Первородные и Стихии: Тайная война

Элайджа сидел за дубовым столом Клауса — тем самым, что брат привёз из Франции, выложив на аукционе баснословные сто миллионов долларов. Тёмное дерево с витиеватой резьбой отбрасывало на стены мягкие тени: солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь тяжёлые бархатные шторы, дробились на золотистые полосы. Старший Майклсон с привычной скрупулёзностью изучал старинные свитки. Пожелтевшие пергаменты с выцветшими чернилами хранили тайны магических измерений, символы Ордена Феникса и предостережения о Пламене Фламмеле — враге, чьи замыслы угрожали равновесию миров. Пальцы Элайджи скользили по строкам, губы беззвучно повторяли древние формулы. Он не тратил время на попытки расположить к себе Николетт — ему хватило мгновения, чтобы раскусить её натуру: упрямую, несгибаемую, с той же внутренней сталью, что и у Клауса. Но если брат шёл напролом, то Элайджа предпочитал стратегию. В этот момент тишину особняка разорвал резкий хлопок двери. Элайджа едва заметно поморщился, но не оторвался от свитка — он уже знал, что последует дальше. — Я не буду сидеть в этом доме, как затворница, Клойсхен! — визгливо выкрикнула Николетт. Её голос звенел от возмущения, эхом разносясь по коридорам. Послышался дробный стук каблуков, истерические вопли, грохот — будто кто‑то швырнул на пол тяжёлую вазу. Элайджа тяжело вздохнул и чуть закатил глаза, аккуратно сворачивая пергамент. В холл ворвалась Николетт — щёки раскраснелись, волосы растрепались, глаза метали молнии. Она больше не казалась той хладнокровной Элемéнтаркой, что с насмешкой ставила Клауса на место. Сейчас она была похожа на разбушевавшуюся стихию — неукротимую и непредсказуемую. — Ты не запрёшь меня здесь! — топнула ногой она. — Я хочу ходить в библиотеку, в бассейн, на площадь, где проходят маскарадные карнавалы. Жить полноценной жизнью! Клаус стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас искажала едкая усмешка. Он неторопливо вошёл в холл, нарочито медленно, словно давая понять: он здесь хозяин. — Если ты не заметила, дорогуша, — протянул он с тщательно сдерживаемым ехидством, — у нас на хвост сегодня присел один ужравшийся алкоголик, который, по совместительству, ещё и наследник магии Земли. Аурум Тер. И… — Клаус властно вздёрнул пальцем вверх, делая драматическую паузу, — который работает на Пламена Фламмеля! Он целенаправленно явился в Новый Орлеан за тобой. Так что ты из этого дома больше не выйдешь. Николетт сжала кулаки, её дыхание участилось. Философский лазурит на груди слабо мерцал, отражая внутреннее напряжение. — Камень защищает меня, жестокий ты собственник! — прошипела она, сверкнув глазами. — Я видел твою реакцию на действия Аурума Тера, девочка, — сурово отрезал Клаус. — И прекрасно понимаю, что в сравнении с его зелёным гранатом твой — всего лишь пластмассовая игрушка. Он может служить полноценно лишь Генриху, пока я не разобрался, как усовершенствовать его под себя. — Мечты, Клойсхен! И не более. Это твои мечты. Пустые и незбыточные. — Прошипела Николетт. — Никлаус… — голос Элайджи скользнул в холл, словно глоток свежего воздуха посреди этой бури. Оба обернулись. Элайджа стоял в дверях кабинета, безупречно одетый, с выражением терпеливого раздражения на лице. Его поза была расслабленной, но взгляд — острым и внимательным. — Ты слишком давишь на Николетт, — произнёс он ровным, спокойным тоном, в котором, однако, угадывалась непреклонность. — Угрозами и приказами ты добьёшься лишь бунта. А нам нужно её сотрудничество. Клаус