ice breaker
10 марта 2026 г., 18:57
Когда Минхо в числе последних покидает раздевалку, на землю каскадом опускается снег. Завтра это превратится в отвратительные часы, которые он проведёт в пробке по дороге к университету, поэтому раздражается заблаговременно. И вот настроение портится окончательно.
Панорамные окна ледового дворца залиты насыщенно-синим, почти чёрным цветом, и погоде нет никакого дела до того, что сейчас половина восьмого и февраль. Минхо ловит себя на почти предательской мысли, что скучает по солнечному свету. И, хотя зима — его любимое время года, в этот раз что-то идёт не так.
Он с раздражением вжикает молнией утеплённой кофты, застёгивая ту наглухо, и, едва переставляя ноги, идёт дальше по коридору.
Если посудить, всё идёт не так. Начиная от уплотнившихся сомнений в голове, набухающих как опухоль, до сегодняшнего разгромного матча, после которого хочется заныкаться куда-нибудь под плинтус и не отсвечивать ближайшее столетие перед своими сокомандниками. Минхо облажался, и это мягко сказано.
«Хваран» и «Тогсури» шли вровень, дышали друг другу в спину, а затем случились последние минуты матча, и всё пошло по пизде. Не без его прямого участия.
Его не закидали камнями, хотя он на это очень рассчитывал. Так бы не пришлось сталкиваться с утешающими взглядами и ощущать многотонную вину. Лучше уж казнь без суда и следствия, чем коллективная эмпатия. От неё делалось во сто крат хуже.
— Эй, Минхо-я!
Он спотыкается на следующем шаге и ногами, и почему-то сердцем. То вдруг начинает работать ускоренно и измождённо, похоже переживающее инфаркт от подобной невоспитанности. Сколько Минхо втолковывал ему, что старших нужно уважать, соблюдая формальности, столько же раз Хёнджин, с источающими весёлость глазами, виртуозно пропускал это мимо ушей, напрашиваясь на то, чтобы его за них оттаскали.
Сохраняя ленивое равнодушие, Минхо поворачивает голову в сторону — на этот звук, похожий на катящуюся по бетонному покрытию цепь. Всем видом показывая, какое делает одолжение. Боже, ему самому от себя противно. К чему это лишнее пуританство? Он не настолько болеет за корейский консерватизм. Но делает это не из прихоти, а по привычке. Как что-то дежурное вроде рукопожатия.
Хёнджин обнаруживается сидящим на металлических перилах. В по-дурацки натянутой худи, с кепкой поверх капюшона и с сумкой, валяющейся где-то в ногах. Именно благодаря им, впечатляюще длинным, он балансирует устойчиво, зацепившись мысками кроссовок за нижние перекладины.
— Чего тебе? — устало вопрошает Минхо, подходя ближе, но держа дистанцию. С отросших волос Хёнджина ещё капает вода, оставляя маленькие тёмные пятна на воротнике. Одна рука обнажена до плеча, и под матово-белой кожей перекатываются мышцы. Минхо подмечает это краем глаза, невольно ёжась. — Ещё не наигрался?
— Злишься? — внимательно изучая его, говорит Хёнджин. — На меня?
Во-первых, это, блять, даже не обсуждается. Во-вторых, это невоспитанно — отвечать вопросом на вопрос, особенно, когда ты инициируешь разговор. В-третьих, мысленно Минхо рассчитывает, может ли он обставить его убийство так, чтобы это выглядело как несчастный случай?
Это третий этаж. Стекло в этом холле не очень плотное. Например, Хёнджин мог бы по неосторожности вывалиться из окна. Потому что нехуй сидеть, создавая потенциально опасную ситуацию для собственной жизни.
Вместо ответа Минхо небрежно хватает его за подол худи и стаскивает на пол. Одним резким движением. Очередное одолжение, всего лишь. Да и морока это — после разбираться со всеми сопутствующими судебными тяжбами, если он станет свидетелем или, что хуже, подозреваемым.
Пошатнувшись и удивлённо вскинув брови, Хёнджин покорно ставит ноги на пол, смешливо сужая глаза, когда они ненароком сталкиваются. Их кроссовки соприкасаются, чужое дыхание на мгновение касается щеки. Минхо демонстративно отступает, невольно покручивая противно ноющее плечо, словно срабатывает мышечная память, подсовывая свежее воспоминание. Во втором периоде Хёнджин был куда более жёстким в стремлении увести у него из-под носа шайбу.
Рваное, уязвимое движение не ускользает от хищного внимания, в которое Минхо окунают, как новорождённого котёнка. Наверняка во взаимном желании утопить, обвинив в том, что сам нахлебался.
— Болит? — и так забота не звучит, слишком уж она острозубая. — Прости, я не хотел так сильно.
— Хотел сильнее? — усмехается Минхо одним уголком губ.
Он провожает растерянным взглядом прошедшего мимо Чана, чьи плечи напряжены, а на лбу прорезается беспокойная складка. Они попрощались ещё полчаса назад, наверняка капитан тусовался со своей девушкой-фигуристкой, но его безразличие, вообще-то безосновательное, умудряется прижечь открытую рану. У их команды не очень обнадёживающие перспективы в этом сезоне, и отчасти это вина Минхо.
— Забей. Игровой момент. И поздравляю тебя. Вас. Давай ближе к делу, мне ещё… — он нарочно посматривает на часы, хотя никуда не торопится, — сестру забрать надо.
И не забыть её щенка, куда-то запропастившегося. Шёл же следом, куда подевался? Ещё и тайминг так хорошо подгадал.
— Хорошо, — прежде чем заговорить, Хёнджин издаёт глухой смешок, и деловито подбирается.
Мимо них проходит ещё парочка ребят уже из его команды, проверяюще оглядываясь, будто они собираются набить друг другу морду, а не поговорить. Хотя разговор выходит откровенно странный, спокойный и уравновешенный, несмотря на ту кавалькаду из эмоций, которую Минхо выпустил наружу, оказавшись после последнего периода в раздевалке. Пострадал спортивный инвентарь и психика команды. Его гордость пострадала тоже. И немного репутация рассудительного и зрелого игрока.
Если коротко, не его день.
— Вообще у меня к тебе предложение, хён, — обращение режет слух, потому что звучит в низкой тональности по сравнению с остальным. Минхо, до этого смотрящий куда угодно, лишь бы не на Хёнджина, прикипает к нему взглядом. Пристальным, жаждущим снять кожу и разобраться, что в нём не так, потому что с Хван Хёнджином определённо что-то не так — ему всегда есть до него дело. — Если вы через неделю проиграете Пусану, в плей-офф не выйдете.
Вздувшаяся вена на лбу вдруг пульсирует особенно остро. Минхо толкает язык за щёку, снова оглядываясь по сторонам. Где, блять, носит Сынмина? Как назло в холле больше никого, кроме них, не считая уборщицы в дальнем углу. Стоит гулкая тишина, давящая на барабанные перепонки. Его пальцы больно стискивают кожу ладоней, спрятанных в карманах спортивок. Хёнджин ненароком задевает его плечо своим. Голым и горячим. Даже сквозь ткань тёплой кофты Минхо.
В потребности утаить усталость Минхо отворачивается к окну. Слишком много человек видело его сегодня уязвимым, пора прикрывать лавочку.
С парковки выезжают машины, сигналя особенно неуклюжим, а они с Хёнджином какого-то черта топчатся здесь, где света-то толком нет, и зачем-то говорят. Больше обычного. Не по делу. Ходя кругами. Точнее это Хёнджин ходит. Он бы даже сказал, что парит над ним угрожающими кругами, как коршун — вот-вот спикирует вниз полакомиться вырванной из его рук победой. Этот факт отдаётся неприятным, прогорклым комком в горле, похожим на неуловимую рыбью косточку. Не сглотнуть.
— Что-нибудь ещё, капитан Очевидность?
— Не психуй ты так, а то дым из ушей повалит, — фыркает Хёнджин, поправляя сползающую кепку третий раз за этот разговор. Передние пряди его волос уже подсохли и настойчиво лезут ему в глаза. Он откидывается на перила спиной и берёт с них пример, настойчиво влезая в личное пространство Минхо. В нос забивается цитрусовая сладость его геля для душа. Отмахнуться от него не получается. Почему-то никогда. — Я же как лучше хочу. У меня к тебе предложение.
— Какого характера?
Бегущая на изнанке век строка: «Домой. Домой. Домой», прерывается дразнящим ответом.
