Frozen breath.

– Ты как ребенок, ей-богу. Ризли даже не открыл глаза. Голос Аль-Хайтама он научился распознавать в любом шумовом диапазоне – от грохота переполненной арены до вот этого, специально пониженного, чтобы бесить еще сильнее. – Я сплю. – Ты пялишься в спинку кресла перед собой уже сорок минут. Если это твой способ медитировать перед игрой – у меня плохие новости. Ризли все-таки разлепил веки и покосился влево. Аль-Хайтам сидел как всегда – прямая спина, сложенные на коленях руки, на лице выражение легкой брезгливости, будто ему платят за каждый час, проведенный в обществе идиотов, и аванс уже давно закончился. – Отвали. – Красноречиво. Самолет мерно гудел где-то под крылом. За иллюминатором была сплошная облачная вата, и Ризли ненавидел ее примерно так же сильно, как длинные перелеты, как дурацкую еду в пластиковых коробках и как необходимость торчать в этом кресле еще часа три, пока они не долетят до гребаного Токио. Команда развалилась кто где. Впереди, в бизнес-классе (спасибо спонсорам, чтоб им пусто было, что не чартер, но хотя бы так), Кэйа уже успел уболтать стюардессу на третью порцию виски и теперь травил байки Сетосу, который слушал с круглыми глазами новичка, впитывающего каждое слово старших. Аято в соседнем ряду читал какую-то книгу – естественно, в бумажном переплете, естественно, на японском, потому что он готовился к поездке так, будто его ждал не хоккейный матч, а прием у императора. Сайно сидел сзади и, кажется, спал с открытыми глазами – Ризли никогда не мог понять, спит он или просто пугает окружающих этим своим немигающим взглядом. – Могли бы и чартер взять, – буркнул Ризли просто чтобы что-то сказать. Аль-Хайтам даже бровью не повел: – Могли. Но тогда спонсоры не оплатили бы половину. Ты хочешь платить из своего кармана за то, чтобы твои же игроки нажрались в хлам за три часа до игры? – Мы через сутки играем. – Для Кэйи нет разницы – за сутки или за час. Ризли хмыкнул. Спорить было бесполезно, и они оба это знали. Хайтам всегда был тем самым тормозом, который не давал разогнаться до ста километров в час на встречной полосе. Раздражало? Постоянно. Но где-то глубоко внутри, в тех слоях сознания, которые Ризли никогда не признавал вслух, он понимал: без этого тормоза они бы уже сто раз влетели в стену. – Состав посмотрел? – Хайтам протянул планшет, даже не спрашивая, надо или нет. Ризли взял, пробежался глазами по списку. Японцы, пара европейских команд, американцы. Обычная ротация, обычные лица. Он знал почти всех этих уродов по прошлым сезонам, знал, кто как дышит, кто бьет исподтишка, кто лезет в драку, а кто отползает в сторону при первой возможности. Пролистнул дальше. Судьи. – Хоть кого-то из наших? – Трое американцев, двое канадцев, один француз, – отчеканил Хайтам, будто держал в голове все досье. – Местная бригада на подхвате. Ризли скользнул взглядом по фамилиям. Джонсон, Миллер, Леруа, Танака... и еще один. Нёвиллет. Имя показалось смутно знакомым, но фотография в профиль – светлые, почти белые волосы, дурацкие синие пряди, темный пиджак вместо формы, и почему-то сразу подумалось: какого хрена этот неформал вообще забыл в списке судей? Может, у них там дресс-код отменили? Или это местная фишка – пускать на лед кого попало? Ризли хмыкнул и вернул планшет: – Как этого чудика вообще пустили на поле? У него в ушах, кажется, весь ювелирный магазин. Аль-Хайтам глянул на экран, чуть нахмурился – настолько, насколько вообще мог хмуриться человек с вечно каменным лицом: – Работает в НХЛ третий год. Хорошие рекомендации. Беспристрастный, принципиальный. Штрафует звезд так же охотно, как новичков. – Ну да, – Ризли откинулся обратно в кресло. – Прямо твой двойник. – Если бы, – в голосе Хайтама мелькнуло что-то похожее на усмешку. – Он еще и двигается хорошо. На коньках – зверь. – Откуда знаешь? – Смотрел записи. Ризли закатил глаза. Конечно, смотрел. Хайтам смотрел записи всего: игр, тренировок, даже предматчевых разминок соперников. У него в голове был жесткий диск, который никогда не переполнялся. – Лишь бы не лез, куда не просят, – буркнул Ризли и закрыл глаза. Хайтам ничего не ответил. Где-то впереди Кэйя заржал над собственной шуткой, Сетос подхватил нервным смехом, стюардесса прошла мимо с тележкой, пахло кофе и пластиковой едой. Ризли провалился в дремоту – не сон, а так, полусознание, в котором мысли плавали жирными пятнами на поверхности черной воды.

