Как растет твой сад

«Это нечестно. Вот и всё. Хейден разносит в пух и прах тебя и мои отношения с тобой, как будто всё это какая-то нелепая шутка. А ты ничего не делаешь, чтобы помочь. В смысле, я хочу, чтобы люди понимали, почему я люблю тебя, но ты, блядь, чертовски не умеешь им этого показывать». — «Мой ужин с Хейденом» I. Хейден — Ты заболел? — спрашивает Хейден в трубку. — С каких пор? Я же видел тебя вчера. — Ну, с тех самых пор, — раздраженно отвечает Шейн. И да, он болен — голос гнусавый и заложенный. Хейден с легким чувством вины косится на старшую дочь; существует ненулевая вероятность, что мимолетная простуда Руби передалась его ничего не подозревающему лучшему другу. Он решает, что нет смысла перекладывать вину на своего сладкого ангелочка, которая в данный момент ковыряет в носу и смотрит «Щенячий патруль». Чего Шейн не знает, от того не пострадает. — Хреново, чувак, — говорит Хейден, рассеянно вытирая банан с лица Эмбер. Она радостно лепечет и тут же размазывает еще больше. — Тебе что-нибудь нужно? Джеки сейчас спит, но я могу заехать попозже, когда она сможет присмотреть за мелкой. — Не нужно, Хейд, — говорит ему Шейн, но для Хейдена это звучит жалко. Он всегда был независимым, непреклонным в вопросах заботы о себе, и именно из-за этого Хейден чувствует еще большую обязанность предложить помощь. Реверсивная психология, или вроде того. — Без проблем, — твердо заявляет Хейден. — Отвезу детей в школу и заскочу днем. Попей электронов. — Электролитов, — на автомате поправляет Шейн. — И спасибо. Остаток утра Хейден проводит, пася своих старших детей вместе с Джеки, когда та просыпается; в его выходные у нее есть возможность поспать подольше, и она всегда пользуется этим сполна. Он упоминает о болезни Шейна, и она хмурится. — Нужно сварить ему суп, — говорит она, уже засучивая рукава. — Ладно, — отзывается Хейден, потому что на самом деле это означает, что Джеки будет варить суп, а он будет торчать рядом, не принося никакой пользы. Два часа спустя он целует жену и ребенка в щеку и направляется к большому новому дому Шейна в пригороде. Звонит в дверь и ждет. Дверь открывает не Шейн. — Ты что здесь делаешь? — одновременно произносят Илья Розанов и Хейден. — Я приехал проведать Шейна, — говорит Хейден, свирепо глядя на дурацкую физиономию Розанова. Эти семь дюймов разницы в росте он ненавидит больше всего на свете. — Я тоже, — отвечает Розанов, не делая ни малейшей попытки открыть дверь пошире и впустить Хейдена. — Я ему передам. А теперь можешь уходить. — Черта с два, — цедит Хейден, защитно прижимая к груди контейнер с супом. — Это ты можешь уходить. Я всё контролирую. Розанов фыркает. — Ты ничего не контролируешь. — У меня больше прав быть здесь, придурок. И суп у меня. Впусти меня. — Не могу, — беззаботно бросает Розанов. — Он спит. — Пиздеж. Две секунды спустя со второго этажа раздается голос Шейна. — Это Хейден? Розанов смотрит на Хейдена с наигранно-осуждающим выражением лица. — Вот видишь, ты его разбудил. Хейден его, блядь, ненавидит. — Привет, Шейн! — многозначительно кричит он, и Розанов наконец открывает дверь, его лицо кривится еще сильнее. Хейден идет на кухню, чтобы убрать суп в холодильник, и Розанов следует за ним. — Что ты делаешь? — подозрительно спрашивает Хейден. Розанов на него даже не смотрит. — Беру имбирный эль. — Шейн любит имбирный эль. Розанов закатывает глаза. — Я знаю. Поэтому я и беру имбирный эль. — Хм, — выдает Хейден, а затем направляется в хозяйскую спальню, чувствуя мстительное удовлетворение. — Выглядишь как дерьмо, приятель, — говорит он, заходя в комнату. Лицо Шейна раскраснелось, а волосы стали влажными от пота. — Спасибо, — хрипит Шейн. — Я стараюсь. — Джеки сварила суп, — тихо говорит он, садясь на противоположный край кровати. — Как ты себя чувствуешь? — Так, словно хочу суп от Джеки. — Держи, — раздается голос Розанова. Хейден оборачивается и видит, что тот держит в одной руке имбирный эль, а в другой — дымящуюся кружку с мультяшным озером Онтарио, полную куриной лапши. — Выпьешь вместе с таблетками. С прошлой дозы прошло четыре часа. Он протягивает всё это Шейну, а затем присаживается рядом с ним. Это так чертовски странно — видеть его в одном доме, на одной кровати! с Шейном. Выходит так, словно он тут хозяин. Это откровенно нервирует. — И что, — начинает Хейден, вероятно, слишком агрессивно, судя по тому, как Шейн тяжело вздыхает всем телом. — Ты приехал из Оттавы, чтобы поиграть в медсестру ближайшие пару дней? — Ехать всего два часа, — отвечает Розанов. — И из меня отличная медсестра. Очень сексуальная. — Над манерами сиделки стоит поработать, — встревает Шейн и бросает на Хейдена предупреждающий взгляд. — Вам обоим. Неужели нельзя вести себя прилично, пока я тут буквально умираю? — Да ты издеваешься, — произносит Розанов слишком тепло для того, чтобы Хейдену это понравилось. — Весь день ты говоришь, что в порядке, но как только тебе это выгодно — ты умираешь. Ну да, конечно. — Я умираю, — упрямо стоит на своем Шейн, ворчливо. — Я не могу перестать потеть, и у меня почему-то всё болит. — Да, ты отвратителен, — соглашается Розанов. — Именно это я и сказал тебе, когда ты пытался пойти на пробежку сегодня утром. Странно, и почему я всегда прав. Шейн издает недовольный звук и замолкает. Хейдену этого никогда не понять. Со стороны Розанова нет никакого очарования. Он просто безжалостно насмехается над Шейном, а Шейн огрызается в ответ. И кому из них вообще от этого весело? Втайне он всегда думал, что Шейн в итоге сойдется с каким-нибудь блондином. С приятным парнем из Монреаля, который работает фитнес-тренером, или пожарным, или вроде того. Розанов — единственный из всех знакомых Хейдена, кто способен вызвать у Шейна