Второй выстрел

‎Фаенон не помнил, как выстрелил. Помнил только, что секунду назад чьи-то руки грубо выворачивали его рюкзак, а чужое тяжёлое дыхание обжигало лицо. Человек был крупнее, старше, и в его глазах не было ни капли сомнения — только голодная решимость забрать то, что не принадлежало ему. — Отдавай, сука, — прохрипел он, и его пальцы сомкнулись на горле Фаенона. Где-то далеко выли сирены. Этот вой въедался в уши, смешиваясь с криками людей и хлопками где-то на соседних улицах. Город орал. Город умирал. Фаенон задыхался. В глазах темнело. Пальцы нападавшего сжимали горло всё сильнее. В ушах начинал нарастать противный звон. Он шарил руками по земле, по одежде этого человека, хватался за любую возможность — и наткнулся на холодный металл. Пистолет. Выпал из кобуры нападавшего, когда тот заносил руку для удара. Пальцы сжались сами. Фаенон даже не думал — тело работало быстрее головы. Он просто ткнул стволом куда-то вбок, туда, где было тело, и нажал на спусковой крючок. Выстрел грянул так громко, что заложило уши. Звук будто вошёл в череп и застрял там, вибрируя. Он перекрыл собой сирены, перекрыл крики, перекрыл всё. На одно мгновение мир превратился в одну сплошную, оглушающую тишину, в которой пульсировала только боль в ушах. Руку, сжимавшую пистолет, дёрнуло назад — резко, больно, будто кто-то со всей силы ударил по запястью. Хватка на горле ослабла. Человек осел на землю, глядя куда-то сквозь Фаенона. На его груди расползалось тёмное, багровое, мокрое пятно. Фаенон глотал воздух, не в силах оторвать взгляд от того, как рот убитого открывается и закрывается, будто рыба, выброшенная на берег. Как пальцы скребут асфальт, пытаясь за что-то ухватиться. — Фаенон! Фаи, смотри на меня! Кто-то тряс его за плечи. Кирена. Её лицо было бледным, глаза были такими же испуганными. Смотрели прямо в его. — Фаенон, ты меня слышишь? Дыши, вдох-выдох, со мной, давай. Он пытался. Правда пытался. Но лёгкие не слушались, а в груди разрасталось что-то холодное и липкое, грозящее разорвать его изнутри. Пистолет выпал из дрожащих пальцев и глухо стукнулся об асфальт. Звук показался оглушительным. — Я... я убил его, — голос сорвался на хрип. — Кир, я убил человека. Она прижала его голову к своему плечу, зарываясь пальцами в его волосы. Её руки дрожали — он чувствовал это каждой клеткой. Она боялась не меньше, но держалась. — Ты защищался. У тебя не было выбора. — Он просто хотел еду... он, может, тоже выжить хотел... — А ты? — она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты тоже выживаешь, и если бы не твоя решимость, сейчас здесь лежал бы ты. Выбор есть не всегда, и сейчас ты выбираешь жить. Запомни это. Фаенон смотрел куда-то сквозь неё пустым взглядом. Он не запомнил. Вернее, запомнил, но не так, как она хотела. Он запомнил вес пистолета в руке, запах пороха, то, как расползается по асфальту чужая кровь, и то, как быстро человеческая жизнь превращается в мокрое пятно на земле — даже если эта жизнь хотела отнять твою.

Лето. Август.