***

Они приземлились вечером по местному. Токио встретил влажным воздухом, который лип к коже, как вторая кожа, бесконечными огнями за окнами автобуса и тишиной отеля, где на ресепшене им выдали ключи с поклонами и улыбками, от которых у Ризли свело скулы. Номер был нормальный. Кровать, телевизор, мини-бар. Хайтам, как обычно, поселился рядом – потому что «так удобнее», хотя на самом деле просто не доверял капитану ночевать в одиночестве за сутки до игры. Ризли упал на кровать, уставился в потолок и поймал себя на дурацкой мысли: интересно, этот судья с пирсингом уже здесь? И сам же оборвал: плевать. Совершенно. Какая разница, кто там будет свистеть, если играть надо так, чтобы свистеть было некогда.

***

День игры наступил слишком быстро. Раздевалка гудела привычным предматчевым ульем. Кто-то наматывал липучки на клюшки, кто-то перекрикивался через скамейку, Сайно сидел в углу с видом человека, который собирается не на лед, а на казнь. Ризли натягивал свитер, когда дверь распахнулась и вошел тренер. Маккензи. Легенда. В прошлом – лучший центральный нападающий, каких видел этот гребанный спорт, в настоящем – мужик с седыми висками, вечной жвачкой во рту и взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь лед, если ты сделал что-то не так. Он прошелся по раздевалке, оглядел каждого, задержался взглядом на Ризли, хмыкнул и выдал: – Ну что, девочки, выспались? Кто-то хмыкнул, кто-то заржал. Ризли только закатил глаза. – Сегодня играем с «Лисицами». Знаете их? Конечно, знаете. Тупые, как пробки, но быстрые. Будут лезть под кожу. Будут провоцировать. Ваша задача – не вестись. — Он посмотрел прямо на Ризли. – Капитан, ты меня слышишь? – Слышу, – буркнул Ризли. – Повтори. – Не вестись. – И? – Играть в свою игру. Маккензи удовлетворенно кивнул, поправил жвачку языком и вышел, даже не попрощавшись. Его стиль – никогда не прощаться, чтобы не сглазить. – Опять он на тебя наезжает, – Кэйа подсел рядом, уже в полной экипировке, с хитрым прищуром. – Прямо как на любимого сыночка. – Заткнись. – Молчу-молчу. Только скажу: сегодня судья тот самый, с фотки. Ну, который с пирсингом. Помнишь, ты в самолете удивился? Ризли дернул плечом: – И что? – Да ничего. Просто... он вроде строгий, говорят. – Все судьи строгие, Кэйа. Это их работа. – Ну да, ну да. Кэйя отошел, оставив после себя ощущение легкого беспокойства, которое Ризли тут же задавил. Никаких судей. Только игра. Только шайба. Только победа.

