Кариес

      Хрр-пщщ, хрр-пщщ. Никому ещё в Зоне так хорошо не спалось. Листочки за окном шебуршат, по-родному винтовка клацает — ничто колыбельную в привычную какофонию не превращает.       Ничего, кроме мычания прямо под ухом. Ладно один раз: всё затихает, ты засыпаешь обратно. Видишь не оружие и людей в форме, а зелёную траву у дома.       Но потом снова «м-м-м». И снова! И каждые пять минут. — А давайте Атеиста учёным сдадим, — промямлил наёмник, не поднимая головы с рюкзака. — У него, походу, мутации начались. В чернобыльскую корову превращается.       Тот фыркнул, на что едва не словил лицом консервную банку. Ну болит зуб, что тут скажешь? — Сходи к Садисту. Может, придумает чего. Таскаться с твоим нытьём правда не охота, — почти приказал командир.       Наёмник поплёлся на выход, шаркая ногами и массируя щёку. Сзади оживились, ударил топот тяжёлых берцев и — ай! По спине прилетел хлопок сильнее, чем дружеский. «Тебя ещё не хватало», — буркнул он Молчуну, что увязался следом, но прогнать не осилил.       Дуэт этих баранов никак одних отпускать нельзя. Оружие у каждого заряжено. Дырявая, что до этого чистила винтовку, мигнула командиру, будто отпрашиваясь. Назревает что-то занятное, а сидеть на попе ровно — та ещё задачка!       Атеист пялился в окно, старательно делая вид, что следит за бродячим снорком. Перекатывался с пяток на носки, скукожившись прямо перед дверями госпиталя. Даже водки умудрился хлебнуть, дожидаясь, когда врач освободится.       Гонять зомбаков с дробашом наперевес — пожалуйста, вправлять суставы — легко. Однако стоило делу дойти до зубов... — Волнуешься?       Из-за спины выплыло лицо Молчуна с глумливой усмешкой. Будь у Атеиста с реакцией получше, заехал бы по морде локтем не думая. А так успел лишь отскочить. — Очереди жду, — огрызнулся, а у самого кулаки в такт сердцу сжимаются.       Вот же! Узнает, блоха кудрявая, — мёртвого издёвками достанет.       Но он же не трус! Атеист приосанился, плечами повёл так, что чуть Молчуна не пришиб. Уж тяжкая задачка: зайти, посветить давно стёртыми пломбами да выйти. Иначе придётся до конца жизни клеймёным таскаться.       Атеист подкрался к залу, еле переставляя ноги, как на эшафот. Зато состроил на каменном лице рожу решительную и непоколебимую. Вдо-ох-выдох.       Не без пинка под зад — надрать бы его Молчуну — наёмник ввалился в кабинет Садиста.       Дырявая тиснулась у двери как могла. Безуспешно пыталась читать по губам. Беседа перебивалась шмыганьем, колебалась за ветром. Слышны только утешающий баритон врача да жалобное мычание Атеиста.       Чтобы хоть каплю скрасить будни пациента, доктор предлагает наёмнику яркий пакетик. «Больше ничем помочь не могу! Я хирург, не стоматолог», — с лёгкой улыбкой извинения Садист разводит руками.       На выходе поникшего, точно школьника с двойкой, Атеиста встретили уже не удары, а подбадривающие хлопки по плечу. То Дырявая отпихнула Молчуна от греха подальше. «Зато руки-ноги целы, а зуб не страшно... Ну, от осложнений можно умереть, но ты не переживай», — за периметром психологи бы завопили: «Да как так можно!» А в реалиях Зоны любая поддержка на вес золота.       У наёмника словно батарейка села: обычно шумный, что уши закладывает, сейчас он даже отвечать напарникам не стал. Лицо его, бывшее румяным персиком, побледнело. Атеист пожмякал в руках хрустящий пакетик и поплёлся по коридору, обронив тихое: «Разведу хоть обезбола».       Остались Дырявая с Молчуном затылки почёсывать.       Наёмница на пальцы накручивает волосы, как себя по мелочам постоянно. Впечатлённая, она застыла и катает язык за щеками: зубы проверяет. Вдруг непруха и к ней подобралась, мало ли.       