— А какого хочешь?
— Ближе к делу, — торопит Минхо, прилагая усилие, чтобы проигнорировать чужой игривый настрой.
Ближе к телу тоже можно было бы, если бы Хёнджин хоть на секунду от него отлип. И вот это уже абсолютно не игровой момент. Минхо отчего-то бросает в жар, хотя в этом здании в силу специфики всегда немного прохладно.
— Я предлагаю заключить пари.
Его лицо в стеклянном отражении вытягивается как-то странно — и смешно, и нелепо одновременно. Минхо морщится.
— Я пришёл к выводу, — Хёнджин крутит шеей, на удивление не теряя кепки, и весь выставляется напоказ. Вытягивается одной плавной линией, шумно выдыхая, словно только что завершил разминку, и смотрит под углом, слегка запрокинув голову. Его взгляд бесстыже скользит по нему самому. Минхо надеется, что бордовая кепка упадёт в лестничный пролёт, и они разойдутся, но этого не случается, — что тебе не хватает мотивации. Поэтому я, как доброжелательный коллега, который хочет сыграть в плей-оффе с достойным соперником, предлагаю тебе беспроигрышный вариант.
В горле клокочет нервный смех. Минхо отстраняется, с трудом выбираясь из чужого гравитационного поля. То ощущается гидравлическим прессом с подогревом — в общем, обещает как тёплые объятья, так и неминуемую гибель. Может, два удара об борт всё-таки сделали своё дело, и Минхо повредился умом. Какая же дичь только в голову не придёт.
— Это какой же?
Нет, ему даже интересно послушать. Что такого ему может предложить Хёнджин, что пепел, на который последние несколько месяцев стала походить его страсть к хоккею, снова обернётся алым заревом?
— Выходите в плей-офф, я исполняю любое твоё желание. Не выходите, ты — моё.
«Ты — моё», да? Интересный выбор слов. Хёнджин смотрит на него выжидающе, и в этом взгляде смешивается взаимоисключающие надежда и уверенность. Он, действительно, верит в то, что Минхо купится, при этом источая толику сомнения.
— Что, прости?..
А Минхо даже как-то не сразу находится со словами. Они стремительно тают на языке, пока мозг скрипуче сдвигает шестерёнки, возвращаясь к оптимальному восприятию поступающей информации, больше похожей на снежный ком, больно прилетающий в скулу.
— Да брось, — Хёнджин устало вздыхает, словно ему приходится объяснять простые вещи, а мозг Минхо автоматически воспринимает их сложными. Всё ещё. И на 50% ответственность за временную неисправность в когнитивных способностях Минхо несёт именно он. И поделом. В следующий раз найдёт другой способ испоганить ему игру. – Все мы выгораем рано или поздно. Это нормально. Ты уже довольно долго занимаешься хоккеем. Легко потерять интерес. Я же могу его тебе вернуть. Снова зажечь искру.
Минхо побаивается, что в таком случае всё сгорит дотла. Хёнджин любит с ним — и с Минхо, и с огнём — играть. Он пытается понять, что чувствует по этому поводу. За плотной стеной апатии тлеет что-то, смутно похожее на дохлое любопытство.
— Почему ты думаешь, что я поведусь на это? — Минхо изгибает бровь, скрестив руки на груди, и думает-думает-думает, не обнаруживая внутри возражений. Надежда и уверенность? Каким-то образом он испытывает то же самое. И кое-что ещё. Толику страха? Дожили. — Точнее что заставляет тебя думать, что я соглашусь?
Его сложно читать, как открытую книгу. И это не нарциссическое мнение Минхо, а точка зрения близких, сказанная как-то вскользь, но намертво зацепившаяся за рёбра.
— Потому что тебе это нравится.
С каких это пор Хёнджин знает, что ему нравится? Он говорит это уверенно и твёрдо, как если бы констатировал известные вещи: небо голубое, вода мокрая, а огонь горячий, и они вдвоём собираются окунуться в него с головой.
— Ну, что по рукам? — и протягивает Минхо руку. Длинную и жилистую, увешанную кольцами. А ещё необычайно нежную, подмечает Минхо, поколебавшись всего три жалкие секунды, когда сжимает её в своей.
В конце концов, Минхо легко купить, особенно если что-то продаётся по акции. Сегодня по акции продаётся он сам.
Это рукопожатие не выходит назвать дежурным. Оно крепкое и основательное, тёплое, потому что температура тела Хёнджина невообразимым образом всегда чуть выше нормы, или это Минхо, по натуре мерзлявый, успел где-то простыть. Не исключено, что на льду, на котором порой забывал о другой своей жизни — повседневной, полной близких людей, учёбы и парочки хобби.
А ещё это становится неловким, когда Хёнджин вместо того, чтобы выпустить его из своей хищнической хватки, несколько раз поворачивается вокруг своей оси в поисках того, кто бы мог подтвердить их спор. Минхо приходится подстроиться, пару раз чуть не налетев на него грудью. Его сумка съезжает со здорового плеча, нетравмированного накачанными тестостероном хоккеистами, и повисает на сгибе локтя. Сценки нелепее не придумать.
— Ким Сынмин, чего ты прячешься там? — окликает Хёнджин, заставив вздрогнуть не только Сынмина, старательно имитирующего мебель, подпирающую автомат с батончиками, но и самого Минхо, не ожидавшего узнать, что они здесь не одни. — Иди сюда!
— Нравится держаться со мной за руки, м? — немного нервно уточняет Минхо, пока Сынмин, демонстрируя высшую степень нежелания быть здесь, медленно плетётся к ним через весь холл.
Хватка не ослабевает, а Хёнджин бесцветно хмыкает.
— Чего вам? — Сынмин нагло косится на их сцепленные руки и с сомнением морщится. — Это типа капитуляция? Пакт какой-то заключаете?
— Ещё чего, — отбивает Минхо. — Ему просто нравится держаться с кем-то за руки. Вот я и занимаюсь благотворительностью.
— Разбей, — просит Хёнджин Сынмина, перебирая своей огроменной ладонью пальцы пискнувшего Минхо. Унизительно и больно, между прочим, но как отомстить, он не придумывает, вдруг завороженно наблюдающий за открывшимся видом. Бордовая кепка всё-таки падает, за ней следует капюшон. Хёнджин поправляет волосы, не касаясь их пальцами, только слегка трясёт головой, избавляясь от тех, что угодили в рот, и быстро смачивает губы. — Давай, Ким. Никакого заговора. Ну, только если магического. На вашу победу.
Тот пожимает плечами, спрятанными за мешковатой толстовкой, и разбивает замок из их рук. Почему-то смотреть за тем, как они размыкаются, неприятно. Минхо списывает каждую такую мысль на своё травматичное приложение к стене арены. Дважды. И списывает, и прикладывается.
— Увидимся, хён, — Хёнджин поднимает кепку и уходит, напоследок немного нелепо ему подмигнув.
Минхо тоже не умеет делать это круто, как Чанбин, или горячо, как Чан. Но в ответ не подмигивает. Ещё чего. Он буравит удаляющуюся спину около пяти секунд прежде, чем Сынмин, толкнув его в плечо, запускает механизм спуска вниз по лестнице пополам с безумием.
— Ты мог бы менее очевидно таращиться на его задницу? — печатая что-то в телефоне и ни на миг из него не выныривая, спрашивает Сынмин. Хёнджин уже забирает верхнюю одежду и исчезает за тяжёлыми дверями на входе, и только тогда Минхо прерывается. — Это мерзко.
Он хватает Сынмина за капюшон, чтобы тот не врезался в рекламную стойку, и тот невпечатленно ойкает. Может, по тому, что это больше похоже на удушающий, чем на помощь, или внезапное представление в духе «Тома и Джерри».
— Я вижу дома много мерзких вещей из-за тебя, и что? Хоть раз жаловался?
Сынмин закатывает глаза. Старая пластинка.
— Ну, и?
— Что?
— О чём шушукались? Вдвоём. В уголочке. В романтичном полумраке.
— Обсуждали игру, — Минхо приходится терпеливо ожидать, когда Сынмин, отложивший телефон в карман, натянет на него куртку.
Плечом двигать тяжеловато. Это причиняет неприятную боль, расходящуюся по лопатке косыми волнами. Спортивный доктор сказал, что ничего серьёзного, небольшой ушиб, но ему не удаётся отвлечься на что-то ещё. Хотя стоило бы подумать, как они собираются обыграть Пусан, чтобы он выиграл спор.