***

Первый период прошел ровно. Без особых всплесков, но и без провалов. «Лисицы» лезли, как и обещал тренер, цеплялись к каждому движению, провоцировали, падали при любом касании, но судьи в целом смотрели на это сквозь пальцы. Кроме одного. Тот самый, с белыми волосами и синими прядями, мелькал на льду как чертова молния. Ризли замечал его краем глаза несколько раз – когда тот проезжал мимо, когда останавливал игру, когда поднимал руку для вбрасывания. Двигался он действительно хорошо. Слишком хорошо для судьи. Плавно, точно, будто сам отыграл в хоккей полжизни. И лицо – спокойное до бешенства. Ни улыбки, ни злости, ни даже простого человеческого раздражения. Маска. Во втором периоде напряжение наросло. «Лисицы» прижали к борту, Ризли отбивался, чувствуя, как закипает кровь от их постоянных тычков клюшками и бортовых толчков, на которые судьи упорно не реагировали. И тут случилось это. Шайба вылетела за борт. Ризли даже не понял, как. Просто борьба, просто давление, просто рефлекторное движение, чтобы скинуть груз – и шайба ушла в аут. Такое бывает. Такое бывает сто раз за игру, и обычно судьи даже не морщатся. Свисток. Ризли обернулся. Тот самый судья – Нёвиллет, всплыло в памяти имя – уже поднимал руку. Жест задержки игры. Две минуты. – Ты серьезно? – вырвалось раньше, чем Ризли успел подумать. Он подъехал ближе. Коньки резанули лед, брызги полетели в сторону судьи. Тот даже не моргнул. – Две минуты. Задержка игры. На скамейку штрафников. Голос ровный. Без эмоций. Без сомнений. Ризли смотрел на него и видел только эту бесстрастную маску, эти очки (откуда они вообще взялись? минуту назад не было), этот дурацкий пирсинг в брови, который сейчас казался личным оскорблением. – Ты охренел? – Ризли ткнул клюшкой в лед. – Я от соперника отбивался! Куда мне пас отдавать, когда он мне в спину дышит? Судья повернул голову. Посмотрел прямо в глаза. И в этом взгляде не было ничего – ни злости, ни раздражения, ни даже скуки. – Еще одно слово, и я дам вам второй штраф за оскорбление судьи. Ризли замер. Внутри что-то щелкнуло. Не обида, не злость даже – чистое, концентрированное «ты сейчас это серьезно?». Он капитан. Он номер один. Он тащит команду на себе через эти гребаные матчи, через перелеты, через недосып и боль в суставах, а тут какой-то клоун в полосатой форме снимает половину балла за технический момент, на который всем плевать? – Ты охуел? – вылетело само. Судья слегка приподнял брови. Ризли шагнул вперед. Клюшка дернулась в руке. Он не собирался бить – нет, он вообще не дрался с судьями никогда, это было ниже его достоинства – но тело среагировало быстрее головы. Шаг, еще шаг, расстояние сократилось до опасного. Судья не отшатнулся. Просто стоял и смотрел. Спокойно. Пусто. С этим своим дурацким выражением на лице, от которого хотелось разбить кулак обо что-нибудь твердое. – Попробуйте, – сказал он тихо. Так тихо, что Ризли услышал только потому, что вокруг на мгновение стало тихо. – Я не шучу. Ризли дернулся вперед. И тут же налетели свои. – Кап, твою мать! – голос Хайтама врезался в сознание ледяным душем. Руки вцепились в свитер, потянули назад. – Ты чего творишь? – Да он... – Заткнись. Просто заткнись и поехали. Кэйа подлетел с другой стороны, встал между Ризли и судьей, закрывая обзор, заулыбался своей хитрой улыбкой, что-то говоря судье – примирительное, наверное, отвлекающее. Аято уже вел Ризли к скамейке, Сетос маячил сзади, Сайно смотрел со льда с высоты своих ворот с выражением «я вообще ничего не понимаю, но мне уже стыдно». Ризли позволил увести себя. Потому что выбора не было. Потому что удаление до конца матча сейчас – это смерть для команды. Потому что Хайтам прав, Хайтам всегда прав, и от этого хотелось выть. Он сел на скамейку штрафников, стиснул клюшку так, что побелели костяшки, и смотрел на лед, не видя ничего, кроме своего отражения в зеркальной глади. Судья проехал мимо через минуту. Даже не посмотрел в его сторону.