‎Жара висела над городом, как толстое одеяло: душила, краски расплывались, а всё в округе делалось слегка притуплённым. Лето спустя пятнадцать лет после начала кошмара не было молодым и беззаботным — оно было упрямым, как сорняк, который пробил асфальт и стал полноправным жителем улицы. Зелёные стволы вились через трещины, плющ обхватывал вывески, в фонарных столбах поселились гнёзда. Птицы щебетали, но их песни звучали не радостью, а напоминанием: мир продолжал делать своё, даже если люди решили отдать его на растерзание природе. ‎Город выглядел странно живым в своей гибели: фасады зданий украшала мозаика трещин и живых растений, витрины отражали не автомобили, а зелёную глубину, а на площади детская карусель скрипела от ветра, будто кто-то всё ещё пытался её раскачать. Одна из качелей висела перекошенной, и на ней лежала потрёпанная игрушка — химера с одним глазом. ‎Мимо проходящий человек остановился возле витрины и смотрел на это несколько секунд. В его голове мелькнула тёплая мысль — когда-то здесь звучал смех — и тут же погибла, как искра в ладони. ‎ Он — ‎Фаенон — шёл по пустой улице без спешки. Пыль под его кедами поднималась лёгкими кольцами и тут же оседала. Ветряные потоки таскали по асфальту горсти высохших листьев, бумажки. Случайно попавшие в луч солнца частички пыли казались золотом, но он уже давно научился не ловить блеск — он знал цену красивым вещам. ‎Он привык обращать внимание на мелочи: скользящую щель в заборе, следы шин, запах разложившейся рыбы у речного берега. Некоторые из таких знаков говорили о присутствии живых, а значит, и о возможной опасности. ‎Сегодняшний маршрут одиночка выбрал по старой, но перетасованной схеме: через парк, по улице с магазинами. Фаенон цеплялся глазами за места, которые могли сойти за укрытие, отмечал точки на крышах, прикидывал, не затаился ли там кто. Рюкзак сидел плотно, ремни врезались в плечи, винтовка висела за плечом, нож — на бедре, а в кармане штанов лежала старая, помятая пачка самодельных сигарет, которую он держал как талисман. ‎ ‎ — Ну что, ещё один день в раю, — пробормотал он себе и улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. ‎ ‎Эти самосознательные фразы были способом разговора с самим собой: не сойти с ума и не позволить темноте внутри расползтись. Фаенон поднял бинокль к глазам. Прищурившись, он осмотрел крыши. В линзах мир становился карликовым и театральным. Никаких движений, кроме редких птиц. И всё же слух был напряжён — на пятнадцатый год учишься слышать то, что другие пропускают. ‎ ‎Парк казался зелёным островком в море разрухи: деревья вросли в тротуар, газон перешёл в ярус мха и цветов, пробившихся между плитами. Он огляделся: на скамейках мерещились отголоски тех, кто привык засыпать под открытом небом; одна из скамеек была аккуратно завалена полиэтиленовой плёнкой, словно кто-то пытался создать себе сухое место. Тишина, шелест листвы, гул насекомых и пение птиц создавали некое идиллическое спокойствие. Однако это же спокойствие по-своему было тревожным. ‎Фаенон поднялся по изломанным ступеням к подворью старой библиотеки — месту, где когда-то собирались школьники и студенты, а теперь — подходящая нора для тех, кто пытался схитрить и спрятать припасы. Дверь висела на одной петле, и он толкнул её локтём. Щелчок, и занавес темноты проглотил его. Свет пробивался ломаными полосами через выбитые окна, а пыль летала как мелкие мотыльки. ‎ ‎Фаенон действовал размеренно, почти ритуально: проверил угол, постучал по полу, прислушался, порылся на полках в поисках своей заначки. Здесь спустя пятнадцать лет пахло по-другому — смесь старого клея, книг, и, кажется, чего-то сгнившего. В углу он увидел следы, как будто кто-то тащил сумку: маленькие бороздки на пыли. ‎На столике, ближе к выходу, лежала закупоренная