— Что именно? То, как он въебал тебя в борт, или как он получил дисциплинарный штраф за бучу с собственным игроком, который тоже въебал тебя в борт? Знаешь, это даже мило, — Сынмин смеётся в своей излюбленной манере — хрипя и задыхаясь. У Минхо дёргается глаз, но он послушно просовывает руку во второй рукав. Дешёвая рабочая сила. Хоть какой-то толк от него есть. Если бы был немым, цены бы ему не было. — Прессовать тебя можно только ему. Остальным Хёнджин глотку перегрызёт, если тебя тронут.
— Заткнись, а, — кончики ушей печёт. Минхо накидывает на голову капюшон и прощается с охранником. Его ждёт удручающий вечер в компании сестры, её парня и их стёба. — Чё-то сильно разошёлся. Не твоего ума дела, что обсуждали. Оставь это для взрослых.
Холодный ветер бьёт наотмашь, кружа снежинки в воздухе. Не удаётся насладиться моментом, потому что они, мягкие, но крупные и холодные, застилают обзор, разваливаясь при соприкосновении с кожей.
— С каких пор Хван Хёнджин взрослый, а я нет? — догоняя его на внешней лестнице, нудит Сынмин и отбирает сумку. Минхо поскальзывается, но не падает. — Он тоже зовёт тебя хёном.
Теперь Сынмин упёрто тащит две. Они лёгкие, в них только сменка, бутылка из-под воды и мелкие личные вещи. Но это успевает растрогать.
Иногда Минхо забывает, что Сынмин тоже играет в хоккей, что он — хороший вратарь. Первый раз увидев его, хрупкого и хилого, ко всему прочему тощего как щепка, он испытал что-то, близкое к материнскому инстинкту, которым отродясь не славился. Но потом Сынмин открыл рот, и инстинкт испарился, а ещё позже он начал встречаться с Минни, и тут уже подумывал испариться Минхо, но не сложилось.
— Он не встречается с моей сестрой.
— Извинись! — шикает тот, закидывая сумки на заднее сиденье машины. — Она лучшая девушка в этом мире!
— Любовь слепа, — парирует Минхо убеждённо, но послушно занимает пассажирское место. Сил на споры не остаётся, весь лимит исчерпан. Потрачен на Хёнджина.
— М-м, поэтому повёлся на какой-то спор с ним? Это так банально, хён. Вы, что, в каком-то ромкоме?
Сынмин любит дразниться. Сам Минхо любит дразниться. Вот только ему ни капли не смешно.
Не в этом случае.
Может, слухи о том, что они спят, распускал он сам. Ненамеренно. Неконтролируемо.
И тогда Хёнджин раскрывался полностью. Всей своей сущностью неудержимой древней стихии, которую не остановить. Он пылал. Его зрачки увеличивались, язык беспорядочно смачивал сухие губы, а голос проседал в особенно резкие моменты, когда он без зазрения совести переходил на личности. Господи, Минхо не понимал, как лёд оставался в сохранности в такие моменты. По его мнению, он должен был трещать, раскалываться и разверзываться преисподней прямо под лезвием их коньков.
— Свали, Хван, без тебя тошно, — сдавленно умоляет Минхо, предпринимая тщетную попытку оттолкнуть невменяемое, пускающее слюни на его бомбер лицо.
Тот издаёт протестующий звук, запускающий странную рябь там, где их тела соприкасаются, то есть везде. Хёнджин вжимается в него сильнее, шире раскинув руки, которые ощущаются зубьями капкана.
Какого хера он вообще на него вскарабкался? И как Минхо угодил в эту ловушку? Когда он просчитался? Когда пересёк вход ледового дворца, цепляясь за руку матери, или в день, когда перехватил на льду взгляд слегка раскосых глаз поверх чужих шлемов?
Нужно было бежать, а не цепляться языками. Нужно было держаться подальше и не вестись ни на одну уловку. Но куда там…
— Не свалю, — Хёнджин отчаянно прижимается щекой к его тяжело вздымающейся груди, — мне удобно.
Когда Хёнджин трётся об него, глубоко вдыхая, словно раскатывает вкус на языке, по шее Минхо разливается горячее пятно стыда. Он примешивается к уже циркулирующей по его венам обиде, и в симбиозе это превращается во вспышку истерического гнева.
— Да прекрати ты! — гаркает Минхо.
Если бы не громкая клубная музыка, сотрясающая стены на первом этаже, его бы наверняка услышали в радиусе пяти километров. Хёнджин не реагирует, словно алкоголь дарит ему глухоту по отношению ко внешним раздражителям, и Минхо как-то даже теряется.
Он надеялся, что тот закономерно втиснется в колею перепалок, и они разосрутся в своей классической манере, а значит, Минхо не придётся мириться со всем спрессованным комком чувств, который сдавливает его солнечное сплетение двадцать четыре на семь. Конкретно сейчас это даже не фигура речи.
— Ты ведёшь себя, — зло выплёвывает Минхо, ощущая возобновившееся движение: Хёнджин бодается лбом о низ его живота, снова вызывая какие-то чувства, — как собака. Я, кстати, не люблю собак.
— Знаю, — издаёт еле слышный смешок Хёнджин, приоткрыв лишь один глаз, — ты кошатник. А у меня аллергия на кошек. Разве мы не идеальная парочка?
Звучит он… обиженно, горько.
— Придурок, — Минхо толкает ладонь в его лицо, отгораживаясь. С него хватит. Хватит потакать его капризам. Это всегда приводит к катастрофе.
— Я настолько тебе неприятен?
Хёнджин приподнимается на вытянутых руках, но не слезает. Не покидает радиус поражения. Пиявка. Тяжёлая и, блять, рельефная. Если хотел устроить ему очную ставку, мог бы не прибегать к таким трюкам. Минхо и так половинит от желания, выраженного словами, а тут ещё и физическое давление. Колено Хёнджина упирается ему в пах, и это не способствует созданию умных ответов, а для тупых Минхо слишком хорош.
Он умеет в словами через рот. Со всеми. Со всеми, кто не Хёнджин.
— Чё?
Может, для тупых ответов Минхо не так уж и хорош.
— Ты вылакал пол-бара, когда я обозначил своё желание, — Хёнджин садится на кровать, но продолжает цепляться пальцами за ворот его бомбера. Минхо испытывает странную смесь непонимания и любопытства, а ещё желания заверить, что он не умеет расщепляться силой мысли, и его можно отпустить. — Одна мысль о том, что мы могли бы встречаться, мерзкая для тебя? Я обычно хорошо понимаю, что ты чувствуешь. Но это выражение лица нечитаемо. Что-то между желанием удавиться и отвращением, хотя твои лицевые субтитры последние несколько лет работают на отъебись. Грань тонкая, а я тоже в щи пьяный, поэтому, Минхо, блять, я требую объяснений!
Ему стоит возмутиться, хотя бы тому, с какой нечеловеческой силой стискиваются пальцы в опасной близости от горла, норовя оторвать от него кусок мяса. Дикий. Какой же дикий. Абсолютно не привыкший к ласке. А Минхо почему-то считал, что Хёнджин в ней купается.
— Какого чёрта ты вообще несёшь? — его собственные пальцы перехватывают Хёнджина за запястье, крепким сжатием напоминая о границах, но не отводят от себя. Говорит Минхо тихо, разжёвывая слова, вызывающие что-то хуже несварения. Ему изнутри раздирает грудь. — Ты предложил мне встречаться после того, как мы на протяжении нескольких лет грызлись. Ты настолько хочешь меня унизить?
Кто увеличивает интенсивность работы батарей в этой квартире? Иной причины почему так печёт глаза, Минхо не отыскивает. Зато обнаруживает, что полон обиды, злости, боли. Весь ими сочится. Болезненно, уродливо и тяжёло. Непонимающе.
Потому что если это всё — всё, что было между ними до спора — лишь предисловие к этой жестокой, даже по меркам Минхо, шутке, то…
— Я не это вкладывал в желание, — Хёнджин мотает головой, жмурясь как от сильной боли, и как-то совсем сникает. Волосы спадают по бокам, скрывая его лицо. Его голос звучит надломленно, застенчиво. Застенчиво, блять! — Я просто хотел… поцеловать тебя.
