Нулевая отметка света

Эпиграф: «Как живётся вам с земною Женщиною, без шестых Чувств?» — Марина Цветаева

***

После той самой встречи на крыше прошло несколько дней. Осеннее утро вливалось в высокие окна читального зала бледным водянистым светом. В воздухе витал запах старых фолиантов, типографской краски и едва уловимой сырости, тянущейся от промёрзших стёкол. Где-то за стеллажами мерно тикали напольные часы, и этот звук переплетался с шелестом страниц. Варвара сидела за столом, уткнувшись в учебник по тактике. Страница не переворачивалась уже минут двадцать — она просто смотрела в текст, не воспринимая ни строчки. За окном моросил дождь, капли неторопливо стекали по стеклу, искажая серый пейзаж. «Где он? Опаздывает уже.» Дверь скрипнула. Вместе с Сергеем в библиотеку ворвался запах мокрой шерсти от шинели и уличной свежести. Он кивнул ей, сел за стол напротив и раскрыл конспект. — Громов задержал, — пояснил он шёпотом. — Новое задание объяснял. — Ничего, — отозвалась она ровно и спокойно. Сергей погрузился в записи. Варвара сделала вид, что тоже читает. Но краем глаза следила за ним: как перелистывает страницы, как хмурится над схемами, как делает заметки в тетради. «Красивый. Слишком правильный. Интересно, он всегда таким был?» — Варь, — позвал он негромко, и голос его в тишине прозвучал отчётливо. — Ты на одной странице уже полчаса. Сложный материал? Она подняла голову, встретила его взгляд. — Не, нормальный. Задумалась просто. Он кивнул и снова уткнулся в конспект. Больше не смотрел.

***

«И ладно, — подумала она. — Не лезет». Но в груди шевельнулось едва уловимое разочарование, которое она тут же подавила. За окном всё так же моросил дождь, и капли барабанили по стеклу.

***

После библиотеки Варвара вышла в коридор, и её сразу обступил запах казённой мастики — здесь натирали полы десятилетиями, и аромат въелся в стены. Коридор гудел эхом шагов, где-то хлопала дверь. Ира сидела на подоконнике, глядя на мокрую улицу. Рядом стояла кружка с остывшим чаем. — Ну как? — поинтересовалась подруга, спрыгивая вниз. — Обычно, — пожала плечами Варя. — Занимались. — И всё? — А что ещё? Ира внимательно вгляделась в лицо Вари, будто бы пытаясь прочитать её мысли лишь по одному выражению. В коридоре было прохладно, от окна тянуло холодом. — Ты на него посматривала, — тихо заметила она. — Тепло так. Варя отвела взгляд, уставилась на запотевшее стекло. По нему стекали капли, и в их монотонном движении было что-то успокаивающее. — Не знаю, Ир. Он... другой. С ним спокойно. Рядом с ним... — она запнулась. — Я думала, после той истории вообще никого не смогу подпустить. А тут... — Тут что? — Тут я ловлю себя на мысли, что жду встреч. Думаю о нём, когда его нет. Ира вздохнула, взяла её за руку. Ладонь у подруги была тёплая, живая. — Варь, ты же знаешь: я всегда рядом. Что бы ты ни выбрала. — Знаю, — Варя сжала её пальцы в ответ. — И.. спасибо. Они двинулись по коридору, держась за руки.