Парниша рядом притих подозрительно. Обычно это значит, либо задумался: «Да что ж я творю!», для сталкера в Зоне априори невозможное, либо... По его лицу поползла кривая ухмылочка. Увидишь такую — сразу появляются дела, беременные кошки и пустые обоймы. Хоть в самое сердце не базу «Долга», лишь бы не стать для Молчуна свободными ушами. Фантазия у него богатая. — Я придумал, что делать.       Он наклонился к Дырявой и обдал тёплым шёпотом ухо. Бормотал, спешил и запинался, будто на бегу до последнего поезда.       Наёмница щурилась, пытаясь ухватить мысль за хвост. Она, наивная чукотская девочка, понадеялась, что в светлую голову приятеля в этот раз пришла хорошая идея. Ха!       С каждым словом глаза Дырявой всё шире, а челюсть всё ниже. Того и гляди, с пола поднимать будет. Подобно аллергии, зудит жгучее желание перебить и выпалить твёрдое «Стоп!», но после подобного наёмница в состоянии лишь обернуться: дай Бог никто не услышал.       Молчун вскинул голову и тряхнул чёлкой. Он вздрагивал, точно битый током, лишь бы не взорваться хохотом.       Дырявая смахнула пот со лба. Ни мускулом не дрогнет, остолбенелая. Скорее из вежливости, наёмница блеснула кривенькой рядовой улыбочкой, после помялась и неловко так: — Окей... Наверное. Вряд ли кто-то до нас, ну, проверял. Может, попробуем сначала по-человечески? Плоскогубцами. — Какая ты скучная, — отрезал парень. Одно ясно — за Атеиста всё давно решено, как бы тот ни сопротивлялся.       А он, фон-барон, развалился на койке с жестяной кружкой в руке. Расслабился. Но не тут-то было: словно из-под земли выросли напарники, загородив собой свет. Нависли хищниками и только зрачки сверкают. — Вы эт чё? — отползать уже некуда, спина упёрлась в бетонную стенку. Сколько по ней ни стучи, та, что даже выбросы переживает, не сдвинется с места. Атеист сглотнул, чувствуя, как «весело» пройдут следующие пара часов.       Дырявая как могла сглаживала углы колючей речи Молчуна. Хоть бы не рассорились парни снова, хоть бы Атеиста раньше времени не напугать. Довели в конце концов до сути: зуб рвать надо. Единственный рабочий метод в Зоне.       Тот пожал плечами. Баба с возу — кобыле легче.       Затейники переглянулись, и взгляда оказалось достаточно для принятия решения. Вперёд!       В навечно застывшем календаре давно пора вырвать злосчастный апрель. Солнце пробивает облачную завесу лучами, что пекут приятнее их бета и гамма собратьев. Не слепит, и на том спасибо, а рукава мы подкосим. Спрятаться под деревом, словно под зонтом, тоже вариант. Сурьма сейчас только в листве и путался бы.       Ну и любители каркать — главный атрибут. Почти талисман. Вон, вороны кружат над сворой слепых псов. Точнее, над их добычей. Парят под солнцем, непринуждённые, а потом — хоба! Одна пикирует прямо к мясу, другие — отгоняют собак громадными клювами. √Слепыши их шугаются, будто именно вороны им глаза повыклевали. А потом как подскочит самый смелый, как рявкнет! И вот уже птицы разлетаются кто куда. Такие догонялки.       Весело нынче в Мёртвом городе.       Тройка наёмников след в след шла за вождём Молчуном. Петляли меж домов. Обвивали кварталы, подобно крыскам в лабиринте, где каждый поворот не отличается от предыдущих. Любой двор здесь — один из тысяч по всему постсовку. Железные зверушки, которые напоминают самих себя лишь силуэтами: ржавчина вместо шерсти, дыры от пуль вместо глаз. Дети разбивали о них лбы и коленки. Рядом — сгнившие скамеечки, запах сырости из которых уже не выветрится. И всё закупорено обвалившимися «сталинками» вокруг. — Ну и чё мы припёрлись сюда? — Атеист вскинул бровь.       Молчун подхватил его под локоть, вроде школьной подружки, и поволок вглубь двора. Наёмник балакал нечто неразборчивое без остановки, заговаривал зубы бедолаге. Пара шагов — та-дам! — гвоздь нашей программы прямо под ногами.       