Снова это ощущение. Вкус крови на языке. Прицельно забитая шайба на последней секунде матча. Слишком много чувств, клубящихся внутри и грозящих взорваться, погребя под собой весь мир.
— Я нихуя не понимаю, что в твоём мозгу происходит, — оторопело отвечает Минхо, ощущающий себя телом на столе в морге. Кто-то запустил под кожу холодные пальцы и сжал ими сердце, делая давление на стенки внутренних органов невероятно катастрофичным. Смертельным. — По ощущениям, вечное совокупление демонических тварей.
— Ага, и ты их главный предводитель, — парирует Хёнджин, откидывая голову назад. Пара волос прилипает к его губам. Снова. Минхо их не винит. Ему вдруг тоже хочется. Наобум. До щекотки в подрагивающих ладонях. Хёнджин расчёсывает волосы пальцами и старается собрать их в какое-то подобие пучка, но поздно осознаёт, что у него нет никакой резинки с собой. Латексные, очевидно, не считаются. — Да я сам толком не знаю, какого хуя он, собственно, встаёт только на тебя.
Минхо моргает, не скрывая недоумения и шока. Быть желанным многими ему нравилось, но быть желанным самим Хван Хёнджином — это что-то на голову выше. Похвала. Награда. Нужда.
Неизведанная территория за гранью возможного. Что-то вроде Кубка Стэнли, но его личного.
— Мне... нравится, как ты усмехаешься. Вот так криво, — Хёнджин оттягивает правый угол губ в сторону, показывая, как бездарно Минхо это делает, — будто у тебя пожизненный инсульт. Как моргаешь, когда изучаешь тактики. У меня есть теория, что в детстве ты часто зависал за компьютером и посадил зрение к хуям. Может, операцию на глаза ты и сделал, но привычка осталась. И то, что ты такой весь из себя мрачный, холодный тип. Бляяяять, — здесь он звучит совсем страдальчески, измученно, и Минхо становится его жаль, пока он не вспоминает, что сам является этому причиной, — не знаю, какому Дьяволу ты продал душу, но я искренне понимаю твоих фанаток, которые пишут это нуждающееся: «Ли Минхо, наступи на меня!». Да! Наступи, уничтожь, только дай мне возможность тебя поцеловать.
К концу небольшой, но пронзительной тирады Хёнджин учащённо дышит и смотрит пьяно и в замешательстве. В ожидании развязки. Он снова и снова облизывает губы. Непонятно, то ли для того, чтобы привлечь взгляд Минхо, который и так оттуда не отлипает, то ли, реально так сильно хочет пить. Кажется, его мучает жажда. Острая, не отступающая, сдерживаемая годами.
Идентичная его.
Рука, вцепившаяся в ворот Минхо, приходит в движение. Большой палец скользит вдоль ключицы, поглаживая одним бережливо-нетерпеливым касанием.
— Ты чёртов сталкер. Я тебе, что?.. — инсульт его, наверное, всё-таки настигает. Минхо едва не давится сделанным выводом. Он кладёт ладонь на колено Хёнджина. — Нравлюсь?
— Получается, что да. Я не сосусь, с кем попало, — горделиво задрав подбородок, отвечает он. — У меня вообще-то есть принципы.
— Сосаться только по любви? — усмехается Минхо и сам подаётся вперёд, притягивая его к себе рукой, властно улёгшейся на заднюю часть шеи. Полукружья волос щекотно касаются его костяшек. Кожа прохладная и мокрая, как снег, а дыхание жадное и опаляющее, как и в начале вечеринки. — Не думал, что ты такой романтик.
Это… необычно. Не в том смысле, что странно, но, если Минхо себе это и представлял, то иначе. Что всё вокруг падает, они путаются в шагах и друг друге, что продолжают ругаться, перетягивая инициативу из стороны в сторону, как канат. Но нет. Они целуются лениво, обессиленно, как после сражения, оба придавленные многообразием выпитого и осознаваемого с опаской. Исследующе, неспеша. Но всё ещё чувственно.
Кажется, воспламеняется кожа. Там, где горячие узловатые пальцы впиваются в его бёдра, проигрывая непреодолимому желанию слиться воедино. Хёнджин поглаживает их, сжимает, мнёт, а потом сползает ладонью на ягодицу и, сжав её, подтягивает к себе, чтобы притереться. Неразборчивый полувсхлип Минхо теряется на стыке его шеи и плеча, куда он затем, в отместку, вонзает зубы, несильно прикусывая. Кожа Хёнджина покрывается мурашками, и он тихо стонет, прикрыв трепещущие веки, под которыми закатываются глаза. Его рот, раскрасневшийся от поцелуев, безмолвно распахивается, пока Минхо продолжает касаться губами тонкой кожи под горлом.
Комната заполняется шелестом их одежды и несдержанными вздохами, она пошатывается в такт приглушённым басам внизу. Ей вторит их резонирующий пульс.
Руки Минхо запускает под его футболку, давно стянув с сидящего Хёнджина плотный жакет. Он болтается где-то в районе его запястий, откинутых немного назад, чтобы не лишиться опоры, и мешает продолжать исследование. Хёнджин дёргает руками в попытках избавить от него и, когда не добивается успеха, издаёт капризно-поторапливающий звук, сигнализирующий о том, что ему нужна помощь.
Занятый крепким, но изящным телом под собой, Минхо не обращает на это никакого внимания. Невообразимый контраст заманчиво очерченных мышц и плавных изгибов щёлкает что-то в голове, окончательно её отключая. Он плавится, сцеловывая претензии с припухших губ Хёнджина, из-за игнорирования грозящего заняться перепалкой, а не чем-то, для чего создан — ломаться до кривых блестящих осколков.
«Он невероятный», это стучит набатом в голове. Отзывчивый и нуждающийся, рассыпающийся под его ласками, но в то же время строптивый и острый на язык.
При этом вдруг вспоминается, как он часто покупает сладости в столовке, начихав на диету, и ест их, жалобно искажаясь в лице, как будто собирается то ли заплакать, то ли кончить. Может, сегодня Минхо, наконец, выяснит, как Хёнджин делает и то, и другое, когда никто не видит.
— Мудак, это нечестно, — запрокинув голову, ноет Хёнджин и выбирается руками из захвата, — нет бы помочь, а он лапает.
— Но делаю это очень качественно, судя по звукам, что ты издаёшь.
Минхо задирает его футболку, обнажая плоскую грудь, и подцепляет губами сосок. Хёнджин дёргается, соскальзывая ладонями по его спине. Царапая её. И это слаще любой мести.
— Посмотрим, что можешь издать ты? — натурально захлёбываясь своим дыханием, откуда-то туманно вещает он. Минхо не успевает разобраться, слишком увлечённый вылизыванием. На будущее — коньяк и солноватая кожа Хёнджина лучше текилы с лимоном и солью.
— Что т-... А-х! — Минхо выгибается в пояснице, когда ловко пролезшая под свободные штаны рука Хёнджина стискивает его под головкой, сочащейся предэкулятом. Всё вокруг озаряется тусклыми искрами. Мигающими лампочками, как в том смутно знакомом сериале. — Подожди-подожди, не так резко.
Хёнджин даже не утруждает себя тем, чтобы смочить ладонь слюной, прежде чем коснуться. Властно и жёстко, по-захватнически. Присваивая себе. По крайней мере, те постыдно неразборчивые слова, срывающиеся с языка Минхо против воли.
Только после просьбы прикосновение смягчается, становясь нежным, стекающим вниз по стволу. Хёнджин склоняется, целуя его в плечо, с которого давно стянул бомбер, и втягивает участок кожи в рот. Минхо плавится, обжигаясь кислородом, который вдыхает. Голова заваливается на его плечо, грудь теснит странное щекотное чувство. Хочется остаться здесь навсегда. В полубезумии на двоих.
— Блять, у нас ни смазки, ни резинок, — хнычет Хёнджин сокрушённо, от досады прихватывая губами мочку его уха. — А я так тебя хочу, что…
— Мы пьяные, Хёнджин-и. От нас обоих сейчас мало толку. Я не уверен, что смогу кончить, даже если причиной будет человек, которого я тоже хочу.
Признание жжёт скулы, сжигает все мосты, из гордости выстроенные между ними, но этот пепел не причина сожалений. Хёнджин, кажется, вот-вот расплачется. Бестолково кивающий, несмотря на желание, в котором, как в затяжной лихорадке, сгорает его тело.
