборотни заключают сделки под звуки джаза. Надарит подарков — драгоценных камней, напоминающих цвет её глаз, антикварных книг с заклинаниями, которые она, без сомнения, умеет читать. Даже станет её личным щитом — чего и ожидал от него Инверно Крионис. А после… после он скинет эту фальшивую маску. Когда она станет доверять ему безоглядно, когда расслабится, считая, что нашла в нём союзника, — тогда она поймёт, что с ним шутки плохи. Потому что он король. Он царь. Он император и бог. А она — никто. Клаус бросил косой взгляд на Николетт. Она ловко сметала осколки в совок, напевая себе под нос ту самую рождественскую мелодию: «Никлаус и Николетта… исполняют маленький танец». Её движения были лёгкими, почти танцевальными, а улыбка — открытой и беззаботной. Но он видел: в глубине её голубых глаз, цвета ясного неба, таилась сталь. Она не верила ему. Не доверяла ни на йоту. И это только разжигало его азарт. «Она думает, что разгадала меня, — размышлял Клаус, наблюдая, как лазурит на её груди едва заметно мерцает в такт её дыханию. — Считает, что знает все мои ходы. Но она не понимает главного: я играл в эту игру дольше, чем она живёт на свете. Я учил хитростям тех, кто сейчас называет себя мудрецами. И я научу её уважать силу — даже если для этого придётся сначала показать ей слабость». Николетт подняла голову и поймала его взгляд. Её улыбка стала чуть шире, а в глазах мелькнуло что‑то вроде вызова. — Что, король, задумался о новых способах меня перехитрить? — спросила она мягко, но в голосе звучала сталь. — Не утруждайся. Я уже предугадала три твоих следующих шага. И подготовила пять контратак. Клаус усмехнулся — на этот раз искренне. — Ты дерзка, Николетт. — Я реалистична, — поправила она. — И я знаю, что ты планируешь отобрать мой камень. Но пока он со мной, — она коснулась кулона, — ты не сможешь заставить меня делать то, чего я не хочу. Так что давай, король. Покажи мне свой город. Удиви меня. А я посмотрю, достоин ли ты называться тем, кем себя мнишь. Музыка на заднем плане сменилась на медленный блюз, и на мгновение Клаусу показалось, что разбитые гобелены на стенах вновь чуть шелохнулись, словно наблюдая за этой странной партией двух игроков, где каждый ход был одновременно и угрозой, и приглашением к игре. Он выпрямился, отложил метлу и протянул ей руку: — Пойдём, Николетт Фламмель. Я покажу тебе Новый Орлеан. Но помни: в этом городе даже тени умеют хранить секреты. И некоторые из них — мои. Она приняла его руку — легко, без колебаний — и в её глазах вспыхнул азарт: — Отлично, Клаус Майклсон. Посмотрим, кто из нас лучше умеет хранить секреты. Клаус хмыкнул, чувствуя, как внутри разгорается странное, давно забытое чувство — не просто азарт борьбы, а интерес к достойному противнику с которым ему весело будет играть, как и не менее весело — сломать. — Как пожелаешь, Николетт, — сказал он, открывая перед ней дверь. — Готовься увидеть то, что скрыто от глаз большинства. *** Клаус был прав. Она была девчонкой. Типичной. Ей нравились сумочки в витринах и кольца в ювелирных лавках, на которые она смотрела с горящими глазами. Он наблюдал за ней, строя планы по завоеванию доверия этой мерзавки. Эта, на вид едва четырнадцатилетняя пигалица, хотя на деле ей и было в разы больше её возраста на который она выглядела, всё же... Она посмела бросить ему вызов, позорила его перед Марселем, Ребеккой, Элайджей. Она за всё заплатит. Они остановились у витрины модного бутика в самом сердце Французского квартала. Николетт замерла, заворожённо разглядывая элегантную кожаную сумку кремового цвета с серебряной фурнитурой. — Нравится? — спросил он, скрывая насмешку за нарочито любезным тоном. — Да, — призналась Николетт, не отрывая взгляда от витрины. — Она вместительна. Туда могли