такую реакцию. Раньше он никогда не задумывался о том, что Розанов лезет Шейну под кожу, потому что Розанов лез под кожу всем. В этом была вся его фишка. Оглядываясь назад, он довольно часто называл Шейна «красавчиком». (Хейден не придавал значения и этому тоже. Потому что, ну. Это же объективный факт). Пока он размышляет над жизненными выборами своего друга, Розанов что-то шепчет Шейну на ухо, отчего тот непривлекательно фыркает, а затем заходится в приступе кашля. — Не смеши меня, мудак, — говорит он. Улыбка всё еще слышится в его голосе, каким бы хриплым он ни был. — Ешь свой суп, приятель, — говорит Хейден, отвлеченный кашлем и чувствуя себя кем-то вроде вуайериста. Он не может вспомнить, когда в последний раз видел Шейна больным. Может, в прошлом году? Нахождение рядом с кучей липких детей двадцать четыре на семь означает, что Хейден буквально всегда что-то подхватывает, в то время как Шейн скачет, как идеальный физический образец, коим и является. Скорее всего, липкие дети стали причиной и этого тоже, но Хейден, конечно же, об этом умолчит. — Спасибо, — говорит Шейн. — Тебе и Джеки. Серьезно. — Не за что, — отзывается Хейден, неловко теребя покрывало. Розанов просто... находится здесь. Смотрит за тем, как Шейн ест куриную лапшу, взглядом ястреба. Честно говоря, это пугает. — Я, пожалуй... — произносит он, и Шейн слабо кивает, явно теряя нить происходящего. Хейден встает и спускается вниз, чтобы найти ванную — он знает, что и на этом этаже есть отличная ванная, но он хочет увеличить дистанцию между собой и Розановым, да и, по правде говоря, сбежать от той атмосферы, что там повисла. В ванной он смотрит на кафельный пол, делает глубокий вдох и пишет Джеки. Она отвечает через несколько секунд, присылая фотографию Эмбер — та счастливо улыбается на их заднем дворе, а ее рот перемазан чем-то, что он может идентифицировать только как грязь. Он смотрит на ее пухлые щеки и внезапно понимает, что больше всего на свете хочет обнять ее. Он не видел ее почти час: он заслужил поехать домой и обнять своего ребенка. С тех пор как он отлучился, прошло несколько минут, а со второго этажа не доносится ни звука. Шейн, вероятно, отрубился. Этот парень умеет дрыхнуть так, что никому и не снилось. Он осторожно поднимается по лестнице и замирает у двери. Она слегка приоткрыта, и через щель он видит, как грудь Шейна поднимается и опускается с легким хрипом. Над ним сидит Розанов, перебирая волосы Шейна пальцами с выражением лица, которое Хейден может назвать только «глаза-сердечки». Это... немыслимо. Никто не ассоциирует Илью Розанова со словом «преданный», не говоря уже о контексте Шейна Холландера. Но Хейден, который за годы отцовства болел чаще, чем может сосчитать, узнает этот взгляд. Точно так же Джеки смотрит на него, когда это он ест ее куриную лапшу. Блядь, емко думает он и тихонько приоткрывает дверь. — Я, пожалуй, поеду, — негромко произносит он. — Во время сезона у меня не так уж много полных выходных, чтобы провести их с детьми. Да и Шейн всё равно вряд ли заметит его отсутствие. — Это один из них? — спрашивает Розанов, кивая на телефон Хейдена. На экране всё еще открыта фотография Эмбер. Хейден тупо опускает взгляд. — Моя младшая, — отвечает он после паузы. А затем, просто потому, что не может не спросить: — Ты хочешь с ним детей? Он знает, что Шейн хочет стать отцом. Он сам лелеял смутные мечты о том, что их дети будут лучшими друзьями. Повисает пауза, словно Розанов решает, насколько сильно он готов раскрыть карты. Как будто прогул тренировки ради того, чтобы гладить Шейна по волосам, еще не сделал этого за него. — Я хочу с ним всё, — говорит он. — Всё, что он захочет мне дать. К несчастью для Хейдена, это звучит как долгосрочный план. С нарастающим ужасом он начинает понимать, что Розанов, вероятно, никуда отсюда не денется. Да поможет ему Бог. — Ты отлично с ними ладишь, — с неохотой произносит он. Вот тебе, Шейн. Жест примирения. — С детьми, я имею в виду. Розанов расслабляется самую малость. — С детьми просто. Они не притворяются. Я их люблю. Хейден смотрит в пол и выдавливает из себя: — Может, зайдете как-нибудь вместе с Шейном еще раз. Посмотришь на дядю Шейна в деле. Да и Джеки всё равно уже обсуждала с ним барбекю у нас дома. — Было бы неплохо, — уступает Розанов. Они оба замолкают, думая о дяде Шейне. К горлу Хейдена подступает комок, и он с трудом сглатывает. — Я просто хочу, чтобы он был счастлив. Розанов так и не отводит взгляда от Шейна. — Я тоже. — Его рука продолжает снова и снова перебирать темные пряди. Хейден закрывает дверь, даже не утруждая себя прощанием. — Похоже, вы нашли общий язык, — с энтузиазмом говорит Джеки, когда он пересказывает ей это, держа Эмбер на коленях. Она хороший человек, так что, конечно же, она именно так и скажет. — Он мудак, — заявляет Хейден, закрыв уши дочери руками. Солнце встает на Востоке (ведь так?), садится на Западе, а Илья Розанов — мудак. — Но он любит Шейна. Когда он поднимает глаза, Джеки улыбается ему. — Что? — спрашивает он, улыбаясь ей в ответ. Первое, во что он влюбился, была ее улыбка. Это то, что он любит в ней больше всего, помимо ее потрясающего характера, ну, и потрясающих сисек тоже. — Ты хороший друг, Хейд. Шейну повезло, что у него есть ты. И мне повезло, что у меня есть ты. Он крепче прижимает к себе драгоценную малышку и смотрит на свою невероятную жену. — Поверь мне, Джек, это мне повезло. — Этому должно быть какое-то научное доказательство. Хейден Пайк — самый удачливый чувак в мире. А затем он чихает. Снова. И снова. И снова. Когда он поднимает взгляд, Джеки медленно пятится назад. — Я пойду за лекарством от простуды, — говорит она и выхватывает у него Эмбер. Хейден вздыхает. — Черт бы тебя побрал, Руби.