Его хочется утешить, прижать к себе и поцеловать. Минхо запускает пальцы в его мокрые волосы и ласково зачёсывает. Они обмениваются остекленевшими взглядами, полными переполняющей их нежности. Чужая рука всё ещё поглаживает его член, и мышцы живота не в пример словам поджимаются, брезжа обещанной, но обманчивой истомой где-то на кромке сознания.
— Но, честно говоря, — Минхо находит силы усмехнуться на рваном выдохе, пока большой палец Хёнджина кружит по головке, нажимая на неё ногтем, — я д-думал, что ты носишь презервативы в кармане.
— Мне, что, заняться нечем?
— Почему? Как раз для того, чтобы заняться чем-то. Знаешь, я передумал. Мы всё-таки можем попробовать.
— Что? — недоверчиво спрашивает он, охваченный голодом.
— Кончить. Хочешь тоже на спор? Кто быстрее?
Его награждают тяжёлым взглядом, демонстрирующим сомнения в его мозговой активности. Минхо тихо смеётся, шепча ему в губы:
— Ладно-ладно, просто шутка, — и кончиком носа касается щеки, — ты много выпил?
— Пару бутылок соджу.
— Тогда у меня есть встречное, хоть и запоздалое предложение, — Минхо хочет ещё раз его поцеловать, но икает, удивлённо расширив глаза. Хёнджин смеётся, весь размазываясь — и реакциями, и в глазах Минхо. Никак не удаётся поймать фокус. Ладно, он насмотрится на него позже, словно не смозолил глаза прежде, наблюдая исподтишка. Пока можно сосредоточиться на ощущениях, обещающих быть восхитительными, несмотря на плотную дымку в сознании. — Я подрочу тебе.
— Это необяз… — Хёнджин давится оставшимся буквами, прокатившись спиной по кровати. Плед съезжает вместе с ним, неудобно комкаясь под спиной, потому что Минхо, подцепив его под коленями, притягивает к себе вплотную.
И сам теряет равновесие, упав прямо в объятья, группируется, зависнув на вытянутых руках, и удивляется, что способен на это.
— Прости, я не в форме, — Минхо примиряюще трётся носом об его щёку. Снова. Ненамеренно. Неконтролируемо.
— Это нестрашно, — шепчет Хёнджин, улыбаясь. — Прекрати извиняться, это странно.
— Почему?
— Потому что ты извиняешься за то, что мы не можем переспать. Это странно.
— Я извиняюсь за то, что не смогу доставить тебе удовольствие, которое ты заслуживаешь.
— Ты ошибаешься. Ты уже его доставляешь.
— Если что, отсосать тоже не смогу. Меня мутит. Не из-за тебя, не подумай. Просто я переборщил с коньяком. Обычно я его не пью…
— Ты обычно и так много не болтаешь. Прекрати. Извиняться. Просто… сделай уже что-то, — Хёнджин хрипло выдыхает это, намеренно насадившись пахом на его колено.
Очередь Минхо глупо, пьяно кивать. Поудобнее устроившись в его ногах, он медленно стягивает с Хёнджина джинсы вместе с бельём. Минхо не обладает кошачьим зрением, но даже так видит, как полувозбужденный член блестит от смазки. Длинный, тонкий, с набухшей венкой, тянущейся от паха ниже.
Он смазанно принимается выцеловывать внутреннюю сторону его бедра, мучительно медленно подбираясь к члену. Хёнджин гулко сглатывает, наблюдая за ним сверху вниз, и приглашающе раздвигает ноги.
Испытывая искушение пробраться ниже, проскользнуть пальцами в горячую узость, Минхо сходит с ума и медлит. Позже, когда прояснится в голове, он обязательно узнает, какие фантазии Хёнджин хочет воплотить в жизнь, а пока кусает и лижет его бёдра, под которыми перекатываются литые мышцы. Тело спортсмена. Такое же, как у него, но иное. Такое отзывчивое. Восхитительное.
Стиснув его член в руке, Минхо проводит по нему вверх-вниз. На пробу. Примеряясь. Он тяжелеет, наливается кровью, как и откинутое назад лицо Хёнджина, когда движение повторяется, отыскивая оптимальный, разбирающий на составные ритм. Спёртый воздух прорезает тонкий стон. Бёдрами Хёнджин напористо толкается вперёд, сминает пальцами сбитые простыни, одним разрушающимся видом высекая искры под полуприкрытыми веками Минхо.
Минхо тяжёло дышит, сокрушаясь изнутри, что не может перебороть своё состояние и взяться за него как следует.
Боже, он бы столько мог ему дать.
На высунутом языке раскрасневшаяся головка ощущается солоноватой и скользкой. Минхо вбирает в рот только её, обхватывая губами, и сжимает член у основания. Брови Хёнджина заламываются.
— Ох, чёрт, продолж… продолжай, Минхо…
Под нарастающий темп Хёнджин кладёт широкую ладонь на его голову, зарываясь пальцами во взъерошенные волосы на макушке. Оттягивает, а потом интуитивно пытается насадить, чтобы стало глубже, жарче, уже в самой его глотке, и жалобно хнычет, когда задумка не увенчивается успехом. Минхо выпускает заласканную головку изо рта. От члена Хёнджина к его подбородку тянется ниточка слюны.
Прежде чем он успевает возмутиться, Минхо припадает губами к набухшим яйцам и вылизывает их. Пятки Хёнджина упираются в матрас, кровать под ними натужно скрипит, пока Минхо продолжает ему дрочить.
Член Хёнджина болезненно пульсирует, пальцы хаотично ищут, за что ухватиться, и в какой-то момент сплетаются с его, дрожащими и немного затёкшими. Минхо наблюдает за тем, как Хёнджин поджимается в предоргазменном спазме, и, руководствуясь порывом, смыкает их губы в исступлённом поцелуе. В трёх подряд. Пока тот ломается. Пока стонет тонко и низко, закатив глаза. Пока содрагается, кончая в кулак Минхо.
После Хёнджин долго не выпускает его из скомканной постели, закинув на него и ноги, и руки. Минхо не противится, то проваливаясь в прерывистый сон, то наблюдая мутными глазами за тем, как его разглядывает Хёнджин, водя пальцем по профилю лица. Немного щекотно, но в целом приятно.
— Как ты от зеркала отходишь вообще, — сквозь лёгкий гул крови, которая шумит в ушах, шепчет он. Минхо понимает это по движению искусанных губ и утыкается носом в его влажную шею.
Тут же вылизать её хочется по новоприобретённой привычке.
— Так же, как ты. С большим трудом.
Грудная клетка Хёнджина вибрирует от смеха. Рука Минхо бесцельно водит по его обнаженному боку, не отказывая себе в лишней возможности оставить красные отметины. Хёнджин вызывает в нём то же позорное чувство, что и коты — его хочется затискать.
На его животе подсыхает сперма, и Минхо выпутывается из объятий под неодобрительный полусонный возглас. Хёнджин умудряется вцепиться в запястье и проехать пару сантиметров на буксире. Едва стоящий на ногах Минхо присаживается, наспех целуя его запястную косточку, и, заверив, что скоро вернётся, скрывается за дверью.
Он возвращается довольно быстро с учётом всех переменных, вставляющих палки в колёса, и ловко не попадается никому на глаза. Внизу ещё шумят и улюлюкают, слышен стук бутылок и голос комментатора — кажется, пересматривают какой-то матч.
— М-м, — Хёнджин ёжится, когда холодная салфетка касается его живота, и сипло лепечет, — я понял, что означает, твой этот husband material, о котором болтают в соцсетях. Он и меня убивает.
— Под венец тоже затащишь обманом? — хмыкает Минхо, ещё раз вытирая те места, где подсохли белесые капли.
Он старается сделать всё механически, без скрытых намёков. Просто позаботиться. Убрать беспорядок, оставленный ими в чужой спальне, чтобы не давать Хёнджину повода снова затащить его в постель, но получается из рук вон плохо. Сам же сдаётся. Ладони так и норовят спуститься ниже, лишний раз огладить тазовые косточки, изучить его снова, пока увиденное не отпечатается на внутренней стороне век.
— А ты поведёшься? — спрашивает Хёнджин, лукаво прикусив губу.
Минхо выясняет, что повёлся бы, если бы Хёнджин ещё раз посмотрел на него вот так. Из-под слипшихся ресниц, глазами, затянутыми туманной поволокой усталости и удовлетворения. Беспомощно и с вызовом одновременно.