Остановились все трое и щурятся, хотя и глядеть нечего. «Где-то в траве?» — с ноткой раздражения спросил Атеист. Он наклонялся всё ниже, всматривался… А после отпрыгнул, чуть не снеся Дырявую с ног, когда перед носом по воздуху поплыла рябь.       Мат резанул по слуху и отправился гулять эхом по городу. Глядишь, откликнется в сердцах зомби и вернёт в сознание.       Во дворе, где ни намёка на сквознячок, поднялись листья. Кружились в вальсе, снижались, вновь подлетали. «Воронка», не иначе.       Атеист хохотнул, однако вместо улыбки по лицу пополз оскал, обнажающий почти звериные клыки. Наёмник судорожно закивал головой, а через миг — всё. Похожий на свежую жертву контролёра, — внезапно растерявший эмоции — он выпрямился, развернулся кругом, точно на плацу, и поспешил назад из двора.       Дырявая всплеснула руками, мол, «помогла, чем смогла», и поплелась следом. Молчун, встать прозвищу, не комментировал. Он дал слабину, позволив спирали взять его под гипноз. Отчеканил, не отводя глаз: — Да ладно вам. Этой аномалии от силы два дня. Ты, идиота кусок, она тебя даже с места не сдвинет. А вот зуб — вполне.       Атеист застыл. Вытянулся. На лбу выступила вена. Дырявая отшатнулась подальше, на случай, если фитилёк его терпения догорит и взорвёт всё к чертям. Наёмник развернулся, и через пару секунд уже навис над Молчуном. — Ты просто хочешь меня угробить, я знаю, — голос дрожал, едва не надрывался. Атеист то бледнел, то краснел, будто наливался кипятком, но кулаками не тряс. — Я хочу помочь. — Давайте тогда сначала говорливому что-нибудь оторвём таким способом. Можно и не зуб. Проверим.       Стоило лишь потушить пожар подколкой, а то бы правда голова взорвалась, как Молчун подлил бензину на тлеющие угли: — Зассал? — Я? — Атеист навалился грудями, широченный, как дуб, на тонкого, точно осинка, напарника. — Да на раз-два.       Ни один не делает лучше! Дырявая скрестила на груди руки. Наблюдает со стороны, будто воспитательница за особо задиристыми ребятами. Тех хотя бы разнять — за шкирку, и делов, а этим попробуй слово скажи: «Мужики разговаривают, ты-то куда лезешь? Баба на корабле — к несчастью!» Тогда лаяться начинали все трое. Примирялись кулаками.       Дырявая присвистнула и отвернулась. Как бы самой себе пропела: «Сурьма-а узна-ает — ше-еи посворачивае-ет». Ссора затихла. Наёмница ощутила затылком два взгляда, нагоняющие мурашек по спине. Оно-то сработало, только в её ли пользу… По крайней мере, шутник и жертва всех его неудачных каламбуров разошлись.       Атеист бросился к «воронке» шагами, от которых земля трясётся, как под великаном. Надо ж всем вокруг доказать и смелость, и отвагу, и слабо... Да чего вы копошитесь?!       Молчун, похожий на безумного учёного со своей растрёпанной шевелюрой, и Дырявая, точно его верная ассистентка, колдуют нечто. Сгорбились и в руках перебирают. √Подопытный подобрался ближе, посмотреть, какие ужасы его ждут. Между пальцев блеснуло белое, едва заметное, словно паутина. Нить. Фуф, всего-то дедовский метод.       Узелок крепко засел под десной. Другой конец нити надёжно — чуть не порвали — привязали к опавшей ветке. «Может, к патрону удобнее?» — «Рванёт же», — не уверена наёмница. А Молчун и не случайно предложил… Только Атеист переминается с ноги на ногу, останавливаясь то на аномалии, то на сморщенных лицах приятелей.       Палку отдали подопытному. Мол, «кинешь по сигналу в воронку» и произойдёт чудо. Может, не вполне чудесное, зато живы останемся.       Молчун пристроился сзади и обхватил Атеиста за талию. Дырявая усмехнулась одними уголками губ, представляя, как бы они взорвались, пошути сейчас наёмница. Но смеётся тот, кто смеётся последний. А она последняя только в этом, хотелось бы верить, паровозике, а не человеческой многоножке. Не столько для страховки, сколько для душевного спокойствия.       «Помолишься, Атеист?» — и прилетает Молчуну предупреждающий под рёбра. Не знаю, кто тебя, родненького, таким обозвал, а я б и ему прописал в зубы.       Дыхание у всех слегка сбитое. Стук сердца вторит пульсирующей аномалии, и кажется, что именно она задаёт темп. Ладони вспотели, уже скользят по нейлоновой разгрузке. Тянуть некуда.       «Ну!» — сигнал отскакивает от стен домов эхом. Как кость собаке, палка летит в «воронку».       Наёмников начинает покачивать, точно на корабле в шторм. Аномалия притягивает магнитом к себе, отталкивает, заставляя органы внутри подкатывать к горлу.       Вот Атеиста засасывает вперёд. Лицо близится к самому ядру «воронки». Он размахивает руками, будто безнадёжно старается улететь, экает и акает во всё горло. Ребята тащат его обратно, кряхтят, да бесполезно. Тоненькая нить становится канатом, и в перетягивании его у «воронки» очевидное преимущество.       Дырявая высовывается из-за плеча Молчуна и хоть краешком глаза пытается уловить, что ж там происходит. Вихрь спокоен, подобно буддийскому монаху. А в нём по мнимой орбите парит сучок. Вроде планеты, что уже миллионы лет не меняет пути. Кружится, кружится, кружится...       А потом лоб наёмницы наливается тупой болью, когда та стукается им о спину Молчуна. После её отбрасывает в сторону, и колокола разражаются звоном в ушах. Всё кругом идёт, как в той «воронке». Во дела! Она с горем пополам усаживается, потирает ушибленную голову. В тишине только вопль Молчуна — «Встань уже!» — доносится из-под Атеиста.       Зуб же сверкнул в небе, точно падающая звезда, и был таков.       Затейники беззубого наёмника поднимают за обе руки. Ну не контузило же тебя, харэ драму строить! А тот как повернётся: щека опухла, даже вздулась, будто во рту целое яблоко. √Дырявая смотреть постыдилась, зато Молчун гордо пялится на бедолагу. Тот только жмурится да кровь сплёвывает. «Ну, помогло?» — они ждут, словно Атеист фокусник, и сейчас обе его челюсти станут золотыми как минимум. Хотя внешне и без того ясно.       Как никогда сильно захотелось беззубому выстрелить прямо взглядом. Несносный! Спас свою шкуру только потому, что в киборгов в Зоне ещё не превращают.       Атеист без особого желания оттянул губу к щеке, а там — дырка. — Повежло вам, щто говоричь больно. Обмачерил бы, — он придерживал челюсть, будто та отваливается. По ощущениям именно так.       Разве что зелёные разбежались бы в ужасе от подобной угрозы. Приятели, повидавшие в Зоне, лишь хихикнули в ладонь. Слово — не воробей, однако его ловить всяко легче, чем пулю. — Да ладно, помогло же. Заткни дырку языком, мужик. — Как бы твою дырку кто не жаткнул. — Это ты щас... Ты щас?!       Каюсь, поспешила. Этих бездарей вообще в социум пускать нельзя. Дырявая сгорбилась и потёрла переносицу, мысленно отрекаясь от грызущихся. «Я не с ними!», — рвёт глотку внутренний голос.       Тут со стороны улицы режет воздух, точно лезвие, свист. Вороны всполошились и бросили клевать добычу, разлетелись кто куда.       Наёмница тоже по струнке вытянулась, пальцы уже в кобуру запустила, но сквозь тень листвы пробились знакомые лица. Бредут Сурьма и Гнойный. Командир твёрдо и коротко окликнул хулиганов. О, чудо! Затихли обзывательства и до смешного абсурдные угрозы.       Дырявая просияла улыбкой, подозвала идущих жестом. Обернулась к Атеисту с Молчуном — те треплют друг другу головы и хлопают по плечам. Грудь приятно сжимает смешок, подобно объятиям, и наёмница даже не пытается его сдержать. Только жмурится, как кошка, под животворящим летним солнцем.       Наконец-то Ика чувствует — она дома!