II. Роуз У Роуз есть уникальное преимущество: она — единственный человек в жизни Шейна, у которого не было абсолютно никакого заранее сложившегося мнения об Илье Розанове. Она, конечно, знала о нем как хоккейная фанатка, но у нее не было никакой личной заинтересованности до тех пор, пока она не начала встречаться с Шейном. Если быть до конца честной, верность Детройту означала, что она относилась к Розанову и Шейну с одинаковым равнодушием и частенько молилась о провале обеих их команд. И еще она знала о его репутации плейбоя по сплетням на TMZ, но по сравнению с ее собственным уровнем славы эти статейки были каплей в море. В любом случае, ее интрижка с Шейном была слишком короткой, чтобы она успела проникнуться ненавистью из солидарности со своим парнем, а затем Шейн сообщил ей, что у него есть парень, и — о боже — это оказался его давний соперник Илья Розанов. Она обожает романтику, особенно запретную, а учитывая ее работу в киноиндустрии, она умеет ценить хороший сюжет. С тропом «плохого парня» она знакома как нельзя лучше. (Какой же забавной была та беседа: — То есть ты скрывал это целое десятилетие? Буквально как? — спросила она. — Из тебя же никудышный лжец. — Эй, — слабо запротестовал Шейн. Но промолчал, когда она потянулась и съела маринованный огурчик с его тарелки. — Полагаю, никто просто не спросил в лоб, — задумчиво протянула она, — потому что им такое даже в голову не приходит. Иначе ты бы влип по-крупному. Вероятно, помогало и то, что он в принципе был скрытным человеком. А затем добавила: — Ну и как секс? — Давай поговорим о чем-нибудь другом, — предложил Шейн). Но даже после всего этого Роуз всё еще не виделась с упомянутым мужчиной — поэтому она с радостью хватается за возможность, когда телефон Шейна звонит с запросом на фейстайм. — Дай мне с ним познакомиться! — взволнованно шипит она, подпрыгивая на месте. Они в ее доме в Беверли-Парк: Шейн заехал в гости на следующий день после игры в Лос-Анджелесе. То, что она вообще оказалась в городе, — удачное совпадение, учитывая, что через неделю она улетает на съемки в Хорватию. Она наслаждается многими, очень многими бонусами своей работы и обожает путешествовать, но было бы неплохо провести чуть больше времени, осев на одном месте. Шейн предсказуемо краснеет и сбрасывает звонок. — Позже, — обещает он, что означает «нет». Она же действительно хочет с ним познакомиться; она хочет составить собственное мнение о сексуальном русском плохише, о котором так много слышала. — Я всё равно с ним познакомлюсь, — угрожает она, но позволяет Шейну сменить тему и вернуться к обсуждению нового сериала, который он смотрит. Меломан из него, конечно, никакой, но он хотя бы ценит кинематограф, слава богу — Роуз использует любую возможность увлеченно рассказывать о просмотренных фильмах. Ее страсть к кино как синефила несколько меркнет на фоне ее ролей в кричащих блокбастерах, но она работает над созданием более солидного портфолио. «Позже» наступает в ту же ночь, после того как они с Шейном распили бутылку дорогущего вина, до которого у нее всё не доходили руки, и насмеялись до колик. Умывшись, она спускается по лестнице и находит Шейна на кухне — он о чем-то тихо воркует по телефону. Нетрудно догадаться, с кем. Шейн прятался от нее — и от самого себя — на протяжении всех их отношений. И теперь ее почти шокирует та страсть, что отражается на его лице, когда он смотрит на Розанова: взгляд цепляющегося за жизнь, отчаянного зверя. На нее он так не смотрел ни разу в жизни. Так, словно хотел сожрать заживо. — Привет, — мягко произносит она, не желая его пугать. Он всё равно вздрагивает, и его лицо словно выдает ошибку, сначала закрываясь пустой маской, а затем неуверенно открываясь вновь, когда он понимает, что это всего лишь она. — Привет, — отзывается он своим дежурным «голосом для прессы», но тон смягчается, когда он продолжает говорить: — Извини, я... я перезвонил Илье. — Я вижу, — с улыбкой отвечает Роуз. — Привет, Илья. — Привет, Роуз! Шейн снисходительно улыбается ей — без сомнения, это всё вино — и протягивает телефон, даже не дожидаясь ее просьбы. Победа! Роуз обожает получать желаемое. И, уф, какой же он красавчик. Она знала это, наблюдая за его игрой бог знает сколько лет, но столкнуться с этим лицом к лицу на собственной кухне — совсем другое дело. — Ох, вау, — вырывается у нее, когда на экране появляется его лицо с легкой небритостью. Вино делает ее очень откровенной. И немного заводит. Он без рубашки, на груди покоится золотая цепочка. Она может разглядеть кусочек той самой скандальной татуировки с медведем, на которую любит жаловаться Шейн, но не более того. — Я давно хотел с тобой познакомиться, — говорит Илья, одаривая ее кривой ухмылкой. — Шейн много о тебе рассказывает. — Взаимно, — отвечает она. В груди теплеет от мысли, что Шейн упоминает ее в разговорах с другими людьми. Они постоянно переписываются, но всё равно приятно осознавать, что она занимает реальную часть его жизни. Так много людей видят в ней Роуз Лэндри — кинозвезду. А ей нравится быть Роуз Лэндри — подругой из Калифорнии. — Вообще-то, я немного ревную, — продолжает Илья. — Что он встречался с такой красивой женщиной. Даже если это длилось всего десять минут. — Лесть откроет тебе любые двери, — мурлычет Роуз. — А ревнуешь к Шейну или ко мне? Кривая ухмылка становится еще более кривой. — К обоим. Она добавляет слово «бисексуал» к списку фактов, которые знает об Илье Розанове, рядом с «горячий» и «провокатор». Пока что всё вполне ожидаемо. Она начала разговор, зная, что он проложил себе путь в штаны Шейна своим обаянием (ну, вроде того — она также знает, что Шейн, по сути, сам на него вешался), так что такое поведение было в порядке вещей. — Осторожнее, — беззлобно предупреждает Шейн. — Тебе не нужно быть нашей нянькой, Шейн, — говорит Роуз. — Дай мне спокойно познакомиться с твоим парнем. — Он любит всюду совать свой нос, — замечает Розанов. — Гиперопекающий, — соглашается Роуз. — Я знал, что это плохая идея, — вздыхает Шейн, но всё же послушно поднимается наверх, чтобы подготовиться ко сну. В