консервная банка — не его вкус, но за эти годы начнёшь есть и не такое. Одиночка улыбнулся уголком губ. Похоже, кто-то оставил. И как он её сразу не заметил? Он протянул руку в её сторону, поднял. Пальцы чувствовали металл, прохладу и ржавчину. Он положил находку в рюкзак и на секунду почувствовал, как живот отозвался слабым урчанием — голод, который не уйдёт от обновления припасов. ‎Тряхнув головой, Фаенон решил, что дальше наведается к месту, где когда-то стоял торговый центр со стеклянной вывеской. Там, в окрестностях, он надеялся найти ещё пару банок, может, медикаменты, может что-то, что можно будет обменять в случае чего. В нынешнем мире каждый шаг — ставка. ‎

***

‎ ‎Фаенон двигался по городу, а город в свою очередь раскрывался перед ним по-новому — каждый день одно и то же, но каждый день в деталях что-то менялось. Иногда вывеска, сорванная ветром, лежала прямо посреди улицы, иногда чьи-то следы уходили в подворотню и больше не возвращались. В такие моменты одиночка ощущал, что город живёт собственной, нелепой жизнью, а сам он всего лишь маленькая часть этой картины. ‎ ‎Сейчас он поднимался по пожарной лестнице на крышу семиэтажки. Ступени ржавые, хрустели и скрипели под ногами, будто вот-вот сорвутся. Наверху открывался вид: серые кварталы, проросшие зеленью, будто сама природа пыталась стереть следы людей. Многоэтажные здания утопали в дымке, и лишь где-то в дали клубился лёгкий туман. Фаенон опустился на край крыши и на пару секунд зачаровался видом. Он достал из кармана зажигалку, чиркнул ею и, глядя голубыми глазами на крошечное пламя, усмехнулся: ‎ ‎— Вот и вся цивилизация. ‎ ‎Пламя погасло, и он машинально спрятал зажигалку обратно, словно это был артефакт ушедшей эпохи. Полюбовавшись видом ещё пару мгновений, Фаенон двинулся дальше. ‎ Внизу, в одной из квартир, он выломал дверь — дерево хрустнуло, запах плесени ударил в нос. Кухня оказалась завалена битой посудой, на столе стояли пустые банки. В углу висела фотография в рамке — семья за ужином, все улыбаются, бокалы подняты. Он задержался взглядом на ней, потом отвернулся и сказал: ‎ ‎— Вы хотя бы не дожили до всего этого. Повезло, чёрт возьми. ‎ ‎Разговоры с самим собой вошли в привычку. Не от одиночества даже — скорее, чтобы не потерять человеческий голос. Тишина вокруг порой слишком давила. ‎В спальне Фаенон нашёл старый чемодан. Внутри — пару свитеров, которые ему явно маловаты, небольшая коробка медикаментов и просроченные таблетки, которые всё равно ещё можно было использовать. Он вздохнул: ‎ ‎— Ну хоть что-то. Спасибо, неизвестные жильцы. ‎ ‎Следом — магазин на углу. Полки пустовали, но Фаенон, проживший столько времени в таких условиях, умел искать. Под кассой он обнаружил ещё одну банку консервов, почти целую. Вытащил, повертел в руках. ‎ ‎— И ради тебя я рисковал шеей? — фыркнул он. — Хотя ладно, пойдёт на ужин. ‎ ‎Периодически Фаенон заглядывал в окна и видел остатки чужой жизни: брошенные игрушки, книги, полуразобранные шкафы, оставленную технику. Всё это одиночка комментировал короткими фразами — как будто вёл репортаж для кого-то невидимого: ‎ ‎— Вот здесь у нас экспонат номер один: сломанный телевизор, хозяин которого явно любил ток-шоу. ‎— Экспонат номер два: подвал, полный пустых бутылок. Неплохо, хоть кто-то знал толк в веселье. ‎ ‎Его собственный голос в этой гробовой тишине звучал странно громко, и он иногда спохватывался, что излишне шумит. Тогда Фаенон на несколько минут умолкал и двигался тенью — до тех пор, пока опять не хотелось выговориться. Он давно смирился с тем, что живёт не ради чего-то великого, а ради того, чтобы просто дожить до следующего дня. Однако в каждом найденном предмете, в каждом открытом тайнике была определённая доля радости. Эти маленькие, незначительные радости и продолжали