Чапман и красные розы

Апрель выдался на удивление теплым в Москве, температура в районе двадцати трех градусов, так что даже дома жарковато в столь солнечный день. Голова Глеба покоится на коленях Серафима, который перебирает его кудряшки, мягко улыбаясь чему-то своему, и смотрит на кареглазого с такой нежностью, что аж плакать хочется. В комнате стоит уютная тишина, солнечные лучи пробиваются сквозь неплотно задернутые шторы, слепя глаза, заставляя щуриться, а губы сами по себе растягиваются в дурацкую улыбку. Викторов нарушает блаженство первым, прося возлюбленного рассказать что-нибудь. Сидорин усмехается такой просьбе, говорит, мол, предлагай тему разговора, и Глеб тут же еле заметно мотает головой, тихонько произнося, мол, «не хочу говорить, я хочу тебя слушать». Голубоглазый не удивляется, ибо в последнее время подобное звучит все чаще, просто улыбается, чмокает партнера в кончик носа, а после начинает рассказывать какую-то историю из армии, которую до этого момента еще не ведал. Покой. *** Июнь. Питер. Прохладный ветер заставляет ежиться, накидывая что-то на плечи, однако в небе ярко светит солнце, согревая своими лучами вечно хмурых и куда-то спешащих людей. В такие моменты хочется просто наблюдать за окружающими, анализировать их поведение, пытаясь примерить его на себя, чтобы осознать, что ты их не понимаешь, ты другой. Торопиться не хочется, да и некуда особо. Небосвод заливает малиновый закат, а два молодых человека плечом к плечу медленно идут вдоль набережной, любуясь красотой северной столицы. Разговаривать не хочется, хочется просто быть. Впитывать в себя этот момент, каждую секунду, проведенную рядом, дабы потом, в самые темные времена, доставать это воспоминание из глубин памяти и понимать, ради чего живешь, что не все так безнадежно, как кажется. Серафим поправляет Глебу выбившуюся кудряшку, упавшую на лоб, а младший лишь тепло улыбается, нежно глядя на юношу. Они даже не знают, куда идут, просто не думают об этом, ибо если начнут думать, всё вновь посыпется, и контроль возьмет разум, а не чувства, которые они так берегут и лелеют. Ноги сами приносят их в старый дворик, где через один из домов можно выбраться на крышу, что ребята и делают. Располагаются поудобнее, ложатся. Викторов кладет голову старшему на плечо, тот целует его в лоб, прикрывает глаза, наслаждаясь комфортной тишиной. Здесь они могут быть собой, ничего не скрывать, радоваться присутствию друг друга в их жизни и благодарить Вселенную за то, что они встретились и они вместе. - я люблю тебя, Сим, - шепчет кареглазый, вновь первым нарушая блаженную тишину, трется кончиком носа о шею возлюбленного, слыша в ответ нежное и искреннее: «и я тебя люблю, родной. И я». Спустя несколько минут Серафим осторожно вытаскивает из кармана пачку чапмана и зажигалку, прикуривает, но не успевает сделать больше одной затяжки, как никотиновую палочку отнимает Викторов, и уже в следующую секунду в воздухе рассеивается дым, рисующий причудливые узоры. Сидорин не злится, улыбается, чмокает шатена в макушку и молча наблюдает, иногда забирая сигарету, дабы сделать затяжку, отвечает на все глупые вопросы кудрявого. «Навсегда?» — «Навсегда». Любовь. *** Питер. Сентябрь. Серафим встречает кудрявого на вокзале, ведет сначала в ближайшую хорошую и недорогую кафешку, зная, что тот голоден с дороги, улыбается искренне, но немного грустно, глядя на Глеба, который ест и одновременно тараторит без умолку, как он скучал по старшему, что у него есть идеи, которые срочно нужно воплотить. А потом кареглазый замолкает, внимательно осматривая возлюбленного: похудел, весь напряженный и сам не свой, грустный какой-то. Конечно, он тут же наполняется волнением, пусть его и пытаются успокоить, дескать, ничего не случилось. Но как тут поверишь, когда все факты на лицо? Он пытается себя успокоить, думая, что просто накручивает себя с дороги из-за усталости. Но лучше бы это было действительно так. Квартира у питерского юноши небольшая, но безумно уютная: на полках в рамках стоят фотографии с Глебом, на холодильнике висят магниты, которые тот ему привозит, стеллаж забит книгами с классикой, хотя застать Серафима за чтением практически нереально, мягкий плед на диване, чашки с котиками на кухне - подарок от кудряшки на какой-то из праздников со словами, мол, «это мы». Глупо, конечно, но рука