***

На следующий день в столовой разыгралась новая сцена. Столовая академии гудела, как растревоженный улей в час пик. Этот гул состоял из сотни разных звуков, сливающихся в единый, почти осязаемый шум: ритмичный стук алюминиевых ложек о края тарелок, лязг подносов, которые грудой сбрасывали на мойку, грохот отодвигаемых стульев с металлическими ножками и неумолчный говор — десятки голосов перебивали друг друга, кто-то смеялся, кто-то спорил о вчерашней лекции, кто-то жаловался на погоду. Варвара стояла в очереди за компотом, когда сзади раздалось: — Ой, Фролова! Голос Леночки Воронцовой — приторный, тягучий, как сироп. Варвара не обернулась. Взяла стакан, ощутив его тепло в ладони. — Слышала, ты с Костенко в библиотеке сидишь, — Леночка приблизилась с двумя неизменными подружками, встала почти вплотную. От неё разило дорогими духами — контрабанда, видимо, через папины связи. — Прямо ежедневно. Думаешь, он на тебя посмотрит? Из простых же, без связей. Максимум — в секретарши пойдёшь, бумажки перебирать. Варвара молчала. Пальцы сильнее сжали стакан с вишнёвым компотом. Напиток пах сладкими ягодами. — Чего притихла? — не унималась Леночка. — Или правда надеешься, что такая, как ты, ему нужна? Нищая, из рабочих? Да ты ему не ровня! Варвара медленно повернулась. Лицо оставалось бесстрастным, но внутри закипало — горячо, как тот компот. — Воронцова, — произнесла она негромко, но так, что подружки Лены перестали хихикать. — Тебе заняться нечем? Книжку полистай. В тир сходи, постреляй — тебе бы не помешало. А про меня не думай — не твоего ума дело. — Ты что себе позволяешь? — Я? — Варвара усмехнулась. Усмешка вышла злой. — Это ты ко мне подошла. Ты про меня говоришь. Я молчала, пыталась соблюдать вежливость. Не выходит. Воронцова слегка покраснела — даже сквозь толстый слой пудры проступил румянец. — Да кто ты вообще такая?! — Курсант Фролова, — ровно отчеканила Варвара. — Стреляю лучше всех. Учусь на отлично. Родители — простые инженеры. А ты — курсант Воронцова, стреляешь хуже всех, учишься на тройки, папа — большая шишка. И что? Мы здесь все равны. Или тебе в академии об этом ещё не докладывали? После этого она, сжимая тёплый стакан в своей ладони, направилась к столику Иры. В спину летел злой взгляд, но она не обернулась. Когда Варя села за стол, она только тогда заметила, что руки дрожат, а компот расплескался через край. — Ты как? — тихо спросила Ира, пододвигая к ней хлеб. — Нормально. — Варвара посмотрела на свои пальцы. — Бесит она. И что про меня говорит — бесит. — Я заметила, — кивнула Ира. — Ты молодец. Держишься. — А что мне остаётся? За окном столовой всё так же моросил дождь.