Искупаться в море в щитках от экипировки? Прыгнуть с банджи-джампинга? Навсегда отказаться от пудинга?
Что угодно.
— Если снова разумно разыграешь тактику, то… возможно, — выкинув смятые салфетки в мусорное ведро и даже попав с первого раза, Минхо снова залезает в кровать.
— Ты меня только что похвалил? — Хёнджин расплывается в улыбке и щурит глаза, как кот — на солнце. Минхо не стоит проводить такие сравнения, так и окончательно провалиться в другого человека недолго. Как жаль, что Минхо уже. По уши. — Сказал, что я умный.
— Ты лежишь с голой задницей и туповатым выражением на лице.
— Оно влюблённое, а не туповатое. Насчёт задницы спорить не стану. И надевать штаны — тоже. Тебе, кажется, нравится. Мои глаза не там.
— А жаль, твоя задница выглядит умнее лица.
— Кошмарное чувство юмора.
— Не пизди. Я же вижу, как тебя и такое вштыривает.
Очередную дурацкую улыбку распознать получается даже во влажном полумраке, пропахшем сексом. Точно такая же расцветает на его пересохших губах. Как цепная реакция.
— Пф.
— Хёнджин, — немного помолчав, подзывает Минхо.
— М-м?
Утомлённо моргнув, Хёнджин силится открыть веки. Его щёки горят, налитые жаром.
— Ты мне тоже.
— Что тоже?
— Если говорить на твоём бестолковом языке… — Минхо хрипло смеётся, получая тычок в плечо, — ... то, как ты гогочешь на всю раздевалку, это слышно даже в нашей. То, как ты высовываешь иногда язык, когда болтаешь всякую чушь. То, как смущённо отводишь глаза, если тебя ловят на уязвимости, которой ты не готов делиться с чужаками. Это то, что мне нравится в тебе, на первый взгляд.
— А на второй?
Хёнджин зачарованно водит пальцами по его груди. Длинными, изящными. Чередующими ненавязчивые и вполне откровенные, жадные движения, когда мнёт и сжимает его мышцы, хозяйничая под футболкой. Ему мало. Конечно, ему мало. Самому Минхо мало, но пробраться сквозь сдавливающий его голову туман не так-то просто.
— Твоя талия. Она узкая. Твоя задница. Её приятно сжимать. Твоя родинка под глазом. Прикольная. Иногда я отвлекаюсь на неё, когда мы стоим напротив друг друга в момент вбрасывания шайбы. Надеюсь, за визором не было этого особо видно.
— Что-то ещё? — лукавая интонация касается уха — туда же приходится щекотный поцелуй.
— Ноги у тебя пиздец длинные. Это впечатляет. И волосы... никогда не сбривай их, слышишь? Хотя тебе и базкат пойдёт. И вообще... Это не самое важное, — Минхо морщится, вдруг испугавшись, что Хёнджин подумает, что он ценит его только за внешность. Это не так. Он очевидно красив, но это не то, что Минхо нужно. Не то, на чём основывается любовь, пусть и скрываемая годами, другими людьми, всеми известными ему способами не показаться очевидным. Почувствовав свободу, она рвётся из него бесперебойно и пылко, беспорядочно, потому что чувства невозможно систематизировать, как бы этого не желал его мозг технаря. — Я вообще не это хотел сказать.
— А что? Скажи. Скажи мне всё, Минхо-я, — Хёнджин порывисто, влажно целует его в скулу, и слушает-слушает-слушает, — разве мы недостаточно долго молчали?
— Мне нравится твоя страсть. Как ты отдаёшься льду без остатка, — приходится прочистить горло, стянувшееся от внезапного прилива смущения. Минхо только что подрочил ему, а говорит, как викторианец, впервые увидевший лодыжку. Обнажённую. Какой позор. — Как умираешь на нём и будто заново восстаешь из пепла. Каждая твоя игра — загляденье. Я... завидую, наверное.
— Ты серьёзно? Чему?
— Твоей способности идти до конца. Не сдаваться. Гореть, а не сгорать, понимаешь?
Минхо, если честно, сам едва понимает, что несёт. Он никому об этом не говорил. Даже Чану, и капитану, и другу. Даже самому себе не мог признаться. А тут сразу вывалил. И вдруг стало так легко, так правильно, хотя и жутко обидно в глубине души. Он ведь любит хоккей, так почему теперь этой – одной — любви недостаточно?
— О боже, ты серьёзно? — Хёнджин приподнимается на локте, чтобы лучше его рассмотреть, словно Минхо способен ему соврать. Сейчас. После всего. Потом снова ложится, прижимаясь ближе. Пальцы Минхо, как примагниченные, скользят по его талии, обнажённой из-за задравшейся футболки. — Это так только со стороны кажется, что я без ума ото льда. Временами это правда, временами... мне почему-то кажется, что я его перерос, что ли? Я даже подумывал уйти. Несколько раз. Но останавливался в последний момент, потому что не мог... Не мог уйти, не выяснив, что между нами происходило все эти годы.
Так всё-таки происходило. Это сдавливает грудь. Тепло и щекотно. И смешно. Для нападающих они идиотски много провели в полузащите.
— И, знаешь, из всех, кто у меня был… — продолжает он. — Их было немного, если что. Твоим словам после секса мне очень хочется верить. Это глупо?
— Это не глупо. Я честен. И я даю тебе слово, что следующий наш первый раз будет лучше, — Минхо мямлит это, отчаянно борясь с тяжелеющими веками. Всё его тело летит в сонную негу, которой противится мозг. Но ему важно озвучить слова, свою готовность, своё желание сделать всё правильно. — Он сотрёт из твоей головы все предыдущие.
— Самонадеянное заявление.
— Разве мы умеем иначе?
Хёнджин гладит его щёку большим пальцем, вынуждая сонно прикрыть глаза. Тёплый и мягкий. Создающий близость, стирающую его измождённое сердце в ледяную крошку. Она серебрится, как снег, и разлетается, чтобы растаять на их разгорячённой коже.