его отсутствие повисает недолгое молчание, которое Роуз вполне готова переждать. Илья заполняет паузу первым, как она и ожидала. Оставив личное мнение в стороне, за годы работы в Голливуде она усвоила: мужчины всегда открывают рот первыми. — Я вроде как нервничал перед знакомством с тобой. Как там это слово... немного боялся? — Оробел, — подсказывает Роуз. Это ей льстит. «Боится меня» — добавляет она в свой мысленный список. — Ладно, — говорит он. — Задавай свои вопросы. Я знаю, они у тебя есть. Он прав. — Как давно? — Еще до года новичка. Ты это знаешь. Спроси что-то получше. — Зачем так рисковать? — Потому что это Шейн. Скучный вопрос. — Ну, я тоже с ним встречалась. Думаю, это вполне резонный вопрос. — Как будто я мог об этом забыть. И почему ты с ним встречалась? Роуз фыркает. — Потому что это Шейн. Он вскидывает брови, как бы говоря: «Вот видишь?» — Любимый фильм? — «Форсаж». — Я имела в виду твой любимый фильм с моим участием. — Ну конечно. «Кэтскилл». В этом фильме на нее напялили самое крошечное платье, и он прекрасно это знает. — Сколько у тебя Кубков? — Один. — А почему не два? — А почему у тебя нет «Оскара»? Роуз игнорирует его выпад. — Ты ладишь с родителями Шейна? — Да. Я их люблю. — А они тебя любят? — Думаю, да. Они очень гостеприимны. И помогают с нашим лагерем. — Я слышала о Фонде, — говорит она. — И о том, что вдохновило на его создание. — Это не вопрос. Пытаешься заставить меня заговорить о моем прошлом? — легкомысленно спрашивает Илья. Роуз пожимает плечами. — А ты хочешь об этом поговорить? — Нет. — Значит, нет. В мысленный список: слишком умен, чтобы повестись на мои подводки. Илья фыркает, но выглядит нехотя впечатленным. — Ты же актриса. — Причем превосходная. Но мне нравится думать, что я довольно простая и приземленная. — Ты живешь в особняке в Лос-Анджелесе. — А ты водишь миллион спорткаров. Илья цокает языком. — Я продал большую часть своих машин. Ради Шейна и благотворительности. Но оставил «Дукати». Размытый образ Ильи Розанова в ее голове обретает более четкие очертания. — Оставил в гараже достаточно места для его машины? — Возможно. — И ты переехал в Оттаву, чтобы быть с ним? — Да. — Даже несмотря на то, что они играют просто ужасно. — Да. — И отказался от шанса на еще один Кубок. — Да. — Ты покупаешь ему цветы? — Бывало. — Вы смотрели вместе на закат? — Да. — Гуляли по пляжу? — Раз или два. — Устраивали ужин при свечах? — Несколько раз. — Вы целовались под дождем после ссоры, когда насквозь промокшая одежда липнет к телам? — Да? — И вы работаете по тропу «противоположности-притягиваются-запретная-любовь»? — ...Я не знаю, что это значит. Роуз едва удерживается от того, чтобы не спросить: «Ты вообще реальный?» Где вся эта энергетика плейбоя? Илья Розанов — абсолютный романтик. Уровня клише ромкомов с Хью Грантом. Такого уровня, на фоне которого «Дневник памяти» нервно курит в сторонке — и широкая публика об этом даже не подозревает! Просто преступление, думает она. Но от этого она чувствует себя особенной, словно посвященной в какую-то тайну. — Окей. Это... — она замолкает. Мило. Трогательно. — ...не то, чего я ожидала. Значит ли это, что в их истории эмоционально недоступным парнем выступает Шейн? — Я не тот, кого ожидает увидеть большинство людей. — Что ж, я официально всё решила. Ты прошел мой тест. Ты мне нравишься, Илья Розанов. Не столько плохой парень, сколько тайный добряк — хотя по-прежнему сексуальный и русский. — Я рада, что у Шейна есть кто-то, кто распродает свою коллекцию спорткаров и оставляет для него место в гараже. — Спасибо, — отвечает Илья, и звучит так, будто он говорит это искренне. Он колеблется, прежде чем добавить: — Я его не заслуживаю. Роуз очень интересуется людьми и считает себя наблюдательным человеком. В Илье она узнает частичку себя: нежелание обнажать душу перед всем миром, очаровательную маску, которую они оба надевают. — Нет, — задумчиво не соглашается она. Шейн не идеален. И Илья тоже. Кто она такая, чтобы судить? Кто вообще по-настоящему чего-то заслуживает, не говоря уже о другом человеке? — Вообще-то, я думаю, что ты ему отлично подходишь. Розанов сидит неподвижно так долго, что она начинает думать, не зависло ли видео. — Ты первый человек, который мне это сказал, — произносит он спустя мгновение. Он смущенно улыбается. Это ему идет; с этой улыбкой он выглядит гораздо моложе. — Это Знак Качества Роуз Лэндри? Она улыбается ему в ответ. — Это беседа в стиле «только-попробуй-всё-испортить-и-я-тебе-врежу». — Одну такую я уже получил от Пайка. Твоя оказалась куда более устрашающей, раз уж на то пошло. — Хорошо. Потому что я говорю серьезно. Лицо Ильи становится серьезным. — Он — моя жизнь. О, боже. Романтика! Прямо умереть можно. Но вместе с тем ей не слишком хочется вспоминать о том, насколько она сама одинока. — Ладно, хватит об этом. Расскажи мне о своих любимых клубах в Бостоне. Мне понадобятся рекомендации, когда я буду там в следующий раз. Позже Шейн спрашивает: — Он тебе понравился? Шейн так плохо умеет притворяться непринужденным. Да и вообще притворяться. — Да, — честно отвечает она. — Он был... неожиданным. Таким же очаровательным, как она и предполагала, но она не учла всё остальное. Она всё не может перестать представлять, как он бежит за улетающим самолетом Шейна или вроде того; это вовсе не кажется чем-то за гранью возможного. — Ты буквально отхватил себе романтического героя. Типа, алло, мистер Дарси. — Ему это описание отлично подходит, — говорит Шейн, мягко улыбаясь. Он, вероятно, даже не замечает, что делает свое «Лицо-Для-Ильи». Действительно неожиданно. Но, опять же, Роуз стоило бы знать лучше, чем доверять общественному мнению. — Как думаешь, я ему понравилась? — спрашивает она. Возможно, она была слишком напористой со своими вопросами, хотя обожает их задавать. Она куда более любопытна, чем Шейн, и обычно совершенно этого не стесняется. Ей немного больно от мысли, что она могла испортить первое впечатление о себе. Шейн смотрит на нее так, будто она сумасшедшая. — Издеваешься? — говорит он. — Кому ты можешь не понравиться?

