Frozen breath.

Месяц спустя. Этот месяц изменил очень многое. Нёвиллет ловил себя на том, что перестал считать время. Раньше он жил по расписанию – тренировки, игры, разборы, дом, снова тренировки. Всё было разложено по полочкам, всё имело своё место и время. Сейчас полочки сдвинулись, перемешались, и это почему-то не вызывало привычной тревоги. Он просыпался утром и первым делом чувствовал тепло чужого тела рядом. Иногда Ризли уже не было – уходил на пробежку или просто не мог лежать, ворочался, вставал варить кофе. Иногда они просыпались вместе, лежали молча, глядя в потолок, и это молчание не было неловким как раньше. В команде всё тоже устаканилось. Кэйа, конечно, не упускал случая подколоть, но делал это беззлобно, скорее по привычке. Сетос всё так же краснел от любой подколки, но теперь уже не от страха, а от того, что привык ко всем и чувствовал себя своим. Аято по-прежнему читал свои книги и пил чай. Сайно... Сайно был Сайно. Иногда отпускал шутки, от которых у всех волосы вставали дыбом, и смотрел при этом абсолютно серьёзно. Нёвиллет так и не научился понимать, шутит он или нет, но перестал пытаться. Просто принимал как факт. Маккензи больше не спрашивал, почему Нёвиллет иногда приходит на тренировки с тёмными кругами под глазами или почему Ризли вдруг начинает тупить, глядя в одну точку. Тренер вообще перестал задавать лишние вопросы. Может, догадывался, может, просто решил не лезть – результат был один: работать стало легче. Хайтам и Кавех были отдельной историей. Они не афишировали, но и не прятались. Кавех появлялся на тренировках всё чаще, и теперь уже никто не удивлялся, когда он проходил прямо к Хайтаму, ставил перед ним кофе и слегка целовал в скулу, садился рядом, касаясь плечом. Они разговаривали вполголоса, переглядывались, и в этих взглядах было что-то такое устоявшееся, спокойное, будто они были вместе уже годы, а не месяцы. Нёвиллет смотрел на них и иногда думал: вот оно как бывает. У кого-то легко. У них с Ризли было по-другому – через боль, через неловкость, через попытки убить друг друга в прямом смысле. Но теперь, оглядываясь назад, он не жалел ни о чём. Кавех как-то поймал его после тренировки, отвёл в сторону. – Ты как? – спросил он коротко, без своих обычных подколов. – Нормально. – Счастлив? Нёвиллет посмотрел на него. Кавех выглядел серьёзным – насколько вообще мог выглядеть серьёзным человек с длинными волосами и уже красным лаком на ногтях, под цвет любимых заколок. – Да, – ответил Нёвиллет. И удивился сам, как легко это сказалось. Кавех кивнул, хлопнул его по плечу и ушёл к Хайтаму, который ждал его у выхода. Они ушли вместе, и в этом было что-то такое нежное и приятное что Нёвиллет даже улыбнулся.

***

Тот вечер ничем не отличался от других. Тренировка закончилась поздно – Маккензи гонял их до седьмого пота, оттачивая схемы к следующей игре. Нёвиллет устал так, что в конце просто сел на скамейку и несколько минут сидел, глядя в одну точку иногда делая затяжки лекарством, пока команда разбредалась по раздевалкам. Ризли подошёл, когда почти все разошлись. Остановился рядом, засунув руки в карманы. – Едем? – Ага. Они вышли вместе, как делали это уже много раз. Никто не обращал внимания. Никто не провожал взглядами. Это стало нормой. Машина Ризли ждала на парковке. Нёвиллет сел на пассажирское, откинул голову на подголовник и закрыл глаза. В салоне было тихо, только мотор гудел ровно, убаюкивающе. – Устал? – спросил Ризли, выруливая с парковки. – Ага. – Я тоже. Они ехали молча. Город проплывал за окном – огни, вывески, люди. Нёвиллет смотрел на всё это и думал о том, что уже не представляет, как жил один. Как возвращался в пустую квартиру, где никто не ждал. Как засыпал, прислушиваясь к тишине. Теперь тишина была другой. В ней было дыхание.

***

Квартира Ризли встретила их полумраком и тишиной. Нёвиллет прошёл в спальню, не спрашивая, не думая. Его вещи лежали здесь уже две недели – немного, самое необходимое, но достаточно, чтобы чувствовать себя не гостем. Он переоделся в домашнее – старые спортивные штаны и растянутую футболку, которую когда-то забыл здесь и которую Ризли почему-то не выбросил. Ризли тоже переоделся, прошёл на кухню, вернулся с двумя бутылками воды. – Держи, – протянул одну. Нёвиллет взял, сделал несколько глотков. Они легли на кровать почти одновременно. Ризли на спину, закинув руки за голову. Нёвиллет на бок, лицом к нему. Секунду помедлил, потом придвинулся ближе, положил голову ему на плечо, а руку – на грудь. Под ладонью ровно и сильно билось сердце. Нёвиллет слушал его и чувствовал, как усталость потихоньку отпускает. Они лежали молча. В комнате было темно – шторы задвинуты, только слабый свет от уличных фонарей пробивался сквозь щели. Где-то далеко гудел город, но здесь, в этой комнате, было тихо и спокойно. – Завтра во сколько? – спросил Нёвиллет. – В десять. Маккензи сказал, можно не спешить. – Хорошо. Нёвиллет прикрыл глаза. Рука на груди Ризли чувствовала каждый вдох, каждый удар сердца. Это успокаивало. Это было единственное, что ему сейчас было нужно. – Ризли, – сказал он тихо. – М? – Я люблю тебя. Ризли повернул голову, посмотрел на него. В полумраке лицо было едва видно, но Нёвиллет знал, что он смотрит. – И я тебя люблю. Нёвиллет закрыл глаза. Дыхание выровнялось, тело расслабилось. Он чувствовал тепло чужого тела, слышал ровное дыхание, и внутри разливалось что-то тёплое, спокойное, настоящее. Ризли лежал, глядя в потолок, и слушал, как дыхание Нёвиллета становится всё глубже. Через несколько минут он уснул – ровно, спокойно, доверчиво. Ризли смотрел в темноту и думал о том, что никогда не думал, что будет вот так. Что кто-то будет засыпать на его груди, а он не захочет, чтобы этот кто-то уходил. Он повернул голову, поцеловал Нёвиллета в макушку – легко, почти невесомо. Жизнь за окном гудел, а здесь, в этой комнате, было тихо. Двое людей лежали в обнимку, уставшие после долгого дня, и им не нужно было ничего больше.