резко обернулся к брату, в глазах вспыхнул опасный огонёк. — Сотрудничество? — скрипнул зубами он. — Она торгуется, дерзит и намекает, что знает способ активировать мой ген без двойника Петровой. А теперь ещё и сбегать собралась, когда за ней охотится прихвостень Пламена! — И всё же, — Элайджа сделал шаг вперёд, его голос оставался невозмутимым, — если хочешь, чтобы она поделилась своими знаниями, нужно дать ей ощущение контроля. Или хотя бы иллюзию свободы. Николетт перевела взгляд с одного брата на другого. Её гнев постепенно сменялся задумчивостью. — Ого, да ты прямо без утайки предлагаешь ему манипулировать мной Элайджа. Только по доброму и с хорошими манерами. Те же яйца только в смятку. — Медленно произнесла каждое слово мисс Фламмель, подзакатив глаза. — Но… если я останусь здесь сидеть почаще добровольно, вы позволите мне выходить в город под вашей охраной? И дадите доступ к библиотеке Ордена? Клаус стиснул зубы, но промолчал. Элайджа же едва заметно кивнул. — Разумное предложение, — сказал он. — Мы обеспечим твою безопасность, а ты поделишься информацией. Это взаимовыгодное соглашение. — Только если я не передумаю. — Сложила руки на груди она. Клаус бросил на брата испепеляющий взгляд, затем снова посмотрел на Николетт. В его глазах читалась борьба: желание подчинить — и трезвый расчёт. — Хорошо, — наконец выдавил он. — Но одно нарушение условий — и ты снова будешь сидеть под замком. Поняла? Николетт выпрямилась, её улыбка стала чуть шире — не победной, а хитрой, почти кошачьей. — Поняла, — кивнула она. — И, кстати, Клойсхен… спасибо, что хоть иногда слушаешь брата, пусть даже он такой же расчетливый как и ты. Только с более тонким подходом. Было бы грустно, если бы ты только один так и остался в роли «злого вампира» до конца своих дней, а так у тебя хотя бы есть достойная компания. Элайджа подавил улыбку, а Клаус лишь скрипнул зубами. В воздухе повисло напряжение — но теперь оно было другим: не слепой яростью, а осторожным, хрупким перемирием. Глава 5 Первородные и Стихии. Хрупкое воссоединение. Перемирием, которое могло продлиться дольше чем получилось. Оно дало трещину. В самый неожиданный момент. Близился Сочельник и атмосфера в особняке, казалось, наполнилась предвкушением праздника — пока тишину не разорвал пронзительный сигнал пожарной сигнализации. Николетт едва не спалила кухню, когда пыталась запечь утку. Дым стоял столбом, словно густой туман, расползаясь по недрам особняка. В конце 80‑х дома Нового Орлеана ещё не были оснащены современной пожарной безопасностью — и теперь это давало о себе знать. Вонище стояло неимоверное: едкий запах гари смешивался с ароматом подгоревшей птицы, а из духовки вырывались язычки пламени, жадно лижущие деревянные полки. Первой в кухню ворвалась Ребекка. Её глаза расширились от ужаса, а брови сошлись на переносице. — Николетт! — воскликнула она, всплеснув руками. — Что ты натворила?! За ней последовали Элайджа и Клаус. Первородный гибрид держал в руках огнетушитель — но, в порыве злости, сорвал колпак слишком резко, и тот сломался в его пальцах с громким хрустом. — Кто пустил её в кухню?! — проскрежетал зубами Клаус, безуспешно пытаясь орудовать огнетушителем без колпака. Пена, из‑за недостающего предмета первой пожарной необходимости, стреляла во все стороны, как на шумной дискотечной вечеринке, покрывая собой столешницу, стены и даже лицо Ребекки. — Чтоб тебя проглотил чёрт, Николетт! — яростно выкрикнул Клаус, отшвыривая бесполезный огнетушитель в сторону. Ребекка, не теряя ни секунды, схватила два кухонных полотенца. Одно она кинула Элайдже, второе намотала на руку и, включив вампирскую скорость, бросилась тушить распространяющееся пламя. Её движения были чёткими, отточенными — века жизни научили её действовать быстро в критических ситуациях. Элайджа, сохраняя внешнее спокойствие, принялся помогать сестре. Он методично сбивал пламя полотенцем, стараясь не допустить, чтобы огонь перекинулся на занавески. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалась лёгкая ирония: даже в такой ситуации он не мог не отметить комичность происходящего. Лишь камень Николетт мягко мерцал лазурным свечением на её груди, создавая вокруг девчушки прозрачный, чуть голубоватый защитный щит в виде купола. Она стояла посреди этого хаоса, сгорбившись и опустив голову, с выражением искреннего раскаяния на лице. — Я… я хотела приготовить ужин… — тихо пролепетала Николетт. Её голос дрожал. — Для всех… к Сочельнику… Клаус замер. Его гнев, такой присущий ему и типичный, на мгновение утих. Он посмотрел на Николетт — на её виноватое лицо, на дрожащие губы, на этот нелепый защитный купол, который даже сейчас не мог спасти её от его гнева. — Ужин? — переспросил он, и в его голосе прозвучала смесь раздражения и неожиданного, такого несвойственного ему умиления. — Ты чуть не сожгла дом ради ужина? Ребекка, сбив последнее пламя, обернулась к Николетт и, несмотря на всю серьёзность ситуации, не смогла сдержать смешок: — Ну, дорогая, если это был твой способ привлечь внимание, то он определённо сработал. Элайджа отложил мокрое полотенце и подошёл ближе. Его взгляд смягчился. — Похвальное стремление, — заметил он. — Но, возможно, в следующий раз стоит попросить помощи? Николетт подняла глаза, в них блеснули слёзы. — Я просто… хотела сделать что‑то хорошее, — прошептала она. Клаус вздохнул, провёл рукой по волосам и неожиданно усмехнулся. — Ладно, — буркнул он. — В следующий раз будешь готовить под моим присмотром. И, ради всего святого, без магии. Ребекка расхохоталась, а Элайджа едва заметно улыбнулся. Николетт, увидев их реакцию, тоже улыбнулась, хоть и совсем робко — и защитный купол вокруг неё медленно растаял, словно символизируя, что буря миновала. Поджав губы и опустив глаза в пол, она медленно поплелась наверх, выйдя из кухни с поникшим видом. Её плечи ссутулились, а шаги звучали едва слышно — словно она пыталась раствориться в воздухе, чтобы избежать дальнейших упрёков. Юная Элемéнтар настолько дезориентировалась, что даже забыла, как использовать врождённый дар, унаследованный от матери. Дар áквара. Мага Воды. По сути, Николетт могла просто потушить взбешенное пламя, подчинив в нужном направлении поток воды, но буквально окаменела из-за происходящего, разочаровалась в своих кулинарных способностях, а ведь Молли Уизли не раз показывала ей в Хогвартсе, когда она гостила у Дамблдора, как это правильно делается. — Не обязательно было так кричать, Ник, — заметила Ребекка. Она сдувала остатки пены со светлых прядей своих волос, пытаясь сдержать раздражение. Клаус на мгновение не сдержался — и вдруг расхохотался. Весьма редкий жест с его стороны, практически невозможный, но, казалось, такой искренний: его плечи затряслись, а в глазах на миг исчезла привычная жёсткость. — Что ж… закажем утку с овощами и рисом в китайском ресторане, — объявил он, открывая форточки, чтобы выпустить едкий дым. — И… несколько видов соуса. И… самое дорогое шампанское, но!... Не наливаем Николетт. Будет пить апельсиновый сок. — Помнится, что ей вовсе не четырнадцать, — поправляя