янтарь и сливочное масло

      Все заканчивается в тот самый вечер выпускного, подвал заливает медовым полумраком, пальцы подрагивают, зудят от желания прикоснуться к двум жмущимся друг к дружке папкам — Уилл и Майк, всегда Уилл и Майк, а вместе с идиотскими конечностями подрагивают и веки. Моргает раз, два, в носу совершенно глупо свербит, внизу же уже льется гомон детишек, Холли вслух зачитывает правила.       И Майк, как придурок, стоит приклеенный к перилам лестницы.       Вдруг дверь распахивается раньше, чем он находит в себе смелость хотя бы притронуться к ней.       Веснушки, пружинки ржавых волос, пухлые розовые губы, выцветшие голубые глаза. Макс морщит нос, кривится в ассиметричной улыбке:       — Я забыла сумку, — в качестве объяснения.       Она — бледные пестрые от солнечных пятен коленки, вроде все такая же, как в четырнадцать, и все-таки — другая.       Как бы Майку ни хотелось это признавать, все они.       Все они — совершенно другие.       Только вот он сам…       — Окей, — выдыхает Майк и зачем-то ссыпается по лестнице следом за ней. Макс грозно разгоняет детишек, чтобы не мельтешили, Холлс смотрит на ту почти что влюбленными глазами — и Майку совершенно не хочется думать об этом хотя бы секундой дольше.       — Пойдешь к Стейси? — бросает Макс через плечо, пытаясь выловить в куче вещей, сброшенных малышней, свою сумку. Майк даже не помнит, чтобы та у нее была.       Топ задирается, обнажая бледную полоску кожи над уровнем шорт. Вертикальная тень рассекает поясницу, медовый полумрак стелется по коже Макс, и он невольно подвисает на секунду-другую, пока не:       — Вы идете на вечеринку? — вскрикивает Дерек, и Майк морщится. Этот мальчишка прилипает к нему как банный лист, как никогда — родная сестра, в какой-то момент даже порывается копировать стиль, еще бы у него он был!..       Видимо, со временем это понимает и Дерек, — особенно, когда в его кожу намертво врастают рубашки, будто стащенные с отцовских полок в шкафу, — а потому оставляет свои попытки, но все равно стремится куда угодно, куда лежит путь Майка и остальной партии.       Тут его тоже ждет разочарование — за эти полтора года они все неизбежно отдалились, как кометы, разлетелись кто куда. Только вот такие редкие встречи напоминают — это было с ними, это про них.       Это тоже напоминает Майку его четырнадцать.       — Ага, — Макс оборачивается на Дерека, смотрит удивительно мягко и тепло. — Но она только для выпускников, знаешь. А у вас тут и так намечается классный вечер, разве нет?       — Это моя идея! — почти что перебивает Холли, челка — врассыпную, взглядом пытается притянуть к себе внимание Мэйфилд. Та его щедро раздает, хватая наконец обнаруженную сумку, совсем маленькую, коричнево-кожаную, через плечо, и даже треплет эту самую челку напоследок.       Кто бы мог подумать! Мэйфилд — и детишки.       А та — пружинки ржавых волос, тонкая бледная талия под задравшейся футболкой, коленки, сплошные коленки — хватает его за руку, утаскивая вверх по лестнице. Делает то, на что у Майка никак не набралось смелости, — дергает дверную ручку, распахивает и захлопывает.       Гул отдается болью в висках.       Майк даже не успевает осознать, что так и не оглянулся. Две жмущиеся друг к дружке папки — Майк и Уилл.       Они остаются там, за дверью.       А перед ним — Мэйфилд. Кривая ухмылка, вздернутые брови.       — Так что? Стейси?       — Я думал, мы решили не идти.       — Ты решил, — фыркая, поправляет его Макс. Вдруг дергается вперед, почти что врезается в него. Майку хочется отшатнуться, лопатками — с силой в захлопнутую дверь. — А парни думают поехать сейчас.       Макс на его действия только качает головой, недоуменно хмыкая, и все равно совершает задуманное — взмах тонкой бледной рукой вверх, к самому солнцу — к его макушке, пальцы — врастопырь, дергают у корней, ерошат.       — Идиотская укладка, кстати. Я тебе не говорила?       — Каждый раз, — Майк закатывает глаза. — Тебе хоть одна моя прическа нравится?       — Я общалась с вами в четырнадцать. У меня нет выбора, — смеется Макс. — Хотя иногда рука так и тянулась к ножницам.       — И что это значит?.. — собирается возмутиться Майк. У него нормальная стрижка! И всегда была!       И зря Нэнси отговорила тогда его от ирокеза, он бы был как Боуи! Это же круто!       — Стейси? — Макс припирает его к двери — совершенно буквально, Майк точно чувствует, как ее сиськи трутся о его рубашку. Она — маленькая, нелепая совершенно, ничем не лучше себя в четырнадцать.       Может, разве что ее дерзость растет пропорционально возрасту. В четырнадцать она бы так не сделала.       Ну, хотя… в четырнадцать Макс бы обошлась подзатыльником.       — Да не хочу я!..       — Ты опять превращаешься в депрессивную задницу, да? Мы все скорбим, Уилер, но это не повод хоронить себя вместе с Джейн!       — Ее зовут Эл, — рассерженно выдыхает он. Перед глазами встает алая пелена, жар опаляет щеки и шею. Ярость в венах вскипает просто мгновенно. Да как Мэйфилд вообще смеет!..       — Это ты ее так зовешь, — в ярости Мэйфилд ему не уступает. Никогда не уступает. — А ее имя — Джейн Хоппер. Так что иди к черту, Уилер! Или к Стейси, — добавляет она с усмешкой. — Поиграешь в бир-понг, напьешься до беспамятства, осчастливишь какую-нибудь девчонку засосами в «семь минут в раю» и, может, хоть немного перестанешь быть такой задницей.       — Да как ты смеешь! — наконец озвучивает он свои мысли. Перед глазами — все бледное и ржавое, такое распятое, выцветший взгляд — с укором. Да-да, не один он тут страдает! Жизнь продолжается, бла-бла-бла.       Но что, если ему не хочется этого?       — Просто пойдем, — вдруг спокойно и совсем миролюбиво говорит Макс. — Пожалеешь же. Последняя такая ночь, когда мы все вместе.       — Еще же целое лето, — отвечает Майк тоже чуть спокойнее, стараясь игнорировать этот прямой взгляд снизу вверх на расстоянии, он клянется, всего нескольких дюймов! Но все равно не удерживается от того, чтобы закатить глаза.       — Ты же знаешь, что Уилл устроился на подработку в Инди?       — Что?..       Майку кажется, его бьют под дых. И дело даже не в сиськах Мэйфилд, жмущихся к рубашке и — заодно — ребрам.       Папки вот — тоже. Уилл и Майк. Всегда Уилл и Майк.       Больше нет, выходит?       — Ты не знаешь, — растерянно выдыхает Макс, распахивая шире выцветшие голубые глаза. В ее голосе звучит что-то непривычное, нечитаемое совсем, но Майк узнает. Сплетенные лодыжки за соседними партами на испанском, такие же сплетенные наушники с «Волкманами» крест-накрест.       Их четырнадцать.       Какая бы вредная она ни была, все еще понимает лучше прочих.       — И Дастин… — впрочем, что именно с Дастином, Майк так и не узнает в этот момент, потому что Макс прерывает сама себя, звучно клацая зубами. — Неважно. В общем, мы ждем внизу еще минут пять, а ты пока дозревай и решайся.       Когда Майк находит в себе силы переодеть идиотскую рубашку — с растрепанными усилиями Мэйфилд волосами та совсем не смотрится — и валится на заднее сидение подержанного «Форда» Лукаса, Макс тут же оплетает его руку своей, прижимается, почти что взбираясь на его длинные тонкие колени.       Майк тревожно вглядывается в зеркало заднего вида, но Лукас безмятежно напевает себе что-то под нос, заводя машину. Ну да, места тут — ни к черту. Не Уилла же — к нему на колени?       Хотя почему бы и не…       Жмущиеся друг к дружке папки. Больше нет.       — Тебе повезло — я соврала, что ключи от машины в сумке, — шепчет Макс ему на ухо, обжигая дыханием шею. Майку не увидеть отсюда Уилла, но тот и не смотрит на него в последние месяцы. Вполне оправданно — Майк и сам не всегда находит смелость искать свое отражение в зеркале без отвращения.       — А они?..       — В кармане шорт. Потом сказала, что ты тоже хочешь пойти, просто переодеваешься.       — А если бы я не вышел? — фыркает Майк.       — Значит, сидел бы унылой задницей в своей комнате и завидовал нам, — Макс усмехается, пожимая плечами. — Поверь, это никого бы не удивило.       Что ж, Майк может себе это представить.       Вот, именно так все и заканчивается. Последняя такая ночь.       Ну, так он думает, еще не зная, что на этом все только начинается.

* * *

      Вечеринка — пестрые рваные пятна. Уилл застревает на сетчатке смазанной картинкой — потягивает из пластикового стаканчика пунш, флиртуя с каким-то баскетболистом. Майк настолько пьян, что может разглядеть только знакомую зеленую куртку, но никак не лицо.       Всюду гомон и смех, его ими плавит, кружит, дробит на мелкие осколки.       Последней каплей становится какая-то девчонка, жмущаяся к его боку, вроде Бетти из художественного класса Уилла? Еще одно мозолящее глаза напоминание.       Майк отвязывается от нее кое-как, прячется в углу на диванчике, залпом глотает еще стакан. Все, чтобы забыться.       Он абсолютно жалеет, что согласился на приглашение Мэйфилд. Где она сама вообще?..       Наверняка заперлась наверху в какой-то из спален с Лукасом и… Майк не хочет продолжать эту мысль, но картинки так и скачут перед глазами. Он стопроцентно пьян, просто вмазан. Бьющий по нервам контраст, эти бледные в ржавых солнечных пятнах коленки, весь вечер мозолившие глаза, и темная, угольным росчерком, кожа Лукаса, — может, сильная спина. Рассыпавшиеся по мятой простыни пружинки волос.       Тонкие веснушчатые пальцы, стиснувшие сильные плечи.       Контраст бьет под дых.       Что жалит сильнее — эта абсолютно сумасшедшая, конченная фантазия или Уилл в объятиях того баскетболиста в паре футов от него? Растрепанные волосы, бликующая в полумраке белым улыбка, жаркий пьяный взгляд. Так далеко, так нестерпимо далеко.       Майк моргает — раз, два, живот нервно крутит и, кажется, его тошнит. Он бредет сквозь хитросплетения тел в поисках туалета с твердым намерением проблеваться, как вдруг его увлекают куда-то в сторону.       Снова моргает — Дастин кричит ему что-то, но Майк не может разобрать, что именно. Вытаскивает на улицу — ночная прохлада пощечиной, сердце колотится где-то в глотке, болью стискивает виски. Его выворачивает прямо на лужайке перед домом Стейси, Дастин — липкие осторожные поглаживания вдоль лопаток:       — Ну, ну, Майк, — и Майк, Майк… он рассыпается, прячет лицо в ладонях, сырых, липких. Слезы, жалкие, глупые, льются потоком, он чувствует себя не меньше, чем школьница, ревущая в подушку по ночам.       Только вот он — уже не школьник. Все они.       Дастин не обнимает, но вежливо похлопывает по плечу, остается до тех пор, пока его плечи не перестает сводить судорожной дрожью.       — Я не хочу, не хочу… — смазанный шепот, пьяные липкие слезы, тошнота ползет к горлу, в конечностях — нелепая дрожь.       Майк моргает — раз, два, и — это точно какая-то насмешка! Уилл смотрит на него… с жалостью, но не касается, как Дастин до этого — кожу бьет отсутствием. А ведь когда-то они обнимались без опаски.       Когда-то Уилл смотрел на него с восхищением, а не с жалостью.       — