Драко Малфой и сон в летнюю ночь

      Существуют вещи, о которых волшебники не знают и знать не должны. Например, что происходит на кухне Хогвартса после того, как последний студент закончил свой ужин. Или почему в замке никогда не бывает сквозняков, хотя окна здесь стучали, как не приколоченные. Или где именно потерялся левый носок Альбуса Дамблдора образца тысяча девятьсот семьдесят третьего года (он до сих пор ищется, если что).       Жизнь внутри Хогвартса может шуметь, шевелиться, вопить, но то, что происходит в тайных уголках, гулких трубах, мокрых подземельях — вряд ли об этом задумываются студенты и преподаватели. И что доспехи сэра Вольфганта Пятнадцатого давно заржавели…       И уж тем более волшебники знать не знают об Ордене Праведных Умелых Рук, или О.П.У.С.       Орден существовал столько же, сколько существовал Хогвартс, и главный его принцип был до невозможности прост: хорошая работа — невидимая работа. Хороший домовик — невидимый домовик. Едва ли найдётся студент, который знает, куда исчезают мокрые полотенца и вместо них появляются тёплые и душистые.       Домовые эльфы Хогвартса были словно вплетены в магию Хогвартса. Именно поэтому Верховный руководитель Ордена по имени Колба имел такое выражение лица, будто в одночасье проглотил горшок с новорождённой мандрагорой. Он сидел за длинным столом, который в точности повторял преподавательский стол в Большом зале. Колба выглядел старо и величественно. Рядом с ним стоял эльф помоложе, с серьгой в ухе.       — Пакля, — произнёс Колба торжественно.       — Да? — ответил Пакля, стоящий перед ним, — маленький домовик с нескромно огромными трусами, подвязанными толстой яркой верёвкой.       — Пакля, Пакля, Пакля, — повторил Колба и покачал головой, оценивающе посмотрев на наряд эльфа.       Пакля переступил с ноги на ногу. Уши его, большие, как у летучей мыши и такие же подвижные, слегка прижались к голове. Это был нехороший знак. Это означало, что даже уши Пакли понимали, что сейчас настал тот момент, когда лучше стать меньше. Но Пакля и так был маленьким домовиком, поэтому мог лишь виновато смотреть на Верховного руководителя и шмыгать носом.       — Начнём сначала. Крюк, что там? — Колба наконец перестал разочарованно смотреть на бедного эльфа и принял деловой вид, протягивая руку эльфу, стоящему рядом. Тот живо отдал ему кипу пергаментов. — Кхм. Как минимум три случая вмешательства в дела волшебников с помощью магии эльфов, пять случаев подмены пирожных на липучие камни, из-за чего пять студентов лишились зубов, которые пришлось выращивать в сжатые сроки.       Пакля уставился куда-то в сторону и начал тихонько насвистывать.       — Пакля.       — Да, сэр.       — Хм… — Колба продолжил вчитываться. — Создание иллюзий и баловство с волшебным соком Цирцеи. Да-а, хороший список. — Голос его был серьёзным, но в глазах блеснуло что-то очень хорошо напоминавшее веселье. — Ты, конечно, тот ещё хитрый мозгошмыг. Подчистил за собой на славу. — Колба сухо хихикнул. — Столько времени разбирались с твоими забавами… Но Орден не проведёшь.       — Да ладно вам… — кисло начал Пакля.       — Молчать. — Вежливо сказал Колба. — Это прямое неповиновение Статуту третьему, Пакля. Ты поставил всё существование нашего Ордена под угрозу. Волшебники начали подозревать.       Пакля фыркнул.       — Да они такие тупы…       Колба поднял руку, Пакля тут же замолчал, виновато теребя кончик трусов.       — Это не важно. Волшебники ничего не должны знать, даже иметь малейшее подозрение. И что теперь? Колдуешь им корнишоны вместо… ну, вместо. — Он сделал неопределённый взмах рукой.       — Так это он сам! — Воскликнул Пакля. — Я только слегка… ну, направил его. Студент Забини был слишком самодовольным. Я оказал ему услугу. Ведь сами посудите: самодовольство — разрушает волшебника изнутри, а корнишон что? Правильно! Возвращает его на землю!       Колба снова укоризненно покачал головой.       — А цветочное проклятие? Как ещё парнишка с ума не сошёл!       — Не только не сошёл, но и понял наконец, дурак, что не всё вокруг него крутится. А то ходил как сопля поникший, как будто великий злодей. — Пакля рассерженно фыркнул.       — А что ты сделал? — Внезапно Колба отбросил бумаги и перевалился через стол к домовику.       — Сэр. — Прокашлялся Крюк рядом.       — Не будь занудой, Крюк. Это же невероятная магия! Как ты это провернул, Пакля?       Пакля, конечно, покраснел от смущения и пуще прежнего стал теребить ткань трусов.       — Очень просто! Всё началось, когда юный мистер Малфой прибыл в Хогвартс, а потом заглянул к нам на кухню, прося эти чудаковатые клютни…       — Лютни. — Поправил его Крюк.       — Именно. — Кивнул Пакля. — Вы знаете наши законы: хочешь услугу — дай что-то взамен. Так мы сохраняем нашу старинную магию эльфов, подпитываясь остаточной магией волшебников, которая у них остаётся в избытке на вещах. Но эта магия помогает только, если эльф сам просит вещь и получает её от волшебника. Я уже давно подозревал что-то странное и наконец убедился, что вещи мистера Малфоя были пропитаны отвратительной, слизкой магией.       Эльф брезгливо передёрнулся.       — Мне стало интересно, как же можно исправить это, ведь род Малфоев обладает исключительной, — он поднял длинный палец, — исключительной магией, несмотря на свои дела испокон веков. И магия их была совсем, совсем другой. Но этот Малфой… Он был полностью раздавлен, не замечая, что творится вокруг. Он уничтожал себя с помощью своей же слабости. И тогда я решил, что цветочное заклятие — именно то, что нужно. Пакля задумался.       — Вообще-то, я не направлял его на конкретного человека. Пошутил немного после его приезда, а потом, когда он побывал у нас ещё раз. Я ведь не знал, что мисс Грейнджер тоже была вместе с ним на кухне.       При упоминании имени Гермионы все эльфы тяжело вздохнули. Крюк тихо пробормотал что-то вроде: «О, святая-пресвятая Цирцея!» и нервно поправил серьгу в ухе.       — А дальше всё было просто: магия леса в сочетании с проклятием сама сделала своё дело.       — Язык цветов… — мечтательно сказал Колба, подперев свою седовласую голову руками. — Какое красивое, древнее искусство. Волшебники давно забыли о нём. — Он бросил взгляд на пергамент. — Лютик символизирует раздражённость и детскую злость. Гиацинт — сожаление. Нарцисс — видишь другого человека, а не своё отражение в нём. Что там ещё? Ирис — интерес, а ромашка — привязанность. Хорошо-о-о.       — И роза, — уши Пакли затряслись от кивка. — Роза — это роза. Тут уж я особо не мудрил.       — Красиво, конечно, но ты нарушил Первый Принцип Ордена.       — Первый Принцип Ордена гласит: «Хорошая работа невидима», — процитировал Пакля. — Но тут дело в том, что работа была хорошей именно потому, что стала видимой. Если дерево падает в лесу и никто не видит — это всё равно хорошо. Но если двое идиотов стоят в лесу и не могут посмотреть друг на друга — тут невидимость не поможет. Тут нужен толчок. — Он помолчал. — Иногда буквальный.       — Что ж… — Колба пожевал кончик своей такой же, как голова, седовласой бороды. — Но лето посреди зимы, кентавры, говорящие феи, лунные телята, озеро с трансфигурацией, сонные жабы…       — Сонные жабы — это не я, — вставил Пакля честно. — Я уж точно тут ни при чём. — …ослиная голова, — продолжил Колба невозмутимо.       — Ну, это классика, — Пакля даже слегка обиделся. — Старик бы обрадовался этому. Не зря же он бродил у нас тут, вынюхивал, что бы в свои пьесы вставить. Всё же, есть у меня уважение к истории.       — Оставь старину Шекспира. У тебя есть дисциплинарное дело, — поправил его Колба. — Толщиной с «Историю магии» издания тысяча восемьсот четырнадцатого года, включая все дополнения.       Пакля посмотрел на свиток в руках Колбы. К этому моменту свиток лежал кольцами на полу и уходил под стол.       — Ну, дело так дело. — Пакля ещё раз шмыгнул носом, но вид теперь у него был отнюдь не виноватый.       — Давай, Крюк, зачитывай. — Колба махнул рукой и прислонился к спинке стула, прикрыв глаза.       За пределами кухни, где-то высоко на Астрономической башне, майский ветер гнал облака. Двое стояли на самом краю неба.       Иногда нам кажется, что всё, что с нами происходит — это либо судьба, либо собственный наш выбор. Но может быть, только иногда, совсем капельку — это просто чья-то невидимая работа?       А что, всё может быть.       Работа была сделана. И никто её не заметил.       Ну, почти.