манжеты пиджака, спокойно произнёс Элайджа. Его тон был ровным, но в нём угадывалась лёгкая насмешка. — Наплевать, — возразил Клаус. — Ей четырнадцать, даже если и все двадцать восемь, покуда она выглядет всего на четырнадцать. Он на мгновение вспомнил их разговор с юной Элементаркой на базаре французского квартала — её горящие глаза и дерзкое: «А что, если я захочу выйти за тебя замуж?» Клаус поморщился, отгоняя воспоминание. Элайджа не стал придавать этому особого значения. Его брат всегда чем‑то занимал свою голову: то очередной местью кому‑то, то поиском способа снять проклятие, то внезапными размышлениями о будущем. Ничего нового. — Никлаус, Ребекка, — Элайджа решил не вдаваться в то, против чего Клаус упёрся, как баран в железные ворота. — Есть разговор. Об Ордене. Я собирался позвать вас в кабинет до… начала нашей небольшой катастрофы на кухне. Клаус вытер остатки пены с рукава своей чёрной рубашки и кивнул. Его настроение, только что смягчившееся, снова стало деловым. — Пойдём, — бросил он. — Но сначала я хочу убедиться, что Николетт действительно поднялась наверх и не затевает новый кулинарный эксперимент. Ребекка фыркнула: — О, не переживай. После такого позора она неделю не высунется из своей комнаты. — Тем лучше, — усмехнулся Клаус. — Меньше хлопот. Элайджа бросил взгляд в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Где‑то там, в одной из комнат, Николетт наверняка сейчас сидела, кусая губы и злясь на себя за неудачу. Но в глубине души старший Майклсон понимал: её желание сделать что‑то доброе — пусть и столь катастрофичное — было искренним. — Идёмте, — подвёл итог Элайджа. — У нас мало времени. Орден не ждёт, а Пламен Фламмель тем более. Братья и Ребекка направились к кабинету, оставив кухню в состоянии лёгкого хаоса — напоминания о рождественской неудаче. Где‑то наверху скрипнула дверь, затем раздались шаги — Николетт, видимо, всё же решила не прятаться вечно. Но сейчас её время было не здесь, а где‑то в глубине особняка, где можно было собраться с мыслями и придумать новый план… или хотя бы новый рецепт. *** Пройдя в кабинет Клауса — этот островок тишины и спокойствия посреди хаоса последних дней, — Элайджа сел за стол, аккуратно подвинув в сторону пару свитков. Комната хранила отпечаток личности хозяина: массивный дубовый стол с витиеватой резьбой, тяжёлые бархатные шторы, приглушавшие уличный шум, полки с редкими фолиантами и артефактами. В воздухе витал тонкий аромат старого дерева и пергамента, смешанный с едва уловимым запахом сандала — любимым ароматом Клауса. Элайджа поднял свои серые глаза на брата, краем глаза отметив пытливое внимание Ребекки, и протяжно выдохнул. Его поза была расслабленной, но в глазах читалась напряжённая работа мысли. — Значит, Аурум Тер, говоришь? — сощурил он сосредоточенные глаза, взирая на Клауса. Клаус вновь упомнил это имя по дороге в кабинет, не забыв напомнить Элайдже, на что способен сильный тер. — Работает… на Пламена Фламмеля? — поджал губы Элайджа. — Звучит как один из абсолютнейших абсурдов, судя по тому, что мне пришлось сегодня узнать в мире Элементаров. — Ты, что? — округлила свои голубые глаза Ребекка. — Ты был в измерении этих… Стихийных магов? С Марселем, как я предполагаю? — Верно, — совершенно спокойно ответил Элайджа в свойственной себе деловитой манере, поправляя манжеты своей, как всегда безупречной, белоснежной рубашки. — Марсель давно является полноправным членом Ордена Феникса, который создали Альбус Дамблдор, Магнус Бэйн и… Инверно Крионис. — Об