***
— Честно, вы двое напоминаете мне ту самую книжную парочку, которая маскирует чувства под неприязнь, — усмехается Сана, накручивая кудри на затылке Чана на свои пальцы, когда они сидят на следующий день в столовой. Довольно шумно. Снуют фигуристы, непонятно что здесь позабывшие, если питаются только воздухом, пара хоккеистов и некоторые из руководства. Кого-то Минхо знает, кого-то предпочёл бы не знать. Например, того парня, сидящего за три стола от них, по диагонали, с закинутой на чужую спинку стула рукой, который думает, что Минхо не замечает его взглядов. В каком-то смысле они оба притворяются великими слепыми, когда делают это. Кто попадётся на подглядывании, тот лох позорный. Или что-то вроде. Они не уточняли титул в случае проигрыша. Эта игра была негласной, как и сотни до. Некоторые правила попросту не принято оглашать вслух, но они понятны интуитивно, где-то на подкорке. Может, в самой структуре ДНК. У них с Хёнджином возможно был одинаковый набор хромосом. Неправильный. Минхо понуро ковыряется вилкой в своём салате, мечтая сбежать и обожраться до смерти в ближайшей кафешке, чтобы забыться хоть как-то, и поднимает тяжёлый взгляд на Сану. Та невинно ему улыбается, хлопая глазами, и Минхо иррационально хочется пожаловаться Чану, чтобы его дела с Хёнджином перестали обнародовать третьим лицам, прошедшим доверительную верификацию через постель. Но то ли дело в параде планет, о котором вскользь упомянула сестра, пока он утром собирался на тренировку, то ли во врождённом невезении, то ли в Чане, до беспамятства влюблённом в третьи лица, прошедшие доверительную верификацию через постель, тот одобряюще усмехается. — Может, совсем чуть-чуть ты в чём-то и права, милая, — говорит Чан. Хотя не должен, потому что этот дурацкий спор затрагивает будущее их команды. «Хваран» не на помойке себя нашли, это их спортивный директор их там нашёл, но это уже нюансы. Минхо запоздало вспоминает о чести команды, которую так безрассудно поставил на кон. А он не из тех, кто принимает импульсивные решения. Рассудительный и зрелый игрок, помните, да? Вот и он не помнит. Прядь волос падает Хёнджину на лоб. Слишком увлечённый поеданием наверняка жутко приторного клубничного йогурта, он не убирает её, сдувая ртом. Та снова падает на лоб. Он смешно отфыркивается от неё. — ... чувства здесь наверняка задействованы. Только вот какие… — Да известно какие, — хмыкает Чанбин, поигрывая бровями. — Оба тянут кота за яйца, давно бы уже сняли номер и разрешили свой надуманный конфликт. Минхо быстро отводит взгляд. Сегодня у них с Хёнджином ничья. Никто не успел поймать второго. Раздражённо закинув сумку на плечо, он демонстрирует друзьям экономящий объяснения жест, выставляя вверх средние пальцы, и сбегает на тренировку под их смешки. Пора уже начать прилагать усилия, а не тупо пялиться на табло с очками, с каждым разом отдаляющими их от цели. До игры с Пусаном у него есть полторы недели, которые Минхо решает провести максимально продуктивно. Он проводит на тренировках часы, как когда-то давно, когда впервые ступил на лёд, и амбиции разлетались от него, как электрические разряды. Хотелось порадовать маму, потом доказать тренеру, что он может лучше, потом самому себе, что это возможно — прыгнуть выше головы и утереть напрашивающемуся на выволочку Хёнджину нос. Дальше он играл уже по инерции, лишь изредка получая настоящее удовольствие. А потом... потом что-то замкнуло. Ему не хотелось это признавать, но Хёнджин оказался прав. Мотивация испарилась. Желание кому-то что-то доказать уже не прельщало так же, как раньше. Эйфория от победы кружила голову пару секунд, а затем снова наваливалось непонимание. Зачем он продолжает делать это? Убиваться в зале и на льду. Едва ли не доводя себя до изнеможения. Это перестаёт приносить восторг и безудержную радость. Только усталость. Дикую, придавливающую к кровати, с которой нет никаких сил бороться. Следующие дни проходят как в тумане. Отработать связки, прошерстить тактики, ещё раз посоветоваться с Чаном долгой, скурпулёзной ночью, оторвав от по-настоящему важных дел вроде личной жизни. Что по этому поводу думает Сана, Минхо тоже узнаёт. Из первоисточника, который ругается на него на фоне. Чан тактично запирается где-то, прикрывая ладонью динамик. Минхо преследует фантомный звук дёргающейся ручки двери. — Извини её, — виновато шепчет Чан, ко всему прочему включая в ванной воду. — Сана думает, что ты — моя любовница. — Блять, прости, — Минхо с грохотом утыкается лбом в столешницу рабочего стола. По поверхности разбросаны исписанные тактиками листы. Некоторые из них безжалостно смяты или выброшены в мусорное ведро. Комната в целом напоминает помещение, пострадавшее от торнадо. — Я увлёкся. Давай созвонимся завтра? В 8:20 нормально? Потом у меня пары. — Минхо, — ему не нравится тон Чана, и он приподнимает голову, щуря покрасневшие глаза в свете настольной лампы, будто они находятся в одной комнате, и разговор требует зрительного контакта, — ты не просто увлёкся. Ты загорелся идеей просчитать любой вариант развития событий. Это нереально. То есть... Ах, я тоже волнуюсь за исход игры. Но я принимаю во внимание причины, по которым мы имеем маленькие шансы выйти в плей-офф, понимаешь? Этот сезон был тяжёлым. Ты сам знаешь. Много парней ушло, новенькие недостаточно сработались. И в целом... Я не хочу проиграть. Но и всё своё время тратить на это я тоже не могу, понимаешь? Есть и другие вещи, другие люди, которые требуют моего внимания. — Я понимаю, — по обе стороны воцаряется колкая тишина. Минхо откидывается спиной на крутящееся кресло. В глазах тоже всё крутится. Будто он сам об этом не рассуждал. Его тошнит, как на карусели, с которой нельзя сойти. — Никаких обид, Чан. — Слушай, это не моё дело, — вот так начинаются все отвратительные разговоры. Минхо раздражённо толкает язык за щёку, едва его не прикусив смыкающимися зубами. – Но ты не думаешь, что Хёнджин тоже это понимает? И что он предложил этот спор, потому что знал, что уже его выиграл. Заведомо. Он не глупый парень, хотя зачем-то порой строит из себя такого, когда лезет к тебе. Он не лезет. То есть да, но... Минхо это нравится?.. Когда они ни с того ни с сего носятся по коридорам, как в далёком детстве, отборав у друг друга шапку, или спорят, обсуждая то хоккей, то аниме, то старые корейские сериалы, или иногда задерживаются на самостоятельных тренировках, разделяя лёд без пререканий, в потребности улучшить свои способности центральных нападающих. Пусть они из часто соперничающих команд, из разных университетов, с противоположными точками зрения на многие вещи в этом мире, на льду они... пересекаются в одной из них. В своей готовности развиваться. Делать больше, лучше. Когда они молчат, Минхо не ищет слов, чтобы заполнить пустоту, как бывает с другими. Минхо вряд ли когда-то скажет об этом Хёнджину, но он с трудом представляет себе это место без него или его без этого места. Они неотделимы. Это невозможно. Не говорить же об этом Чану, которого он на протяжении нескольких лет заверял, что младшенький из «Тогсури» не в его вкусе. — Хочешь сказать, что он преследует какие-то корыстные цели? — Грубо говоря, да. Ладно, отключаюсь, — ручка двери дёргается остервенело, заставляя дверь на петлях задребезжать, и Минхо на всякий случай откатывается на кресле подальше от лежащего на столе телефона. Нельзя недооценивать телепатические способности Саны, особенно в праведном гневе. — Ебучий Ли Минхо! Дай мне трубку, я поговорю с ни.. Её истерическая тирада прерывается тревожными гудками. Завтра стоит избегать её в университете. Желательно ближайшую неделю, пока не остынет. Беспорядочно закидывая шайбы в пустую вратарскую рамку, Минхо забывается. Хоккей всегда был для него отдушиной, способом выплеснуть эмоции. Но что делать с их отсутствием Минхо не знает, а после заключенного спора его не покидает ощущение, что где-то глубоко внутри эти эмоции всё ещё есть. Просто они спрятаны. Им самим или кем-то — без разницы. На пустой ледовой арене грохочет только его пульс. Закончив с подходами, Минхо утирает рукавом формы висок, с которого струится пот, и вдруг чувствует чьё-то присутствие. Он останавливается на полпути к калитке и бросает беглый взгляд на трибуны. В полумраке на верхних рядах сидит безмолвно наблюдающий за ним Хёнджин. Его лицо разглажено, сосредоточено, кажется немного задумчивым. От загривка Минхо стекают холодные мурашки. Они ничего не говорят, не перекрикиваются, только сверлят друг друга долгими тягучими взглядами, полными многолетних недомолвок. А потом Хёнджин уходит, оставляя после себя гулкое волнение. Минхо это подходит. Это лучше, чем ничего. В день игры с пусанским хоккейным клубом всё идёт подозрительно хорошо. Счёт вырисовывается в пользу «Хваран», но ценой огромных усилий со стороны большей части команды. К концу второго периода Минхо едва держится на ногах, но упрямо продолжает наседать на соперников, отбирая у них шайбу раз за разом, и заверяет Чана, что справится, пока не слышит брошенное ему в спину: — Продолжай стараться, Ли, ведь твоя шлюха Хван так пристально за тобой наблюдает. Порадуй мальчика. Минхо знал, что среди хоккеистов ходили разные слухи о них с Хёнджином. Что они непримиримые враги, что соперники ещё с юниорского периода, что они трахаются в раздевалках. Разное. Он никогда не обращал на это никакого внимания, потому что если у некоторых людей нет мозгов, то их нет. Он чем поможет? Но, когда он слышит эту оскорбительную насмешку от какого-то посредственного игрока вроде Им Сухёка, то срывается. Видит цель — и это не рамка Пусана — не видит препятствий. В итоге Сухёк получает штрафные на десять минут, а выбывший до конца матча Минхо отправляется на скамейку с тихим, скрытым злорадством. Игра без него продолжается в том же темпе, но с заменённым составом, игравшем в первом периоде. Он извиняется перед поджавшим губы Чаном, но вины как таковой не чувствует. Только боль от сбитых костяшек. Третий период заканчивается, заставляя сердце ухнуть в пятки. Цифры на табло сменяются. На глаза капает пот. Раздаются победные крики гостевой команды. Откинув мокрую чёлку, Минхо оборачивается. Место Хёнджина, которое он занимал всю игру, пустует.***