III. Дэвид Когда Шейн был маленьким, лет шести или семи, они с Дэвидом собирали пазлы, сидя на полу в гостиной. Ну, точнее, Дэвид собирал пазл, а Шейн наблюдал, не принося никакой пользы, кроме послушной сортировки деталей для рамки. Это происходило после трех часов детского хоккея, или хоккея на пруду, или хоккея в гараже. Даже тогда Шейн точно знал, чего хочет от жизни, и сидение на полу за пазлами с отцом в этот список не входило. — Это скучно, — ныл он. — Это я скучный, — отвечал Дэвид, наконец-то пристраивая на место особенно неподатливый кусочек. — Дай старику отдохнуть. Не всем же быть такими хорошими хоккеистами, как ты. Работа в госучреждении с девяти до пяти была приятной в теории, но наличие (замечательного, потрясающего, изматывающего) сына вдобавок ко всему означало, что у него оставалось не так уж много времени, чтобы просто расслабиться. — Ты тоже хорошо играешь в хоккей, — напоминал ему Шейн тоном «разве не очевидно?». Это была его любимая тема для разговоров — о том, как его папа играл в хоккей в колледже. И о «Кентаврах» из Оттавы. И о фильме «Король воздуха». — Ладно, мы оба хорошо играем в хоккей, — сдавался Дэвид. — Но я еще и хорош в пазлах. Если не собираешься помогать, то хотя бы не насмехайся. — Я и не насмехался, — дулся Шейн. Он утыкался лицом в плечо Дэвида. — Папочка, я не насмехался. — Почему бы тебе не найти для меня все синие кусочки? — предлагал Дэвид, ероша копну темных волос. Мастью он полностью пошел в Юну, но Дэвид видел так много собственных черт на этом маленьком личике. Шейн всегда был гораздо счастливее, когда у него появлялась конкретная задача для выполнения. В типичной для себя манере он превращал это в соревнование, и вскоре Дэвид уже засекал время, за которое тот сможет найти еще и все красные кусочки. — Пятьдесят секунд, — объявил Дэвид, выдумав цифру из головы. — Очень шустро, приятель. Шейн расцвел, а затем в его глазах появилось куда более решительное выражение. — Я могу быстрее, — заявил он, и Дэвид внутренне вздохнул. Очевидно, он был одинок в своей любви к пазлам. Это правило продолжало действовать и во взрослой жизни Шейна, а Юну хватало на помощь минут на тридцать, после чего она тоже теряла терпение и начинала нервно ерзать от желания заняться чем-то «более продуктивным». Именно по этой причине Дэвид привык считать сборку пазлов исключительно одиночным занятием. Поэтому он так удивляется, обнаружив Илью Розанова в гостиной — тот перебирает детали его пазла на тысячу элементов с изображением ботанического сада. Заметив Дэвида, он резко поднимает взгляд и смущенно улыбается. — А, простите, — говорит он. — Просто смотрю. — Нет, нет, — отзывается Дэвид, жестом призывая его продолжать. — Пожалуйста. Я единственный в этой семье, кто к ним вообще прикасается. — Слишком скучно для Шейна? — спрашивает Илья, приподняв брови. — Это не говорит обо мне ничего хорошего. — Увлекаешься пазлами? — спрашивает он парня. И тот действительно всего лишь парень, даже младше Шейна, который навсегда останется для Дэвида его маленьким мальчиком (неважно, сколько рекордов он побьет, а потом побьет снова). Но... пазлы. Это явно не то хобби, которое он мог бы предположить. Илья пожимает плечами. — Не так уж часто. У меня на это почти нет времени. Но это расслабляет, правда? Дэвид улыбается ему. — Правда. — Он думает о том, что будет приятно завести себе напарника. Даже если немного удивительно, что этот напарник — Илья Розанов. — Это полезно. Стимулирует работу мозга. Он считает себя довольно покладистым человеком, уж точно более покладистым по сравнению с его женой и сыном. В целом, он воспринял новость о тайном возлюбленном сына довольно спокойно — да, он был озадачен, но шок быстро сменился весельем, в основном от мысли, что его зажатый сын встречается с кем-то настолько... не зажатым (и Господи, Дэвид любит его, но Шейн определенно унаследовал тревожность матери. Когда они оба на взводе, Дэвид обычно просто берет баночку «Спрайта» и пристегивает ремни). Знание того, что Шейн годами держал эту тайну в себе, причиняло боль, но, взглянув на ситуацию объективно, Дэвид понимает, почему так вышло. Он может лишь надеяться, что теперь Шейн — и Илья — чувствуют, что могут быть с ним откровенными. Дэвид не мастак говорить о чувствах, но он определенно может стать тем, кому можно довериться. — Хочешь помочь мне с ним прямо сейчас? — предлагает он, и лицо Ильи смягчается от удивления. — Хочу, — немного робко отвечает он. — С чего вы обычно начинаете? Дэвид подходит, чтобы сесть рядом с ним у журнального столика. — Детали для рамки, а потом продвигаюсь к центру. — Я тоже, — говорит Илья, и какое-то время они работают в тишине. Дэвид пользуется возможностью изучить его — они встречались уже много раз, в основном за ужином, и ему искренне нравится компания Ильи. Но он крайне редко оставался с этим мужчиной наедине. Судя по тому, что он видел до сих пор, Илья Розанов кажется уверенным в себе, собранным и абсолютно, без памяти влюбленным в его сына. За это ему точно идут дополнительные баллы. — Когда Шейн был маленьким, — начинает он, — я заставлял его сортировать детальки по цветам, просто чтобы чем-то его занять. А он заставлял меня засекать время. Боковым зрением он видит, как губы Ильи растягиваются в улыбке от этой истории. — Это так в его духе, — говорит он. — Очень раздражает. Дэвид смеется. — Ужасно раздражает, — по секрету делится он, и Илья довольно улыбается, глядя на пазл. И из разговоров с ним, и из туманных замечаний Шейна Дэвид сделал вывод, что в детстве у Ильи не было настоящей семьи. Он более чем счастлив принять его в их собственную. — Пап, не заставляй Илью помогать тебе с пазлом, — раздается голос Шейна у них за спиной. Они с Юной были на кухне, по очереди приглядывая за лососем. Дэвид открывает рот, чтобы возмутиться, но Илья опережает его. — Я сам напросился помочь, — говорит он, что не совсем правда. — И пока что всё было очень мило. До твоего появления. — Да неужели? — с явным скептицизмом спрашивает Шейн. — С каких это пор ты любишь пазлы? — С всегда, — парирует Илья. — То, что я не собираю их вместе с тобой, не значит, что я не собираю их вообще. Шейн поднимает руки в знак капитуляции. — Ладно. Просто подумал, ну, знаешь, что это недостаточно экстремально для тебя. Юна уже просветила Дэвида насчет всей этой эпопеи с «Дукати». — Стимулирует работу мозга, Холландер, — надменно заявляет Илья. — Это всем известно. Он подмигивает Дэвиду, который едва подавляет смешок. Уж чего-чего, а такого он от Ильи Розанова точно не ожидал. — Великие умы, — говорит ему Дэвид, и они возвращаются к уютной тишине, собирая картинку снизу вверх.