***

Однако на этом конфликт не завершился. Тем же вечером, после ужина Варвара направлялась в сторону библиотеки. За окнами уже стемнело. Тусклые лампы гудели монотонно, их свет ложился жёлтыми пятнами на казённый пол, натёртый мастикой. Пахло сыростью и холодом от окон. Где-то вдалеке хлопнула дверь, эхо разнеслось по пустому этажу. — Фролова! Варвара остановилась, неспешно обернулась. Из-за угла вышли трое — Воронцова и две её неизменные спутницы. От них разило теми же духами — резко, навязчиво. — Чего тебе? — устало спросила Варвара. В горле пересохло. — Думаешь, если при всех меня опозорила, теперь можно всё? — Леночка приблизилась, её каблуки цокали по полу. — Думаешь, ты лучше всех? Да кто ты вообще такая? Из простых, без связей, без будущего! Максимум — в секретарши пойдёшь! А строишь из себя невесть что! Варвара вздохнула. Усталость навалилась тяжёлой волной — ноги гудели. — Лен, я не хочу вражды. Давай разойдёмся? Мир? — Мир? — Леночка аж задохнулась. — Ты меня перед всей столовой унизила, а теперь предлагаешь мир?! — Я ответила на твои выпады. Если не нравится — не лезь первой. — Ах ты... — Воронцова шагнула вперёд и толкнула Варвару в плечо. — Нищая! Думаешь, Костенко на тебя посмотрит? Да кому ты нужна! Таких, как ты, по семь штук на дюжину! Толчок оказался неожиданным. Варвара покачнулась, но устояла. Внутри всё оборвалось — усталость, злость, обида смешались в тугой комок. — Руку убери, — тихо произнесла она. — Или что? — Леночка уже не контролировала себя. Её лицо исказилось. — Побежишь жаловаться? Костенко позовёшь? Варвара перехватила её запястье — резко, но контролируя силу. Кость под пальцами, тёплая кожа, пульс, бьющийся где-то под кожей. Одно движение — и Леночка согнулась, зашипев от боли. — Слушай сюда, — проговорила Варвара негромко, наклоняясь к её уху. Голос дрожал — от злости, от переутомления. — Я тебе в столовой спокойно объяснила: отстань. Ты не отстала. Я предлагала разойтись миром — ты полезла драться. Если ты ещё раз подойдёшь ко мне — я забуду про терпеливость. Поняла? — Пусти! — Я спросила: поняла? — Да! Да, поняла! Пусти! Варвара разжала пальцы. Леночка отшатнулась, потирая запястье, всхлипывая. Её духи смешались с запахом слёз. — Ты психованная! Я на тебя пожалуюсь! Папе! Громову! — Жалуйся, — устало ответила Варвара. — Расскажешь, как первая толкнула, как оскорбляла. Свидетели вон стоят. Подружки Леночки вжались в стену, отвели глаза. В их взглядах читался страх. Воронцова убежала со своими подругами, и после этого Варвара прислонилась к стене, прикрыла глаза. Стена была холодной, шершавой под пальцами. Сердце колотилось где-то в горле, руки подрагивали. — Чёрт, — выдохнула она. — Красиво, — раздалось из-за спины. Она резко обернулась. В конце коридора, у окна, стоял Сергей. Прислонившись плечом к стене. За его спиной в стекло до сих пор барабанил дождь. — Ты всё видел? — Видел. — А чего молчал? — Ты сама справилась. Он приблизился. Остановился в шаге. От него пахло табаком и холодом — видимо, курил на улице. Посмотрел на неё — спокойно, дружески. — Иди отдохни, — посоветовал он. — Ты устала. — Ага, — кивнула она. — Пойду. — Проводить? — Буду благодарна. Они двинулись по коридору. Эхо их шагов — её нервных, его размеренных — доносилось под потолком, а молчание было тёплым.

***

Новый день встретил Варвару серым небом и всё тем же дождём уже в кабинете Громова. Кабинет пропах махоркой и старыми бумагами — тяжёлый, прокуренный запах, смешанный с ароматом кожи от кресел. На столе — зелёное сукно, чёрный телефон, селектор. За спиной полковника — портрет Дзержинского, взгляд строгий, как и положено. В кабинете также находился отец Воронцовой. От него разило дорогим одеколоном и деньгами — здесь, в казённой обстановке, он выглядел чужеродно. — Фролова, — начал Громов тяжело. — Вчера в коридоре произошёл инцидент. Воронцова утверждает, что вы на неё напали. — Я защищалась, товарищ полковник. Она первой применила силу — толкнула меня, после словесных оскорблений. Я использовала приём самообороны, чтобы прекратить агрессию. Вреда не причинила. — Она мне руку вывихнула! — всхлипнула Лена. Варвара взглянула на неё. Запястье у Воронцовой было цело, лишь слегка покраснело. — Не вывихнула, — ровно произнесла Варвара. — Я зафиксировала запястье. Если бы хотела навредить — ты бы сейчас в лазарете лежала. Отец Воронцовой вскочил, стул скрипнул: — Товарищ полковник, это возмутительно! — Так, — оборвал Громов. Голос прозвучал так, что папаша мгновенно опустился на место. — Вон отсюда. Это внутреннее дело академии. Когда дверь за отцом закрылась, Громов устремил взгляд на Варвару. Усталый, но внимательный. — Свидетели есть? — Её подруги. И Костенко. Громов кивнул, сделал пометку в блокноте. Скрип пера по бумаге оказался единственным звуком в кабинете. — Подруги уже дали показания. Подтвердили — ты, Воронцова, первая толкнула и оскорбляла. — Он перевёл взгляд на Леночку. Та побледнела. — Воронцова, останься. Фролова, свободна. Варвара вышла. В коридоре было прохладно, пахло мастикой. Прислонившись к стене, её ждал Сергей. — Нормально? — спросил он. — Да.. Громов всё уладил. — Я не об этом. Ты сама как? Она посмотрела на него. Просто друг и просто рядом. — Устала, — призналась Варя. — От всего этого.. — Понимаю. — Спасибо, Костенко. — Не за что.