Спустя пару часов всё тело становится тяжёлым и неповоротливым, как после затяжной интенсивной тренировки. Минхо помнит только то, как перед глазами мелькают ступеньки деревянной лестницы, по которой он карабкается, трезво оценив свои возможности ещё у её подножья, и то, как вероломно вваливается в случайную комнату на втором этаже. Он запинается об задравшийся коврик, но героически остаётся стоять на пошатывающихся ногах. Из-за режима Минхо редко позволял себе пропустить пару-тройку стаканов, а, когда удавалось отдохнуть, не находилось поводов. Сегодня же нашлось аж несколько. Поэтому в разгар вечеринки, когда раскрепощались даже самые интровертные, нестерпимо захотелось побыть в одиночестве. Иногда Минхо не мог от него отделаться, сколько бы времени не проводил среди людей, настроенных на искренний и глубокий разговор, а теперь парадоксально его желал. В комнате просторно и свежо. Сквозь жалюзи просачивается тусклый наружный свет. От верхнего часто режет глаза, и Минхо пренебрегает взаимодействием с выключателем, чтобы лишний раз себя не тревожить. В незнакомой, аккуратной и чистой, спальне с большой кроватью, дышится свободнее. Здесь нет удушливого смешения алкоголя, вспотевших спортсменов и химозного рамёна из ближайшего круглосуточного супермаркета. В моменты подобных сборищ стирается грань чужой собственности, как будто они на университетской вечеринке одного из братств, где всё по дефолту общее. Если бы здесь ещё тусили девчонки из группы поддержки, кто-то из его сокомандников непременно уже сосался бы с ними в одной из спален. Но девчонок нет, и спальня пустует. Чем не хорошее место, чтобы немного привести мысли в порядок? Даже если это больше походит на подготовку к ритуалу самобичевания. Сделав неустойчивый шаг вперёд, Минхо больше не останавливается, не собираясь размениваться на лишнее пребывание в вертикали. Необходимо улечься, уткнуться во что-то тёплое и мягкое, что в темноте и под градусом можно запросто засчитать за близость, которой порой отчаянно не хватает, и по-настоящему расслабиться. Очертания мебели наверняка можно рассмотреть, приоткрой он глаза хоть на миг, но веки слипаются да и Минхо и так, на ощупь, слепо тычась куда придётся, отыскивает кровать. Он может завалиться на полу, не захватывая чужую территорию так нагло, чего бы никогда не позволила ему совесть, работающая все эти годы без устали и отпусков, но Минхо оставляет её где-то на дне дорогого коньяка, пустая бутылка из-под которого с грохотом прокатилась по столу часом ранее. Заботливая рука Чана перехватила её на полпути, не позволив разбиться. Он всегда так поступал — пресекал плохие последствия, как ответственный старший брат. Но сегодня Минхо был не в состоянии это оценить. Ему периодически хотелось разрушить хоть что-то. Разбить вдребезги и, не отнимая глаз от кривых блестящих осколков, отыскать доказательства того, что контроль всё ещё находился в его руках. Он откровенно заебался. Годы строгих правил, жизнь по расписанию, отсутствие свободы и, самое главное, долговечных желаний — всё это с дребезгом ломалось об лёд, который он однажды осмелился полюбить. Минхо любил хоккей, но, чем старше становился, не мог не думать о будущем. Кто он без клюшки и маячащего где-то там, вдалеке, что и не разглядеть, Кубка Стэнли? Есть ли вообще жизнь за пределами ледовой арены? А если есть, то нужна ли она ему? И, хотя эти вопросы оставались без ответов, они были привычными, в какой-то степени безопасными. Дискомфорт от их наличия Минхо умел распределять равномерно, чтобы лишний раз не отвлекаться. С Хёнджином же… равномерно, размеренно не получалось. Блять, как же с ним порой было сложно. Захватывающе, смешно, приятно, но сложно. Чего он вообще хотел? Бесконечно играть в эти странные игры, названия которым не мог дать ни он, ни Минхо? Чужое предложение ещё грохочет в обрывках мыслей, весь вечер прокручивающих его на метафорическом вертеле. Безрассудное, идиотское, опалившее его собственные губы жаром чужих. Хёнджин выловил его спустя час после начала вечеринки, ожидаемо затребовав оплату за проигрыш в споре, припёр к стенке и ухмыльнулся. Уже подвыпивший, с расширившимися зрачками, растрёпанный, но до ужаса, до несправедливости красивый. Хёнджин был единственным человеком, на памяти Минхо, которому шло быть небрежным, беспорядочным, сущим хаосом. Вот только, сколько Минхо не вглядывался, чтобы разглядеть за пеленой хмельного блеска испытываемое им превосходство, искомого не отыскал. Зато нашлась какая-то металлическая пугающая непоколебимость. — Давай встречаться, а? Сказанное на миг оглушило, а затем заставило пьяно расхохотаться. Минхо не обратил внимание на то, слышали ли их остальные парни, разбившиеся по группкам, и списали ли всё на отсутствие здравого смысла, каким Хван Хёнджин никогда не славился. Тот непонятливо отпрянул, с задержкой выпустив из пальцев его плечо, и замер, растеряв всё. Как будто опустошили его содержимое, оставив только оболочку. — Ты, блять, издеваешься надо мной? Кажется, Минхо сказал что-то ещё. Вроде бы не обидное, но он не помнил, и это по-странному угнетало. Они разошлись как-то непонятно и нелепо, и больше Минхо не видел Хёнджина, хотя не был уверен, что тот уехал так рано. Да и какое ему дело? С каких пор он вообще заботится о чувствах Хёнджина? Тот вот о его никогда не заботится, на ходу прерывая работу сердца своими дурацкими авантюрами, основывающимися на банальном желании снова ощутить торжество от победы над ним. Идиот. Крепко зажмурившись, Минхо едва удерживается от страдальческого стона и кисло поджимает губы. Во рту сухо. Хочется воды, свежей, будоражащей, ледяной. И помыть голову. Желательно изнутри. Чтобы смыть всяких придурков, выдвигающих претензии на жизнь там без арендной платы. Ахуевший. Мало Хёнджину его дорогой хаты где-то на Каннаме? За вяло ворочающимися мыслями Минхо не сразу понимает, что происходит. Кто-то проскальзывает внутрь, чуть не переебавшись из-за того же уголка ковра, и лезет по кровати, по-хамски переплетая его конечности со своими. Подозрительно знакомые пальцы на пару секунд задерживаются в районе бёдер, предательски дёргающихся навстречу, а затем ползут выше, сминая ткань на груди. Более откровенно его лапают только в вагоне метро в час-пик, когда он сдаёт машину в ремонт. Там, как и тут, стоп-слова не предлагают. Пахнет дорогой туалетной водой и солёной горечью алкоголя. Минхо приоткрывает один глаз, хотя и так знает, кто этот назойливый пришелец-прилипала. Над ним мелькает широкоплечий силуэт. Пальцы Минхо инстинктивно сжимаются на узкой талии, а затем ниже, придерживая за округлые ягодицы, чтобы Хёнджин перестал, наконец, на нём гнездоваться. Или что это он делает. Да, Минхо пьян, но он всё ещё в сознании и умеет улавливать намёки, сгущающие краску на кончиках ушей. Поэтому он предпочитает надевать шапку, если выдаётся такая возможность. Её отсутствие ощущается уколом недальновидности. Даже с учётом того, что здесь толком нет света. Достигнув какого-то существующего только в его дурной голове Рубикона, Хёнджин бесцеремонно наваливается сверху и заставляет желудок содрогнуться, укладывая голову поверх его живота. Лицо Минхо зеленеет, а руки замирают в воздухе. Над копной тёмных длинных волос. Испытывая секундное искушение запустить в неё пальцы. Но точно так же, как на фотосессии для фотографий на сайт клуба, он не знает, куда их пристроить, чтобы не выглядеть болваном, и кладёт по сторонам, выглядя болваном. Как бы невзначай касаться Хёнджина куда проще. Точнее… создавать искусственные условия для этого, разыгрывая карту случайности. Панибратски похлопать его по плечу, наткнувшись на мимолётную усмешку. Пробежаться пальцами вдоль талии, объезжая его по почему-то узкому кругу, словно ледовая площадка вмиг уменьшалась до размера два на два. Осмелеть и шлёпнуть клюшкой по заднице, когда он сам под неё подставляется, дразнясь в перерывах. Впечатать в борт под видом игрового момента и выбить сдавленный стон, а затем яростную ругань.