держать его на ногах, заставляя верить, что ещё не всё потеряно. ‎Фаенон едва успел вытереть руки от грязи о штаны, как недалеко от него раздался скрежет — звук, который он не любил, потому что всегда предвещал худшее. Замерев, он напряг слух. Фаенон рефлекторно положил руку на рукоять ножа, и в ту же секунду всё тело напомнило ему о въевшихся за годы реакциях: сжаться, слышать, считать. ‎Слышать в тишине — один из атрибутов выживших: разложить исходящие звуки на составляющие, понять, откуда дует ветер, а где дышит опасность. ‎Трое бегунов. Фаенон понял это по рваным, нестройным шагам и по стонущим звукам. Первый появился в дверном проёме — существо в рваной рубашке, рот перекошен и сух; второй с трудом протиснулся вслед, третьему понадобилась минута, чтобы определиться с направлением. Не армия — единицы. ‎Глубоко втянув воздух через зубы, он на автомате начал высчитывать: расстояние — примерно три метра, стена справа — укрытие, окно слева — в случае чего можно удрать. Патроны — четыре штуки в магазине, один в стволе — не сегодня, потому нож в руке лежал как продолжение ладони. ‎ ‎Фаенон не стал метаться. Вместо этого он сделал то, что делал много раз: разбил пространство на знакомые ему задачи. Сначала — отвлечение. Фаенон швырнул найденный осколок стекла в дальний угол. Звук разбитого стекла отразился от плитки. Двое заражённых повернули головы, рты их растянулись в безумном интересе. Третий остался, как будто почувствовал, что здесь кто-то есть. ‎ Не спеша выйдя из тени, Фаенон подметил: бить надо быстро и по сути — никакой драмы, только расчёт. Тихо подкравшись к первому — тот уже нащупывал воздух, глаза — молочные рубцы, — он вонзил нож в висок, почти заботливо. Тело обмякло, упало и, упав, шлёпнуло по плитке — звук был почти вежливым. ‎ ‎Второй заражённый заметил его, бросился на него и вцепился, но Фаенон был на готове: спина упёрлась в стену, он ухватил противника за рубаху, скрутил руку и пустил локоть в живот — движение короткое, но точное. Бегун оттолкнулся и уже не вёл борьбы. Добивая его ножом, одиночка пытался сделать это быстро и аккуратно. ‎ ‎Третий успел дать крик и бросился сзади. Оглянувшись, Фаенон сделал шаг в сторону, замкнул круг и прижал заражённого к стене. Ладони заскользили по мокрой от пота ткани; тот попытался укусить, челюсти хрустнули, запах старой крови ударил ему в нос. Отведя голову в сторону — чтобы не видеть, — он одним резким движением вспорол шею ножом. Всё было кончено за секунды. ‎Фаенон стоял, тяжело дышал, ладони дрожали. В ушах звенело — не от пульса крови, а от напряжения. Окровавленный нож лежал в его руке, тёплый. Одиночка прикрыл глаза, чтобы перевести дыхание и на мгновение задумался. Возникли случайные кадры из прошлого: лицо матери, смех его знакомых... качнув головой, он с трудом вернул себя в настоящую реальность: грязные плитки, три тела у его ног, и запах гнили, который начинал заполнять пространство и лёгкие. Раньше после такого его выворачивало. Сейчас — только усталость и желание убраться подальше. Он не знал, радоваться этому или бояться. ‎ ‎— Отлично, — пробормотал он себе. Голос хриплый и сухой. ‎ ‎Проверив карманы мертвецов на предмет полезностей, Фаенон нашёл пачку спичек и пару батареек. Он сложил находки в рюкзак, вытер нож от крови о какую-то тряпку и убрал лезвие обратно. ‎Прошло несколько секунд и его сознание начало возвращать звук города: где-то далеко завыл мотор, птица вспорхнула и ударилась о витрину, шум насекомых. Фаенон прислушался: ничто не приближалось. Можно было выдохнуть, но выдох — это уязвимость в нынешних реалиях, поэтому он сделал вид, что занят: поправил ремень рюкзака, одёрнул рубашку с футболкой, проверил обмотки на винтовке. ‎Одиночка двинулся дальше, а голос в голове не унимался, как будто и бытовая победа требовала комментария: ‎ ‎— Молодец, — сказал он себе едва слышно. — Не поранился — уже хорошо. ‎

***

‎ ‎Он устроил привал под навесом полуразвалившейся витрины. Там было чуть прохладнее: щель в стене давала тёплый ветер с запахом сырости, но и солнце оттуда не так пекло. Сев на низкий бордюр, Фаенон опёр локоть о колено и достал из рюкзака банку — ту самую заначку, что бережно спрятал в библиотеке. Руки всё ещё дрожали от недавнего напряжения, но уже не так сильно, кровь в венах остывала, мысли приходили в порядок одна за другой. Он снял крышку ножом — звук металла в этой пустоте звучал почти громко — и прислонил банку к губам. Еда была безнадежно тёплая от солнца, но солёный овощной привкус сейчас казался ему пиром. ‎Он сделал первый глоток и закрыл глаза. В голове всплыли картинки из прежней жизни: уличное лето, запах жареного на гриле, смех Кирены, когда она пыталась поймать воробья в ладони. Фаенон улыбнулся. Эти кадры были как пластырь на ране — временный и бесполезный, но греющий душу. ‎Над головой где-то трещал кузнечик, кто-то хлопнул дверью далеко в переулке, и все звуки складывались в метроном его отдыха: один вдох — движение, выдох — мысль. Одиночка достал найденные спички, порылся в кармане, вытянул из самодельной пачки одну сигарету. Табачный дым поднялся медленно, как пар от горячего супа, и он глубоко вдохнул, ловя на языке горечь. Дым скользнул по горлу и оставил в груди странное умиротворение и расслабленность. Курение было не привычкой — скорее как традиция. ‎Пока дым медленно тянулся, Фаенон проверил периметр глазами: одна высокая кованая решётка у входа, пара трещин в стене, оборванные торчащие провода, крыша напротив с потёртыми рубцами от старых пожаров, брошенные машины. Он раскладывал пространство умственно на квадраты, как шахматную доску, отмечал вероятные точки подхода — всё до автоматизма. Затем одиночка снова глянул на пустую улицу и прислушался. Тишина казалась плотной. В ней прерывисто звучали отголоски людей — или же то, что от них осталось. ‎ ‎— Ну что, великий воин, опять подобие супа из банки? — пробормотал он, и смешок сорвался с губ, затерявшись в тишине, не находя отклика. ‎ ‎Разговаривая с самим собой, Фаенон смягчал острые грани одиночества. ‎Иногда он специально повторял подбадривающие фразы, словно тренировочное кардио для разума. Это помогало упорядочить хаос внутри. ‎Кусок хлеба, который он нашёл на днях, был сухой, как кора, но Фаенон надломил его и медленно пережёвывал, смакуя текстуру. Еда в таких моментах становилась не только телесной необходимостью, но и доказательством собственной состоятельности: «я смог, значит — смогу ещё». ‎Банка в руках потеплела, оставив на ладони липкую плёнку. Он протёр руку о штаны и почувствовал, как мурашки ползут по коже — не от холода, а от усталости, копившейся годами. ‎Когда сигарета догорела, Фаенон затушил её о бордюр, как будто таким образом мог уничтожить не только окурок, но и часть усталости. Выбросив окурок и прикрыв банку крышкой, он снова перебрал вещи: батарейки для фонарика в запасе, аптечка — пластыри целые, немного бинтов, пара таблеток, флакон спирта, нож на место. ‎Он откинулся на спину, глядя в прорезь между верхушками домов, где небо было узкой полоской голубого, и подумал, что лето может быть коварно щадящим. А ведь скоро наступит осень. ‎ ‎— Пять минут на привал — и снова в бой, — сказал он вслух и встал, чувствуя, как мышцы спины протестуют. ‎ ‎Он затянул ремни рюкзака, поправил винтовку за плечом и сделал шаг в сторону, от которого лежала дорога к его следующей цели — складу. ‎