IV. Джеки Джеки Пайк любит видеть в людях лучшее. Она глубоко верит в позитивное подкрепление и постоянно твердит Артуру и девочкам: в каждом есть что-то хорошее. Иногда нужно просто прищуриться, чтобы это разглядеть. Илья Розанов — отличный тому пример. Там, где ее муж видел самодовольного мудака, Джеки тоже... ну, вроде как видела мудака — но она была полна решимости сделать всё возможное ради Шейна, который раньше никогда не знакомил их со своими партнерами. Она просто рада, что Шейн нашел кого-то под стать своим причудам. Своему прекрасному, действующему из лучших побуждений, помешанному на соперничестве парню с причудами. При этом она никогда не оставалась с ним наедине. Она не уверена, о чем с ним говорить, и ей не хочется устраивать ему допрос с пристрастием, задавая миллион вопросов, которые у нее (по вполне понятным причинам, как она считает) накопились об их с Шейном отношениях. Тот катастрофический ужин в доме Шейна лишь разжег ее воображение, но засыпать любого гостя личными вопросами невежливо, какой бы любопытной она ни была. Тогда он был с ней очень вежлив, и они вполне неплохо поладили — но она была не в восторге от того, как он провоцировал ее мужа, и не была уверена, какая часть его любезности по отношению к ней была искренней, а какая — лишь попыткой взбесить Хейдена. (— Скажи ему, что Шейн его бросает и попросил тебя передать это за него, — сказал тогда Хейден. — Тогда ты будешь менять подгузники, — строго ответила Джеки). Но пока Хейден и Шейн колдуют над грилем на заднем дворе, в гостиной остаются только она и Илья; Эмбер сидит у нее на коленях, а Артур с грохотом сталкивает машинки на полу. Близнецы играют в какую-то замудренную версию салочек во дворе, и ее мужу то и дело приходится с неохотой отходить от гриля, чтобы ловить их, когда они заявляют, что он водит. — Не думаю, что хоть один из них понимает, что делает, — признается она Илье. Он сидит на краю дивана и выглядит собранным, но немного отстраненным. — Девочки или твой муж? — язвит он, и она издает смешок. — Я имела в виду мальчиков. Он кивает. — Шейн один раз пожарил бургеры и теперь думает, что он бог гриля. Они обмениваются короткими улыбками, прежде чем она, как трусиха, прячет лицо за макушкой малышки. Это была ее идея — ей, наверное, стоит лучше стараться наладить контакт. — Ох, Эмбер, — говорит она, поудобнее перехватывая на коленях ерзающего ребенка. — Какая же ты стала тяжелая, малышка. С тех пор как девочка научилась ходить, она лезет абсолютно везде — но в итоге всегда возвращается на руки к Джеки. — Я могу подержать ее, если хочешь, — предлагает Илья, к ее огромному удивлению. Когда она смотрит на него, выражение его лица абсолютно искреннее, и он выглядит воодушевленным. — Хорошо, — говорит Джеки, заинтригованная таким поворотом событий. Она чувствует привычный укол тревоги, передавая кому-то своего ребенка, но успокаивает себя мыслью о том, что на кухне у нее есть ножи, если он вдруг попытается ее похитить или типа того. — Эмбер, милая, мы идем поздороваться с дядей Ильей! — Привет, — мягко говорит Илья, и Эмбер хлопает его по носу. Он начинает покачивать ее на своих огромных коленях, и она восторженно хихикает своим тоненьким голоском. — Вы только посмотрите! — восхищенно произносит Джеки. — Да у тебя талант. Спасибо. Мои ноги уже начали отваливаться. — Спасибо, — отвечает Илья, играя с крошечными ручками Эмбер, пока та подпрыгивает в меру своих скромных возможностей. На его лице сияет широченная улыбка. — Она идеальная. — Правда же? — соглашается Джеки. Наверное, в мире нет ничего лучше, чем когда кто-то другой осознает, насколько круты твои дети. Она вспоминает, как Илья сказал ей, что хотел бы познакомиться с ее детьми, когда они ужинали у Шейна, но она искренне приняла это за простую вежливость. Оказывается, он говорил всерьез. — Ты хорошая мама, — ни с того ни с сего выдает Илья. Джеки вздрагивает. — Спасибо, — удивленно отвечает она. Илья теперь раскачивает Эмбер взад-вперед. Его руки кажутся просто гигантскими по сравнению с ее крошечными ладошками. — Четверо детей — это много. То, что ты делаешь, впечатляет. Матери — это важно. Джеки внезапно вспоминает, словно на нее вылили ушат ледяной воды, в честь кого назван Фонд Ирины. И почему он вообще существует. Она смотрит на Илью, играющего с ее маленькой дочкой, и вдруг ей хочется расплакаться. — Спасибо, — повторяет она гораздо тише. — Для меня это много значит. Я... я очень люблю своих детей. Но иногда хочется иметь что-то только для себя. — Да? — спрашивает Илья, который теперь перебрался на пол к Артуру. Он с неподдельной серьезностью принимает игрушечную машинку, которую протягивает ему Артур, всё еще удерживая Эмбер одной рукой. Джеки решает, что он заслужил награду за то, что так добр к ее детям. И к ней самой. — Я сейчас вернусь, — говорит она и уходит в прачечную. — Держи, — говорит она по возвращении. — Пойдем со мной. Илья с неохотой оставляет свою банду детей на полу и следует за ней на кухню. Он опускает взгляд на коробку, лежащую на кухонном острове. — Шоколад? — Можно открыть тебе секрет? — спрашивает Джеки. — Конечно. — Я прячу шоколад в прачечной. Я люблю своих малышей и своего мужа, но это моя любимая вещь во всем мире, и я не хочу, чтобы они увидели его и съели, потому что он мой. Илья на секунду замолкает, а затем издает короткий смешок. Его карие глаза лукаво блестят, и она вдруг понимает, что именно видит в них Шейн. — Это хороший секрет. Спасибо, что рассказала. Это из твоего тайника? Она кивает. — Тогда для меня это большая честь. — Возьми шоколадку, — предлагает она. И он берет. — Очень вкусно, — говорит Илья, слегка округлив глаза. Джеки так и знала, что распознала в нем собрата-сладкоежку. — Это из «Огюста», — заговорщически сообщает она. — Такая кондитерская в центре. Если тебе понравился шоколад, ты просто обязан попробовать их выпечку. Буквально умереть можно. — Буду иметь в виду, — отвечает Илья. — Может, как-нибудь сходим вместе. — Я бы с удовольствием, — Джеки сияет, глядя на него. Она решает, что раз уж они так хорошо поладили (за что она мысленно дает себе «пять»), сейчас самое время осторожно прощупать почву для более глубокого вопроса. — Признаюсь, я не совсем поняла, когда Шейн сказал, что он... встречается с тобой, — произносит она. — Мне всё равно, поняла ты или нет, — прямолинейно отвечает Илья. — Наша любовь не похожа на вашу. — Он прикусывает щеку изнутри и добавляет с легким упреком: — А вот Шейна это сильно заботит. — Шейна вообще много чего заботит, — говорит Джеки с набитым шоколадом ртом. Снаружи он и Хейден ползают за девочками какой-то косолапой медвежьей походкой. Шейн настигает их с пугающей скоростью. — ...Извини, — говорит Илья секунду спустя. — Я не хотел огрызаться. — Он качает головой и одаривает ее подобием своей фирменной ухмылки. — Я просто голодный. Джеки пододвигает к нему почти пустую коробку. — Даже не бери в голову. Если бы ей каждый раз припоминали всё, что она наговорила на голодный желудок, у нее бы вообще друзей не осталось. К тому же она отлично поняла намек, что пора сбавить обороты. Он тепло улыбается ей, а затем с легкой тоской смотрит в сторону гостиной. — Это очень мило с твоей стороны, Джеки. Надеюсь, ты не против, если я пойду потусуюсь с твоими детьми. — Вовсе нет! — отвечает она. — Если честно, мне бы тоже стоило пойти проверить, как там дела у гриля. Я очень сомневаюсь, что они вообще понимают, что делают. Можем пойти на улицу все вместе. Так они и поступают, после того как она с грустью доедает последний кусочек шоколада и выбрасывает коробку в корзину для вторсырья. Она наблюдает, как Илья бегает и играет с ее потрясающими детьми, полностью игнорируя ее мужа. Хейден теперь возится с Эмбер — укачивает ее, напевая песню из «Моаны». — Он мне нравится, — говорит она Шейну, мягко отодвигая его в сторону, чтобы завладеть лопаткой для мяса. Руби и Джейд обе сидят верхом на Илье, который притворяется мертвым на траве, а Артур поглощен своими машинками на патио. — У него очень блестящие глаза. — Я рад, — отзывается Шейн, целуя ее в макушку. Он не протестует против смены руководства у гриля. — Я знаю, что Хейдену было тяжело. Это... для меня очень много значит, что ты стараешься. — Мы просто волнуемся, — говорит Джеки. — И мы любим тебя и хотим, чтобы ты был счастлив. Девочки визжат от восторга, когда Илья чудесным образом воскресает и снова бросается за ними в погоню. — Я счастлив, — тихо произносит Шейн. И это звучит абсолютно искренне. — Значит, счастлива и я, — улыбается она. А затем она показывает грилю, кто здесь босс, к восторгу трех бесполезно топчущихся рядом мужчин. Неделю спустя в их дверь звонят с сюрпризом. — Для Джеки Пайк, — монотонно произносит курьер. — Это я, — отвечает она, и ей в руки всучивают коробку. Она с легкой опаской открывает ее на кухне. Внутри оказывается еще одна коробка, более изящная, со знакомым до боли логотипом. «Огюст». Тебе в тайник. —И.Р., гласит записка. Она расплывается в улыбке и балует себя одним кусочком. А затем еще одним. На кухню забредает Хейден, замечает коробку в ее руках и бледнеет. — У нас что, День святого Валентина? — Малыш, сейчас ноябрь, — напоминает она ему. — Это просто подарок от Ильи. — Розанова? — переспрашивает Хейден, как будто есть какой-то другой. — Именно от него. Она видит вопрос на его лице еще до того, как он успевает его озвучить, и вздыхает. — Господи боже, Хейден. Он за мной не ухаживает. Я просто обмолвилась, как сильно люблю «Огюст», и он прислал мне эту коробку. Это очень внимательно с его стороны. Ее муж всё еще выглядит странно, словно пытаясь произвести сложные вычисления в уме. — Розанов не бывает внимательным. — Удивительно, правда? — говорит она, выбирая еще одну конфету. Соленая карамель — идеально. — Но да, он такой. — Ну, выглядят они и правда аппетитно, — тянет Хейден. Она знает все его уловки и не поведется на этот щенячий взгляд. Какими бы невероятно зелеными ни были его глаза. — Ну уж нет, — заявляет она, убирая коробку подальше. — Даже не думай, умник. Они только для меня.