этом имени я вообще ничего не хочу слышать! — Резко ответил Клаус, расхаживая по кабинету взад‑вперёд. Он так и не сел, в отличие от Ребекки. Но Элайджу подобное поведение брата вовсе не раздражало — он давно привык к его импульсивности. — Тем не менее, Никлаус, — спокойно продолжил старший из первородных, — игнорировать его нельзя. Тем более учитывая, что он является косвенным членом нашей семьи. Отцом нашего младшего брата. Генриха. — А ещё меньше чем об Инверно Крионисе, о ком я хочу слышать, так это о Генрихе, Элайджа! — подобно пороховой бочке, в которую кинули спичку, вспылил Клаус. — Его угораздило ни разу не дать о себе знать! Что он жив. Что находится в другом измерении. Лицо Клауса буквально перекосило от злости, ладони сжались в кулаки так, что, казалось, он раскрошит собственные сухожилия и кости. — Тысячу лет… тысячу лет… — голос Клауса стал шипящим, по‑змеиному опасным. — Я винил себя в его смерти. Я страдал, Элайджа. Он мерещился мне первые четыре века, когда я ложился спать. Наш младший брат. — Глаза Клауса плавно залились кровью — типичная реакция для разъярённого вампира. — Я страдал, — вновь сделал акцент на подобном слове Клаус, — пока этот эгоистичный, безсердечный Элемéнтар, как мы теперь знаем, сидел в своём измерении на вышитых бархатом подушках с серебряной ложкой в горлянке! — Ник… — голос Ребекки надломился. С тех пор как она узнала, что Генрих — теперь уже известный как Сапфир — жив, первородная не проспала ни одной ночи, всё время думая о младшем брате, о воссоединении семьи. — Ему это не нужно, Элайджа, — сцепила она зубы, яростно дёрнув верхней губой. — Семья. Воссоединение. Наши «всегда и навечно». Он только и делает, что ищет способ снять проклятие с его оборотнической половины, чтобы создавать монстров, подобных себе. — О, сестра, вроде бы я никогда и не отрицал подобного, — с ехидной улыбочкой заявил Клаус, демонстративно проведя рукой в пространстве. — Так что тебе не за что меня упрекать. — Ник! — РЕБЕККА! — Достаточно, — резко оборвал едва не начавшуюся перепалку Элайджа. — Достаточно того, что вчера ты, Никлаус, разгромил гостиную в преддверии, между прочим, Рождества, а Николетт… сожгла сегодня кухню. Это место, — он провёл своим тонким, сильным пальцем по поверхности стола, — останется по‑прежнему неприкосновенным. Клаус резко выпрямился, вперил свои недовольные глаза в Элайджу, потом в Ребекку — и снова вспомнил о дерзости той, кто выворачивал его естество наизнанку своими подколками. — Она знает, как разрушить проклятие, сдерживающее во мне оборотня без двойника Петровой. Точно знает какой-то изобретательный способ. — Произнёс он чуть тише, но с явным нажимом. — Тем более тебе стоит быть с ней любезным, Никлаус, — спокойно произнёс Элайджа, — и продолжать её защищать. Возвращаясь к разговору с Аурумом Тером… — чуть приподнял подбородок Элайджа. — Его соучастие Пламену Фламмелю не поддаётся никакому логическому объяснению. Теры — нейтральны, но больше поддерживают Орден, нежели короля Огня, как представители магии Эйр. Сегодня я лично познакомился с королём Теров, Платинумом, а также с другими членами Ордена. Ситуация, как мне объяснили, с каждым месяцем осложняется. Пламен набирает в свои ряды сильных магов и колдунов из разных измерений. Вампиров, оборотней. Пока в его ряды не входит никто, кто служил Марселю. Он тщательно контролирует своих вампиров, чего нельзя сказать про оборотней из нашего измерения и ведьм. Нужно взять это под контроль, Никлаус. Вернуть былое величие Майклсонам. Не допустить