не поднялась выбросить. На подоконнике какие-то бумаги и ноутбук, а на рабочем столе записи, оставленные Викторовым, все эти миленькие записочки, длинные письма и признания в любви. Дорого и ценно. Но голубоглазый ни за что не признается, что регулярно все это перечитывает, когда становится совсем тоскливо и одиноко. Глубокая ночь. Серафим и Глеб лежат в кровати, голова младшего покоится на плече Сидорина, и тот перебирает непослушные кудряшки, уткнувшись носом в макушку, пытаясь собраться с мыслями. Все это просто не укладывалось в голове, а теперь предстоит об этом как то сообщить этому светлому созданию, искренне верящему в настоящую любовь. Или лучше промолчать? Молчание будет похоже на предательство. Это будет подло и низко, так что лучше сделать больно, но до конца быть честным. - Глеб, - тихонько раздается в полной тишине квартиры. - М? - тут же отзывается кареглазый, утыкаясь голубоглазому в шею, как маленький котенок, просящий ласки. Сердце Серафима сжимается от понимая, что сейчас будет. - мне нужно кое-что тебе сказать. Это важно. Очень, - Остапович тут же напрягается, приподнимается на локте, заглядывая возлюбленному в лицо. В голове уже пронеслись сотни самих ужасных сюжетов и вариантов дальнейших слов, но он заставляет себя молчать, дышать ровно и ждать, что же прозвучит дальше. Молчание длится до неприличия долго. Сидорин уже какую минуту сверлит взглядом потолок, пытаясь собраться с мыслями, чувствуя в горле ком. К глазам предательски подступают слезы, но он не дает им выхода, держится до последнего. Шумно выдыхает. Будь что будет. - я не знаю, как правильно об этом сообщить…в общем, я болен. Болен серьезно. Протоковая аденокарцинома поджелудочной железы, ну, или если проще, то рак. Обнаружили на поздней стадии, операцию сделать нельзя, метастазы пошли в печень и легкие. Можно попытаться сделать химию или лучевую терапию, но врачи не дают никаких гарантий. Говорят, что год еще, может, проживу, но вряд ли больше. Я до сих пор сам не верю, но… - прерывается, закусывает губу, чтобы не разрыдаться навзрыд, как сука последняя. Сейчас он должен быть сильным. Как никогда сильным. - Я не хочу тебя бросать, понимаешь? Не хочу. Но я не могу что-то изменить, просто не могу, - все таки срывется на слезы, переводит взгляд с Глеба на потолок, потому что не может смотреть на мокрое лицо младшего. - Я люблю тебя. Очень люблю, правда. Прости меня за все… Договорить не успевает, Викторов перебивает, прижимает его голову к своей груди, чтобы Сидорин слышал стук его сердца, плачет и лепечет что-то про то, что Серафим дурак, надо было раньше сказать, чтобы он не смел извиняться и винить себя. Обещает помочь деньгами и лекарствами, вообще чем сможет. Лепечет слова о любви, всхлипывает, целует в макушку и так по кругу, пока город не просыпается и не начинает жить своей жизнью, абсолютно безразличной к этой маленькой для мира, но такой большой для них трагедии. *** Семь месяцев. Семь ебаных месяцев борьбы и страданий. Глеб из кожи вон лезет, дабы что-нибудь изменить, чтобы это не было приговором. Работает до изнеможения, спускает все деньги на дорогостоящие лекарства и частные клиники с лучшими врачами, постоянно мотается из Москвы в Питер, лишь бы быть рядом и поддерживать. Поддерживает, отвлекает. И все равно, когда видит, что Серафим радуется мелочам, будто видит их в последний раз, сердце предательски сжимается и болит. Месяце на пятом-шестом даже был проблеск какой-то мнимой надежды, так как состояние голубоглазого начало потихоньку улучшаться. А потом он сгорел за месяц. Вот так раз - и нет человека. За 30, мать его, дней. В эту апрельскую ночь Глеб был в Питере, в квартире Серафима, пока тот находился в больнице под наблюдением, поверхностно спал, что было чудом, ибо в последнее время сна не было из-за волнения вот вообще, как вдруг ночную тишину разрывает настойчивый телефонный звонок. Блять. Хочется послать всех нахуй, сбросить и лечь дальше спать, но звонит врач возлюбленного. Значит, что-то важное. Глупо было надеяться на что-нибудь хорошее, но попытаться стоило. - …Серафим погиб в 4:12 утра, остановилось сердце. Мы сделали все возможное. Примите наши соболезнования… Но Викторов не слышал ни черта. Он оказался в каком то своем замкнутом пространстве, где не было ни врачей, ни болезней, ни смерти самого дорого и любимого