***

Вечером, оставшись вдвоём с Ирой, Варя не могла не думать о случившемся. Она сидела на кровати, обхватив колени руками. За окном моросил дождь, капли стекали по стеклу. В комнате пахло сыростью и яблоками, которые Ира сейчас ела. Горела настольная лампа, отбрасывая тёплый свет на стены. Ира развалилась рядом, с хрустом жуя яблоко. — Молчишь? — спросила она. — Думаю. — О нём? Варя кивнула. И вдруг в памяти всплыло — тот вечер, когда она впервые рассказала Ире. Как сидели точно так же, пахло тогда тоже яблоками, и за окном шёл дождь. И Ира спросила как-то в столовой: «Ты сама-то как? Держишься?» — Был один парень, — произнесла она тогда. Голос подрагивал. — До академии. Говорил, что любит. А сам — картонный. Письма не слал, не звонил. Я ему: «Почему?», а он: «Я занят». Отмахивался. — И что дальше? — Я перестала отвечать. А он преследовал. Под окнами дежурил, в школу приходил. Однажды домогался. В подворотне, вечером. Было темно и страшно, но я еле отбилась. — Варька! — А что Варька? Отбилась. Он отстал. Но осадок остался. Ира тогда обняла её крепко — и сказала: «Ты у меня теперь одна такая. Я никому, честно». Варя моргнула, возвращаясь в настоящее. За окном всё так же моросил дождь. — Думаешь, он такой же? — тихо поинтересовалась Ира, будто прочитав её мысли. — Нет, — ответила Варя. — Он иной. Но страх всё равно присутствует. — Страх — это естественно, — заметила Ира. — Главное — не позволить ему победить. — А если он притворяется? — Значит, наблюдай. Время покажет. Варя кивнула. В комнате было тепло, пахло яблоками и уютом. — Спасибо, Ир. — Для того и подруги.

***

Прошла неделя. Дожди закончились, и в один из холодных, но ясных вечеров они снова встретились на крыше. Сами не договаривались — просто оба пришли. Ночь выдалась тихой и прозрачной. Тучи рассеялись, и над Москвой раскинулось огромное звёздное небо. Город внизу гудел приглушённо, где-то далеко сигналила машина. Пахло сырым рубероидом и приближающейся зимой. Было холодно, воздух обжигал лёгкие. Варя принесла апельсины, Серёжа — шоколадку. Они устроились на краю, свесив ноги. Внизу мерцали огни — жизнь текла своим чередом. — Опять ты со своей едой, — усмехнулась она. — Опять ты со своими апельсинами, — парировал он. Варя чистила апельсин, и запах цитруса разносился вокруг — свежий, яркий, живой. Долька хрустнула на зубах, кисло-сладкий сок брызнул на язык. — Костенко, — начала она. — А тебе не бывает страшно? — Чего? — Жить. Дружить. — она замешкалась. — Привязываться. Он долго молчал. Смотрел на звёзды. Потом ответил: — Бывает. Но если не привязываться — зачем тогда всё? — А если потеряешь? — Значит, было за что. Она взглянула на него. Вспомнила того, другого — пустого, равнодушного, его запах, его руки. И перевела взгляд на Серёжу. Он был иным. Живым. Настоящим. Внутри что-то ёкнуло — сильно, горячо. — Ты чего? — спросил он. — Ничего. — Она улыбнулась. — Просто подумала: ты прав.