пополнения рядов Пламена Фламмеля сверхъестественными существами из нашего мира. Лидеры Ордена дали нам чёткую задачу. Марсель был отличным королём, пока мы не вернулись в Новый Орлеан, но ситуация значительно обострилась, а значит, пришла пора брать всё под свой контроль. Клаус усмехнулся — так, что улыбка вышла похожей больше на хищный оскал. — Я бы не прочь вернуть всё в свои владения, Элайджа. — Казалось бы невозмутимо развел руками Клаус. — Только скажи… За исключением того, что наша роль в этой мультивселенной вновь попахивает ролью пешек в грандиозной, многомасштабной игре лидеров, так называемого Ордена Феникса, кто… успел назначить тебя, за моей спиной, главным? Ребекка хихикнула, не сдержав своенравного порыва. Ей было весьма забавно наблюдать хоть и за гипотетическим, но поражением Клауса. Тот метнул в неё взгляд, словно сразил молнией, — и она, подавляя порывы смеха, постаралась взять себя в руки. Элайджа сглотнул, медленным, методичным жестом руки чуть ослабил галстук и продолжил весьма спокойным голосом: — Среди нас нет главных или подчинённых, Никлаус. Ты, я и Ребекка... как и всегда, работаем сообща. Просто я поставил свою роспись в Ордене раньше, чем ты, и узнал раньше тебя некоторую информацию. Хотя, признаю: несмотря на то, что ты спишь и видишь отобрать камень у юной Николетт, ты всё же пошёл с ней на… весьма дружелюбный контакт. В нашем случае это не просто полезно — это необходимо. Не только из‑за Генриха и сделки с Инверно, но ещё и потому, что Пламен вознамерился передать ей своё наследие, а в случае именно с Огненным наследием это — абсолютное подчинение её воли, а значит мы можем потерять союзника. Юного, но весьма талантливого и... единственного столь близко находящегося к нам Элемéнтара. А как ты сам успел заметить, Никлаус... Она возможно могла бы помочь снять с тебя проклятие, наложенное Эстер десять веков назад. Без двойника Петровой. — И… как думаешь, долго нам нужно будет опекать её, Элайджа? Охранять, заботиться? — спросила Ребекка, серьёзно взирая старшему брату в глаза. — Лидеры Ордена предполагают, пока у Пламена, по крайней мере, не родится ещё один сын. И, похоже, он уже строит касательно этого грандиозные планы. Николаса, друга Дамблдора, он лишил этого наследия раз и навсегда и пока… пока он всё еще целится на его дочь. — Николетт так… юна ещё и… невинна, — продолжила рассуждать Ребекка. — О, она не невинна, сестра, — прошипел Клаус. — Не будем, — вовремя остановил брата Элайджа. — Сегодня Сочельник. Буря и так уже прошлась сегодня утром в этом доме. Давайте… хотя бы в этот вечер создадим ощущение единства и семьи. Кажется, Никлаус, ты планировал заказать еду из китайского ресторана: рис с жареной уткой, овощами и соусами. Давайте начнём этот вечер с перемирия, союза и дальнейших планов по возвращению и контролированию Нового Орлеана. Клаус взглянул на Элайджу из‑под лба. Взглядом таким хитрым, вороватым. В его голове уже завертелись шестерёнки — он просчитывал различные планы по контролю города и, разумеется, возвращению себе прежнего титула короля, подчинению ведьм французского квартала и стаи оборотней на болотах. — Рождество, так Рождество… — криво улыбаясь, закончил он. В комнате повисла недолгая тишина. За окном доносились приглушённые звуки предрождественского Нового Орлеана: смех, музыка, звон колокольчиков. Элайджа слегка улыбнулся, Ребекка вздохнула с облегчением. На один вечер они отложили разногласия — чтобы завтра с новыми силами вступить в борьбу за будущее своей семьи и города.