для него человека. Сбросил трубку, телефон выскользнул из пальцев и упал на одеяло. Минута, две, пять. К кудрявому постепенно приходит осознание произошедшего, до него доходит смысл слов врача, и слезы сами начинают течь по щекам. Нет. Нет, нет, нет, нет…Этого не может быть. Не может, блять, быть! Только два дня назад они обсуждали, куда поедут после выписки из больницы. Тонкие пальцы впиваются в череп, туловище раскачивается, а из горла вырывается что то нечленораздельное и явно нечеловеческое. Боль мгновенно разливается по грудной клетке, заполняет каждую клеточку тела, становясь такой невыносимой, что кажется, что проще умереть. Неверие, истерика, боль. Страх. Он один. Он остался совершенно один в этом огромном мире, полном предательства, лжи и злобы, который в одно мгновение потерял для него все краски. Это невозможно. Этого не может быть. Он спит. Он просто спит, правда ведь? Проснется утром, приедет в больницу, ему скажут, что все хорошо, Серафим идет на поправку, угрозы для жизни нет и он будет жить. Скажут ведь? Скажут…? *** Казалось, что похороны будут самым тяжелым событием. Сначала всем сообщить о гибели, потом заняться организацией: покупка места на кладбище, выбор гроба и венков, договориться об отпевании в церкви, забронировать ресторан для поминок, пригласить людей, привезти необходимые вещи в морг. И все это время не верить, что он действительно умер. Он ведь скоро вернется, да? Полежит еще немного в больнице и вернется домой, правда? Вернется же? Церковь, отпевание, люди в черном вокруг. Крестится и произносит слова автоматически, стараясь не смотреть в открытый гроб, где лежит его душа. Становится дурно. Заставляют подойти и поцеловать в лоб. Блять. Блять, блять, блять. Он холодный. Ну почему он такой холодный?! Дыхания нет, грудная клетка не двигается. Он неживой. Сука, он неживой! Дают сильное успокоительное, но даже оно не помогает. Трясет безбожно, слезы бесстыдно градом катятся по лицу. Кладбище. Серо и хмуро, накрапывает дождь. Последний раз подойти к гробу, потрогать его перед тем, как его навсегда опустят в яму. Засыпают землей. Ноги не держат. Кареглазый стоит и рыдает кому-то в плечо, не веря, что все это правда. Для него он жив и скоро вернется. Но головой он понимает, что это конец. Поминки, выпить за упокой, сказать последние слова и соболезнования, попытаться запихнуть в себя еду, но кусок в горло не лезет. Сидишь среди кучи этих людей и понимаешь, что тебе ничего больше в этой жизни не нужно. Только он рядом. *** Самым сложным оказались не похороны, а то, что будет после них. Нужно было как то жить с этим, смириться и идти дальше, даже если больно и плохо, даже если хочется лезть на стену и вырвать себе сердце. Истерики, алкоголь, сигареты. Попытки забыться в других женщинах и работе. В музыке, которую они хотели писать вместе. Теперь больше нет никаких «мы». Успех, слава, деньги. Но зачем все это, если главного нет? Если весь ты душой похоронен в той же могиле, где стоит памятник с надписью «Серафим Владимирович Сидорин». Пусто. Боль затупилась, но не ушла, стала пусто. Но когда начинает болеть, становится невыносимо. Тогда Глеб едет на кладбище и просто лежит на земле рядом с могилой, говорит, все еще надеясь услышать родной голос. Иногда кажется, что слышит. А потом понимает, что все это галлюцинации. Пытается пойти к психиатру, ибо знает, что все это ненормально. Становится тошно от самого себя. Бросает таблетки, уходит в наркотики. *** Три года с момента смерти Серафима, годовщина. Глеб на кладбище с букетом алых роз. Но какого-то хуя их четное количество. Выглядит хуже мертвеца: худой, бледный, с тенями под глазами. И странно для такого состояния нарядный. Рубашка, брюки. Кладет цветы на могилу, присаживается на лавочку рядом, закуривает, начиная привычно рассказывать голубоглазому, который глядит на него с мрамора, о своей жизни, о том, как тяжело, как он скучает, как не вывозит. Извиняется за то, что слаб. Но признается, что по другому не может, сдох бы сильно раньше. Сидит так долго, замерзает и перестает чувствовать тело, солнце успевает зайти за горизонт. Поднимается, кладет пачку чапмана рядом с розами. Целует памятник солеными от слез губами, шепчет «прости» и уходит, не оглядываясь. Ровно через два дня его нашли мертвым. Кто же мог знать, что их «навсегда» будет не при жизни?