***

‎ ‎Территория склада стояла на отшибе города и выглядела как всякий другой заброшенный центр снабжения: высокий, заросший плющом, с чёрными полосами от копоти, воротины из волнистого металла, одна из которых держалась на божьем слове и гремела при каждом дуновении ветра. На крыше кое-где пробивалась трава, в углу — старый погрузчик, наполовину погребённый в зарослях. Духота давила особенно — побитая жизнью асфальтированная территория отдавала раскалённым воздухом, и запах пороха и смолы от старых паллет пронзал нос. Кто-то когда-то запирал этот склад, оставив внутри запасы, но годы и люди сделали своё: крыша местами провалилась, балки прогнили, а в темноте склад превратился в лабиринт теней. Зелёная ива у забора свисала через шифер, придавая месту вид нагромождённой зелёной клетки. ‎Фаенон обвёл взглядом окружение. Выработанная привычка не спешить спасала. Он шёл тихо, ступая по щербатому асфальту, обвёл взглядом ворота. На них висела табличка, смытая дождями — «Склад №7». Внизу растянулся шлейф мелких предметов: пустые канистры, обрывки ткани, следы шин. ‎ ‎Одиночка толкнул слабо держащуюся воротину локтём: металл противно заскрипел, отдав звук, который мог позвать любую живую душу поблизости. Фаенон сморщился от звука, закашлялся от пыли и на секунду пожалел о своём движении. Он просунул внутрь голову, огляделся: внутри царил полумрак, а толстые лучи света падали сквозь проломы крыши, рисуя в воздухе золотые столбы пыли. В этих столбах виднелись силуэты — штабеля ящиков и коробок, стеллажи, паллеты и коридоры между ними. ‎ Фаенон вошёл. Внутри оказалось прохладнее. Воротина скрипнула, будто воскликнув, что сюда снова сунулись люди. Первый шаг — прислушаться. Шаги отражались, становились длинными и странно пустыми. ‎Ряды стеллажей тянулись в полумрак, на них лежали коробки и ящики с помятыми этикетками, верёвки, старые автомобилистские аксессуары и тонна всякой другой ерунды. Заглянув в один из ящиков, Фаенон вынул запылённую банку с чем-то наполовину сгнившим и отложил её, скорчив гримасу брезгливости — не то. Он пробрался дальше: просвечивал фонариком щели, шуршал бумагой, заглядывал под столы, тянул за тросы, постукивал по полкам, а всякий звук он превращал в информацию: пусто, тут недавно кто-то был, тут можно оставить ловушку. ‎В одной из коробок одиночка обнаружил небольшой набор инструментов — пара отвёрток, кусок проволоки, смазка для ржавчины. Всё это могло пригодиться для починки чего-либо. В другой — аптечка, попавшая под толстую плёнку: бинты, пузырёк какого-то раствора, пара шприцов с высохшим содержимым. Он покосился на шприцы, но положил их обратно — ненадёжный инструмент. Прежде чем забрать содержимое аптечки, Фаенон проверил её на срок — некоторые упаковки были просрочены, но бинты целы. ‎ Он нацелил фонарь на потолок и заметил металлические балки и подвесной мостик на втором ярусе. Стоит проверить наверху — оттуда виднее, и если повезёт, можно будет найти нужные ему вещи и медикаменты. Он нашёл лестницу, поставил её у стеллажа, взобрался по ней, и попал на узкий проход. Здесь запах был другим: смесь машинного масла, старой резины, пыли и чего-то сладкого, почти приторного. Фаенон повёл фонариком и под коробками что-то сверкнуло — стекло? Он наклонился, поднял его. Это оказался кусок зеркала. Фаенон увидел своё отражение на узком кусочке серебра: белые, растрёпанные отросшие волосы, уставшие голубые глаза и тёмные круги под ними, обкусанные губы. ‎Отражение заставило его коротко улыбнуться. Он повернул кусочек зеркала к темноте и положил его в рюкзак — мало ли, пригодится. Ещё было бы неплохо подстричь волосы. ‎ ‎Когда он спустился обратно вниз, звук за его спиной — тихий, но чёткий — заставил его обернуться. Фаенон рефлекторно затаил дыхание и прижался к стеллажу. Может быть, крыса. Может быть, птица. Может быть — что-то похуже. ‎Одиночка осторожно двинулся в ту сторону, чтобы проверить. Источником звука оказалась коробка, которую сдвинуло ветром через