бы влезть книги, некоторые артефакты из мира Элементаров. Тебе я, конечно же, не расскажу какие. И даже… возможно, красивые туфли. Вон те, — она указала пальцем на одну из пар обуви. Коричневые туфли, лаковые, самый писк моды конца 80‑х. — Но они на тебя… были бы большими, — усмехнулся Клаус, мысленно отмечая, как легко она отвлекается на безделушки. Николетт тут же набундючилась, её глаза цвета синего неба сверкнули нешуточной яростью. — Ты ведь помнишь, что я не подросток на самом деле? Элементары растут скачками. Тем более чистокровные. Я могу проснуться завтра уже на вид восемнадцатилетней. А что если я… захочу выйти за тебя замуж? Клаус на мгновение потерял дар речи. Он ожидал чего угодно — обиды, раздражения, детской вспышки гнева, — но не этого откровенного, почти вызывающего заявления. Его губы дрогнули в кривой усмешке. — Осторожнее с желаниями, Николетт, — произнёс он низким, вкрадчивым голосом, делая шаг ближе. — Они имеют свойство сбываться. Особенно в этом городе. Она не отступила, напротив — подняла подбородок, встречая его взгляд без тени страха. — А ты боишься? — её голос звучал почти игриво, но в глазах читалась сталь. — Боишься, что девчонка, которую ты считаешь наивной, может оказаться не так проста? — Я ничего не боюсь, — отрезал Клаус. — Особенно желаний детей. — Детей? — Николетт рассмеялась, и звук её смеха был похож на звон хрустальных колокольчиков. — Ты так и не понял, Клаус Майклсон. Я давно уже не ребёнок по годам, которые прожила. Я видела миры, где боги ходят среди смертных, сражалась с созданиями, от одного вида которых ты бы дрожал. И я здесь не для того, чтобы играть в твои игры покорности и слушать язвительности по поводу возраста на который выгляжу. Николетт старалась скрыть раздражение, но кулаки сжимались сами. Эта природа Элемéнтаров... Иногда она изрядно бесила. — Я здесь, потому что так нужно Его Величеству Инверно. Она повернулась к витрине, но теперь её взгляд был холодным, отстранённым. — Эта сумка, — тихо сказала она, — всего лишь вещь. Как и туфли. Ты думаешь, меня можно купить безделушками? Ты недооцениваешь противника, король Нового Орлеана. Клаус почувствовал, как внутри закипает раздражение — но вместе с ним и странное восхищение. Она не просто бросала ему вызов — она делала это с изяществом и умом, которые не могли не впечатлить. В такие моменты приходилось, конечно, вспоминать информацию, которую он узнал о возрасте Элемéнтаров. Хотя, что ему было с того? Выглядела она, как подросток значит была для него подростком. — Допустим, безделушки тебя не купят. Тогда что? Что нужно, чтобы ты… ослабила свою бдительность? — Стоял на своём он. Николетт обернулась, её глаза снова сверкнули — на этот раз озорным огнём. — Чтобы я ослабила бдительность? Никогда. Но я могу предложить сделку. Покажи мне настоящий Новый Орлеан — не парадные фасады, а то, что скрыто в тени переулков. Познакомь меня с теми, кто действительно правит этим городом. И тогда… тогда я, возможно, расскажу тебе что‑нибудь интересное про Элемéнтаров. Что‑то, что ты точно не найдёшь в своих древних книгах. Клаус прищурился. В её словах был явный подвох, но и явная выгода. Он чувствовал, что она ведёт какую‑то свою игру, но не мог понять, в чём её цель. — Сделка, значит, — протянул он. — Хорошо. Но помни: в Новом Орлеане все сделки имеют свою цену. — Как и везде, — улыбнулась Николетт. — По рукам? Она протянула руку — маленькую, изящную, но твёрдую, как сталь. Клаус мгновение помедлил, затем пожал её. — По рукам, — подтвердил он. — Но предупреждаю: если ты попытаешься меня обмануть… — То ты сделаешь то, что и планировал с самого начала, — закончила она за него. — Отберёшь камень. Я понимаю правила игры, Клаус. И готова играть по ним. Но учти: я играю