***

Игра продолжилась. И, как назло, они выиграли. Третий период Ризли отыграл как в тумане – злость переплавилась в адреналин, адреналин – в скорость, скорость – в две голевые передачи и одну шайбу, залетевшую в ворота «Лисиц» на последней минуте. Финальная сирена взвыла победным воем, трибуны взорвались, команда налетела друг на друга кучей-малой. Ризли улыбался. Обнимал пацанов. Хлопал по спинам. Но внутри сидело что-то липкое и неприятное, как заноза, которую никак не вытащить. В раздевалке было шумно. Кэйя орал, размахивая бутылкой воды, Сетос светился как новогодняя елка, Аято улыбался своей аристократичной улыбкой, даже Сайно позволил себе что-то похожее на расслабленность. Вошел Маккензи, оглядел это столпотворение и выдал: – Ну, сегодня хоть не позорились. Могли бы и в первом периоде решить все, но для галошки сойдет. Ризли фыркнул. Тренер подошел ближе, остановился напротив, посмотрел в глаза. – А ты, – сказал он негромко, но так, что Ризли внутри сжался. – Ты чуть не вылетел в самом начале, к счастью убрали на две минуты. Из-за чего? – Из-за судьи, – буркнул Ризли. – Из-за судьи, – повторил Маккензи. – Ты капитан. А ведешься как малолетка на свисток. Ризли молчал. Маккензи похлопал его по плечу – раз, другой – и отошел к остальным, уже громко: «Вечером все в холле отеля, отмечу за свой счет, но если кто нажрется до потери пульса – завтра двойная тренировка». – Я же говорил, он тебя любит, – Кэйа материализовался рядом, скалясь во все тридцать два. – Прямо сыночек-нарушитель. – Отвали. – А что судья? – Кэйа совсем слегка прищурился. – Говорят, он вообще невозмутимый. Ты на него прыгнул, а он даже не дернулся. – Не прыгал я. – Ну, почти. – Кэйа хохотнул. – Ладно, забей. Победа есть победа. Ризли стянул свитер, швырнул в угол. Забить. Легко сказать. – Надеюсь, больше никогда не пересечемся, – буркнул он в сторону, не глядя ни на кого. Хайтам, проходя мимо, услышал. Остановился на секунду, посмотрел с непроницаемым лицом: – Турнир продлится еще неделю. Он будет судить все игры нашей группы. Ризли замер. – Чего? – Того. – Хайтам двинулся дальше, бросив через плечо: – Так что привыкай. Ризли хотел сказать что-то в ответ. Хотел послать всё и всех, хотел найти этого судью и... и что? Что он мог сделать? Ничего. Только беситься дальше.

***

Вечером они собрались в холле отеля. Маккензи сдержал слово – накрыл стол в отдельной комнате, заказал пиццу, пиво, содовую для Сайно (тот не пил никогда, и все давно привыкли). Кэйа уже умудрился притащить какую-то местную девушку из персонала, но та быстро сбежала под холодным взглядом Аято. Ризли сидел в углу, тянул пиво и смотрел, как команда дурачится. Сетос пытался научить всех японским словам и путался в тонах, Венти – да, они приехали с запасными, Чжун Ли тоже был где-то здесь – уже успел найти чью-то гитару и наяривал что-то веселое, заставляя Чжун Ли качать головой с выражением «и за что мне это наказание». – Выдыхай, – Хайтам сел рядом, протянул новую бутылку. – Ты как сжатая пружина. – Я в норме. – Ты бесишься. Ризли дернул плечом. Спорить с Хайтамом – только воздух тратить. Тот всегда видел насквозь. – Просто судья этот... – Ризли запнулся, подбирая слово. – Бесит. – Судья просто делает свою работу. – Он специально ко мне прицепился. – Нет. – Откуда ты знаешь? Хайтам глотнул пива, помолчал, потом сказал: – Опять таки, я смотрел записи его прошлых игр. Он штрафует всех одинаково. Звезд, новичков, своих, чужих. Ему плевать, кто ты. Есть нарушение – есть карточка. Ризли скривился: – То есть ты его оправдываешь? – Я говорю действительность. – Хайтам повернулся и посмотрел прямо. – Ты повелся на мелочь. Выдохни и забудь. Через неделю мы улетаем, и ты никогда его не увидишь. Ризли хотел сказать: «он будет судить все игры нашей группы, ты сам сказал». Но промолчал. В комнате грохотал смех, Венти орал какую-то песню, Кэйа рассказывал очередную байку, Сетос заливался краской, Аято элегантно потягивал что-то из бокала, Сайно сидел в углу с видом человека, который наблюдает за экспериментом над крысами. Ризли допил пиво, поставил бутылку на стол и попытался расслабиться. Победа есть победа. А судья... да пошел он. Через неделю они улетят. И больше никогда не встретятся. Никогда. Ризли почти поверил в это.