щель рядом с ней. Ничего живого. Он сдался тихим смешком. ‎Фаенон продолжил осмотр: в дальнем конце склада стоял запылённый ящик с надписью «Пищевые концентраты». Запах не внушал доверия, но обещал калории. С трудом выломав крышку, одиночка обнаружил пакеты с порошком — возможно, пригодные для приготовления супа, а потому запаковал их и положил в рюкзак. ‎ ‎Заглянув за стеллаж, в самый дальний угол, под свалкой тряпок, блеснуло нечто металлическое. Скорее всего просто какой-нибудь лист. Чуть дальше он увидел след — не один, а много следов, пересекавшихся, как дорожки муравьёв. Они вели к узкому выходу в заднюю часть склада, и оттуда тянуло запахом — смесью гнили и старого железа. Фаенон напрягся. Он подошёл ближе и приметил массивную металлическую дверь, почти сливающуюся со стеной из-за слоя ржавчины и грязи. Она была приоткрыта — щель в ладонь шириной, тёмная и безмолвная. Фаенон замер, прислушиваясь. Тишина. Ни шороха, ни дыхания. По опыту Фаенон знал, что суваться в такие места не лучшая идея. — Не сегодня, — прошептал он и осторожно, шаг за шагом, начал отступать от двери, стараясь не создавать лишнего шума. ‎Сделав шаг назад, он не заметил металлический лист под ногами и задел его. Металл издал характерный ему звук — небольшая дрожь, но в тишине она прозвучала как гром. ‎Одиночка не успел сделать и двух шагов, как из глубины, в ультрафоновом шорохе, донёсся тихий, низкий звук, не характерный для людей: низкий, грудной стон и щёлканье. А следом за ним — другой, третий, десятый. Дверь, которую он только что поклялся не открывать, дрогнула, и в щель протиснулась рука — серая, покрытая грибком, с чёрными ногтями. И только тогда Фаенон понял, что заступил не туда, куда следовало: склад, который он считал пустым, мог оказаться гнездом того, что уже потеряло человеческие очертания. ‎Осознание произошедшего пришло к нему слишком поздно. ‎Заражённых оказалось больше, чем он ожидал. Сначала кто-то заскрёб по полу, потом где-то сошлись шаги, а затем пошёл вал: сгнившие тела, покрытые грибком, ломкие и рвущиеся, лица искажённые болезнью. Бегуны и щелкуны. ‎ ‎Лицо Фаенона исказила паника, тело сковало напряжением. Сердце в груди застучало как молоток по железу. Он понял мгновенно: не вытянет. Даже если будет стрелять, даже если попадёт в голову — их слишком много, а патронов ничтожно мало. Паника — короткое слово, но её хватка была ледяной, а в горле появился привкус металла. ‎Единственный вариант — сваливать, бежать и не смотреть назад. ‎ ‎Один из заражённых вывалился из тени и бросился прямо на него. Вовремя придя в себя, Фаенон врезал ножом — холодный металл вошёл в плечо, следующий удар вошёл в шею. Хрип, и тело обмякло. Он коротко выдохнул и тут же услышал за спиной свист пули. Щелкун, который только что хотел вцепиться в его горло, рухнул. Пуля прошла так близко, что можно было почувствовать запах пороха. ‎Потом второй выстрел, третий. Выстрелы были быстрыми и безошибочными. Падающие тела осыпались, как зерно с решета. Гул в ушах начал стихать. Вместо него пришло шёпотом слово — спасение. Но откуда? ‎ Пепельные волосы мелькнули совсем рядом, как кошачья спина в прыжке. Эта девушка появилась почти из ниоткуда, грациозно скользнув рядом со стеллажом. Её движения были хищными и точными. Рядом с ней оказалась ещё одна девушка с винтовкой. Их появление было так непривычно естественно, что Фаенон успел только подумать: «Откуда они?» — прежде чем девушка с кошачьей грацией не отрывая взгляда от очередной цели, крикнула ему через звук пуль: ‎ ‎— Лови! — и метнула в его сторону пистолет. ‎ ‎Рука сработала рефлекторно — Фаенон поймал его, но больно ударился ладонью о рифлёную рукоять. Палец сам нашёл спусковую скобу — с предохранителя снято, можно стрелять. Сердце прыгнуло к горлу, но пальцы не