на победу. Он не смог сдержать восхищённой ухмылки. — Посмотрим, Николетт Фламмель. Посмотрим. Они развернулись и пошли дальше по улице, а за их спинами витрина бутика словно подмигнула им отражением рождественских огней — как будто сама магия города одобрила эту новую, опасную игру. — Сапфир… то есть ваш младший брат Генрих, — Николетт чуть склонила голову, изучающе глядя на Клауса, — рассказывал мне, что ты отчаянно ищешь двойника Петровой. А что если её не существует? Ты обломишься. Только представь: ты никогда не сможешь раскодировать свой оборотнический ген. Так и останешься… слегка недоделанным, — в её голосе вновь прозвучала насмешка. Клаус тут же в ярости сжал кулаки. Его глаза потемнели, вены на шее вздулись от сдерживаемого гнева. Он сделал шаг к ней, нависая всей своей внушительной фигурой, но Николетт даже не дрогнула — лишь приподняла бровь с видом абсолютного превосходства. Философский лазурит на её груди едва заметно замерцал, создавая невидимый барьер между ними. Клаус почувствовал, как магия камня мягко, но непреклонно отталкивает его вновь гася вспышку ярости. — Но ничего, Клойсхен, — продолжила она, ничуть не смущённая его реакцией, — возможно, у Элементаров был бы шанс помочь тебе. Ты ведь так и так для ритуала убил бы ту девушку. Двойника. — Убил бы, — глухо произнёс Клаус, с трудом контролируя голос. Его пальцы непроизвольно сжались и разжались. — Без колебаний. Он говорил правду — и в этом была самая страшная часть. Ради своей цели он был готов на всё. — Плохой гибрид. Нехороший, маленький волчонок, — Николетт покачала головой, но в её глазах не было осуждения — лишь странная смесь иронии и чего‑то похожего на понимание. Клаус резко выдохнул, пытаясь взять себя в руки. — Ты играешь с огнём, Николетт, — предупредил он. — То, что камень защищает тебя сейчас, не значит, что так будет всегда. — О, я прекрасно это понимаю, — она улыбнулась — легко, почти беззаботно. — Но знаешь что? Я не верю, что двойник Петровой — единственный способ активировать твой ген. Есть другие пути. Более… изящные. Клаус замер, настороженно прищурившись. — Что ты знаешь? — спросил он, понизив голос. — Говори. Николетт медленно покачала головой. — Пока не время. Но я дам тебе подсказку: ищи не в крови, а в земле. В том, что связывает все миры. В источнике, который питает магию Элементаров. Возможно, именно там ты найдёшь то, что ищешь. Она сделала паузу, внимательно наблюдая за его реакцией. — И ещё кое‑что, Клаус Майклсон. Когда ты поймёшь, о чём я говорю, ты осознаешь, что твой план заставить меня довериться тебе — детская забава по сравнению с тем, что ждёт нас обоих. Клаус почувствовал, как внутри него что‑то дрогнуло. Не страх — любопытство. Настоящее, жгучее любопытство, которого он не испытывал уже очень давно. — Ты загадываешь загадки, как оракул, — произнёс он. — Но я разгадаю их. И когда разгадаю, ты расскажешь мне всё. До последнего слова. — Возможно, — кивнула Николетт. — А возможно, к тому моменту ты уже не будешь этого хотеть. Потому что правда, король, имеет свойство менять людей. Иногда — безвозвратно. Они стояли друг напротив друга — вампир, жаждущий силы, и Элементар, хранящий древние тайны. Воздух между ними словно наэлектризовался, наполнившись напряжением и предвкушением грядущих событий. — Пойдём, — наконец сказал Клаус, резко разворачиваясь. — Я покажу тебе то место. То, что ты назвала «источником». Посмотрим, насколько хорошо ты знаешь мой город. — С удовольствием, — улыбнулась Николетт, легко догоняя его. — И не переживай, Клойсхен. Если ты не справишься с правдой — я буду рядом. Чтобы поймать тебя, когда ты упадёшь. Клаус бросил на неё косой взгляд. В её улыбке было что‑то… почти дружеское. И это пугало его больше, чем любая угроза.