***

Декабрь выдался снежным. После занятий Варвара вышла на крыльцо и замерла — всё вокруг было белым. Снег падал крупными хлопьями, укрывая серый город, делая его чистым и обновлённым. Воздух сделался свежим, морозным, пахло зимой и приближающимся праздником. Снег поскрипывал под ногами. — Красиво, — раздалось за спиной. Сергей стоял рядом, любуясь снегопадом. На его плечах уже осел тонкий слой снега, ресницы побелели. — Очень, — согласилась она. — Пройдёмся? — Мгм. Они двинулись по аллее. Снег скрипел под подошвами, падал на ресницы, таял на губах. Где-то лепили снеговика — доносился детский смех, визг, стук лопаты. Серёжа шагал рядом и краем глаза наблюдал за ней. На снежинки в её волосах, на улыбку, на то, как она ловит снег рукой. Пахло от неё морозом и чем-то тёплым, домашним. «Интересно, — размышлял он. — То холодная, то тёплая. И с каждым днём всё труднее просто находиться рядом и не...» Он оборвал мысль. Нельзя. Она друг. Хороший друг. И этого достаточно. Он сжал кулаки в карманах, чтобы не протянуть руку и не стряхнуть снег с её плеча. — Слушай, — внезапно предложила она. — А ты на коньках умеешь? — Ни разу не пробовал. — А хочешь? На ВДНХ каток залили. Говорят, отличный. Пахнет там пирожками и ёлками. — Я упаду. — А я подниму. Рискнём? Он посмотрел на неё — глаза сияют, на ресницах снежинки — и кивнул: — Рискнём. На катке играла музыка — бодрая, советская, что-то из Юрия Антонова. Кружились люди, сверкали огни, пахло жареными пирожками, хвоей и счастьем. Они взяли коньки напрокат. Варя переобулась быстро, Серёжа — с задумчивым видом, пытаясь понять, куда что крепится. — Ты как? — осведомилась она. — Кажется, я пристегнул левый к правой. Она рассмеялась — звонко, легко, и этот смех смешался с музыкой и шумом катка. С этим же смехом он присела перед ним на корточки, быстро перестегнула крепления. Пальцы у неё были холодные, но прикосновения — тёплые. — Готово, — она поднялась. — Вставай. Держись за меня только. Сергей смотрел на её макушку, на снег в волосах, и думал: «Если бы ты знала, как мне хорошо сейчас. Просто сидеть и смотреть.» Они вышли на лёд. Варя поехала уверенно, легко лавируя между людьми. Серёжа остался у бортика, вцепившись в него мёртвой хваткой. — Костенко, давай сюда! — крикнула она, проезжая мимо. — Я лучше постою. Она подъехала и взяла его за руку. Ладонь у неё была тёплая, несмотря на мороз. — Не трусь. Я рядом. Он покачнулся, удержался. И вдруг рассмеялся — легко, свободно, пар изо рта. — Я в КГБ учусь, стреляю без промаха, а на коньках устоять не могу. — Ужасно смешно, — улыбнулась она. — Но ты держись. Они поехали вместе. Он падал — раз, другой, третий. Снег набивался в рукава, щипало кожу. Она поднимала, отряхивала, и с каждым разом он улыбался всё шире. Потом пили чай в буфете. Маленький столик, стеклянные кружки, пар над горячим напитком, запах крепкого чая. За окном кружились люди, до сих пор играла музыка. — Костенко, — проговорила она, согревая руки о кружку. — М? — А ты замечал, что мы почти не расстаёмся? — Замечал. — И что думаешь? Он посмотрел на неё. Дружески. Тепло. Спокойно. — Думаю, это правильно. Хороший друг — редкость. Она кивнула с заметной улыбкой. — Пойдём, — сказала. — А то поздно уже. Они вышли на улицу. Снег всё валил, укрывая город, их следы, их прошлые страхи. — Согрелась? — поинтересовался он. — Немного. — Тогда пошли быстрее, — он взял её за руку — без намёков, дружески. Она сжала его пальцы в ответ. И они зашагали по заснеженной аллее, держась за руки. Снег падал на ресницы, на плечи, на их соединённые ладони. Где-то вдалеке всё ещё играла музыка с катка, но здесь, в тишине парка, было слышно только их дыхание и скрип

Продолжение следует...