дрогнули. Выстрел — мгновенный и автоматичный, в голову ближайшего. Запах крови и пороха смешался в единую массу. ‎ ‎— Валим отсюда нахер! — кричала сероволосая. — Не стой как памятник! ‎ ‎Вторая девушка с светло-сиреневыми волосами отдала ему знак рукой: по её глазам и жесту одиночка понял, что она будет прикрывать их отступление. Её винтовка работала ровно, каждый выстрел попадал в цель как плеть. ‎Они бежали. Фаенон вёл себя как старый трекер: двигался по краю, прикрывая тыл, и стрелял по необходимости. ‎ ‎— Держись за мной! — крикнула сероволосая. — Ты один? — спросила она, не замедляя шага. ‎ ‎— Да, — выдавил он, голос казался чужим. — Я... сам по себе. ‎ ‎— Тогда не мешай, — отрезала девушка в ответ и бросила ему быстрый взгляд, полный издёвки, но в нём мелькала и искра уважения. — А то получишь по ногам. ‎ ‎Они выскочили на прилавок, затем через грузовую дверь наружу. Тёплый, уже вечерний воздух дал ощущение лёгкости — как будто их выпустили из клетки. Троица быстрым движением придвинула мусорный бак к двери, чтобы наверняка. Они встали, тяжело дыша и глотая воздух, как будто это был редкий дар. ‎Фаенон опёрся о стену. Руки дрожали, в ладонях жёгся порох. Сероволосая присела напротив, вытянула короткую сигарету, подожгла, и с таким видом, будто это самый естественный жест на свете, вдохнула, саркастично улыбнулась и сказала: ‎ ‎— Смотри-ка — у тебя хватка неплоха, одинокий. Но не умеешь кричать, когда нужно. ‎ ‎Вторая девушка молча проверила магазин в своей винтовке, убрала ствол и только тогда сказала: ‎ ‎— Мы не ожидали найти здесь живую душу. Ты в порядке? ‎ ‎Фаенон сглотнул, пытаясь придать голосу твёрдость. ‎ ‎— Вроде да. Спасибо вам. Вы... откуда вы вообще взялись? ‎ ‎Сероволосая фыркнула, подпрыгнула с места и потерла колено. — Антисоциальная служба по уборке мусора к вашим услугам, — сказала она, и в её глазах мелькнула уже знакомая искорка издёвки. — Если по-простому — банда выживальщиков. База не так далеко. Шли мимо, увидали свежие следы и решили проинспектировать, — после сказанного она потянулась в элегантно-медленном жесте, будто кошка после удачной охоты. ‎ ‎Фаенон вдруг ощутил, как где-то внутри что-то тянет: усталость, голод — и желание назвать кого-то своим. Но тут же нахлынул старый страх: доверять нельзя. Ему не нужен был очередной хвост проблем. Он ответил ровно: ‎ ‎— Я один. Я слишком привык. ‎ ‎Девушка, стоявшая в стороне, посмотрела на него как на маленький предмет искусства, оценивая, не вынося лишних эмоций: ‎ ‎— Один — значит уязвим. Мы не оставляем людей умирать без причины. ‎ ‎Девушка, что была рядом с Фаеноном, оттолкнулась от стены, устало растянула плечи, потушила сигарету и предложила: ‎ ‎ — Если хочешь идти с нами — присоединяйся. По крайней мере, стреляешь ты не абы как, — она пожала плечами и глянула на него. ‎ ‎Фаенон увидел их лица: у сероволосой — дерзость и живая искра, у сиреневолосой — сдержанная теплота, аккуратно спрятанная за железным спокойствием. Ему было страшно и в то же время так одиноко, что голос внутри шепнул: попробуй. ‎Он покачал головой, пытаясь прояснить мысли. Пистолет в руке казался холодным, как новая ответственность. Фаенон взглянул на склад, где остался его след и запах крови, понимая, что в одиночку дальше будет всё труднее. Обдумав решение, он сказал: ‎ ‎— Ладно. Покажите дорогу. ‎ — Вот это по-нашему! — сероволосая одобрительно посмотрела на него. — А то наверняка скучно одному шататься по этому склепу. Пошли, будут тебе и запасы поинтереснее чем консервы, и движуха получше чем с этими ходячими грибами. ‎Девушки двинулись дальше, а Фаенон, сжимая в ладони пистолет, поплёлся рядом с ними, всё ещё слушая биение своего сердца от недавнего адреналина. ‎Его одиночество закончилось. А вот что пришло на смену — покажет выстрел.