V. Юна Переход от ненависти к Илье Розанову и уверенности в том, что он совершенно не ровня ее сыну, к покупке его джерси и наблюдению за тем, как он заставляет упомянутого сына краснеть за обеденным столом, оказался не таким уж сложным, как могла бы подумать Юна. На самом деле, она обожает Илью. Искренне. Они с Шейном встречаются уже больше года, и с момента их первой (хоть и неловкой) встречи ее первоначальные сомнения быстро развеялись как дым. Она находит его очаровательным — он всегда готов помочь, и его сарказм звучит так, словно вы вместе смеетесь над одной и той же понятной только вам шуткой. Он определенно умеет вытягивать Шейна из лабиринта его собственных мыслей, что само по себе впечатляет так, как мало кто способен оценить. И, конечно же, ей нравится, что он бросает Шейну вызов, и что сам Шейн признает: рядом с Розановым он играет лучше. В любом случае, тот разговор с Шейном, когда они только начали встречаться, уже успел развеять ее опасения о том, что Илья может его отвлекать. — Лишь бы он делал тебя счастливым, — сказала она тогда. — И не мешал твоей игре. — Он делает ее лучше, — вмешался Шейн. Она никогда не видела, чтобы Шейн отступал от того, чего действительно хотел; и когда он произнес это, упрямо вздернув подбородок, ему невозможно было не поверить. — Хорошо, милый, — ответила Юна. На этом вопрос был закрыт. Больше всего на свете ей стыдно за то, что она сама обо всем не догадалась. За то, что она не стала для Шейна тем человеком, к которому он мог бы прийти со своими запутанными чувствами. Дэвид, да благословит его Господь, пробирается сквозь эмоции с той же неуклюжестью, которую, судя по всему, унаследовал и Шейн, так что ответственность за навигацию их семьи в сердечных делах всегда лежала на ней. По крайней мере, она так думала. И что самое неловкое: Шейн — никудышный лжец. На самом деле, единственный человек, которого он успешно водил за нос, — это он сам. Ну и, возможно, его друг Хейден Пайк, который, конечно, отличный левый крайний с прекрасной статистикой передач, но при этом весьма недалек. Но всё это больше не имеет значения. С тех пор как Илья подписал контракт с Оттавой — что было просто фантастикой с точки зрения возможности видеться чаще, но полным разочарованием с точки зрения просмотра хорошего хоккея, — он стал регулярно бывать у них в гостях. Как, например, сегодня вечером. После быстрого ужина спагетти с тефтелями, которые Дэвид и Илья смели подчистую, Юна оставляет их наедине с пазлом и принимается за посуду. На кухне она замирает, ее внимание привлекает их холодильник. На нем, рядом с множеством одиночных фотографий Шейна и открытками от друзей, висит фотография Шейна и ее матери, сделанная много лет назад. Когда ее родители только иммигрировали в Монреаль, мама поначалу готовила ей для школьных обедов исключительно блюда японской кухни. Она неохотно прекратила это делать лишь тогда, когда Юна пришла домой в слезах и умоляла давать ей с собой «нормальную» еду — потому что именно это ели все остальные. После этого она съела очень много спагетти. Юна всегда была папиной дочкой — они с матерью часто до хрипоты ругались о том, кем та хотела видеть Юну, и о том, как Юна понимала, что никогда не сможет соответствовать этим невыполнимым стандартам. Мать была так рада, когда у Юны родился мальчик. Но мать любила ее; в этом Юна уверена абсолютно. К своему ужасу, она понимает, что шмыгает носом, и проводит пальцем по лицу женщины, которая ее вырастила. Ей интересно, что бы та подумала о том, что Шейн выходит замуж за мужчину. Ей интересно, было бы ли ей до этого дело. — Юна, — раздается за спиной голос с акцентом, и она резко оборачивается, замечая неуверенно застывшего Илью. — Вы в порядке? — О боже, — выдыхает она, поспешно смахивая слезу. Как неловко. — Я в порядке. Просто... задумалась. Взгляд Ильи перемещается на холодильник. — Ваша мать? — спрашивает он, кивая на фотографию, где она снята вместе с Шейном. — Да. — Она очень красивая. Юна грустно улыбается. — Да. Она была красивой. Илья не упускает из виду это прошедшее время. Его язык тела меняется, и он делает шаг назад. — Простите, что вторгся. Я шел помочь с посудой, но могу оставить вас одну. — Нет-нет, — протестует она. Будь прокляты эти слезы. — Останься, дорогой. Я просто скучаю по ней, вот и всё. — Я понимаю, — говорит он, подходя ближе, чтобы помыть свою тарелку. — Иногда это тяжело. История Ильи, и сама причина, по которой вообще существует Фонд Ирины, каждый раз разбивает ей сердце, когда она об этом думает. Конечно, он понимает. — Да, — говорит она, кладя руку ему на плечо. — Это так. Даже спустя столько времени. Он смотрит на нее оценивающе, и она тяжело выдыхает. — Не знаю, что на меня нашло. Может, всё дело в спагетти. Просто вспомнились те обеды, которые она мне собирала, и то, как мало я это тогда ценила. Илья лишь слегка склоняет голову, и Юна воспринимает это как приглашение продолжить. — Мне еще столько всего нужно было ей сказать. Она много в чем ошибалась, но много чего делала и правильно. Я не была к этому готова. — Я всё время разговариваю со своей матерью, — говорит Илья, перебирая пальцами цепочку с крестиком на груди. — Может, вам тоже стоит попробовать. Вдруг станет легче. — Это хорошая мысль, — отвечает она, снова глядя на фотографию. — Ты отличный слушатель. Она удивляется этому факту помимо своей воли, и тут же злится на себя за это удивление. Он склоняет голову. — Спасибо. Она убирает руку с его плеча; большую часть разговора ей пришлось простоять на цыпочках. Он и правда возвышается над ней как башня. — Это прекрасное качество. Говорит о хорошем характере. Шейну повезло с тобой; ему бы и самому не мешало научиться лучше слушать. Илья издает короткий смешок. — Я люблю Шейна, — говорит он, — но если разговор заходит не о хоккее, иногда бывает трудновато завладеть его вниманием. Юна борется с автоматическим желанием броситься на защиту сына и судорожно ищет, что бы такого сказать. — Он очень напряженный, — вот на чем она в итоге останавливается. Еще бы ему таким не быть; он ее, блядь, сын. Губы Розанова дергаются в ответ на это явное преуменьшение. Она не знает, как правильно это сформулировать: он напряженный, но всё равно кажется, что он постоянно сдерживает себя. Как-то Илье удается помогать ему высвобождать это напряжение; как-то он умеет направлять его в нужное русло. В конце концов она ничего не добавляет, довольствуясь тем, что позволяет этой мысли повиснуть в воздухе, оседая пылью у их ног. Она не из тех женщин, что склонны всё усложнять и навязывать свое мнение. — Это мне повезло, — произносит в итоге Илья. — Надеюсь, что я всегда того стою. — Конечно же, стоишь, — говорит Юна, пугая саму себя той силой, с которой звучит ее голос. Этот удивительно чуткий, всё понимающий мужчина. Илья сосредотачивает всё внимание на кастрюле, которую он медленно отмывает. — Я знаю, что вы, наверное, хотели, чтобы он сошелся с каким-нибудь славным парнем. Из Монреаля, или из Оттавы, или просто не оттуда, откуда я. Где-то на задворках сознания она вспоминает, как много лет назад Дэвид вел похожий разговор с ее собственными родителями. — Шейн может быть достаточно славным за вас двоих, — твердо заявляет она, и Илья одаривает ее своей фирменной кривой ухмылкой. Он и правда невероятно красив, и так чертовски хорош в хоккее. Она гордится Шейном за то, что у него такой красивый и талантливый парень. — К тому же, теперь у меня есть целых два сына, которыми я могу хвастаться. Он отводит взгляд на долгую секунду. — Спасибо, — хрипло произносит он. — Я постараюсь быть хорошим сыном. — Ты уже хороший, — говорит она ему. Как же ей повезло — любить хоккей так сильно, как она его любит, и при этом быть объектом внимания двух лучших игроков в мире. Шейн и Илья. Ее милые мальчики. ...Начиная с их года новичков. Она до сих пор не может в это поверить.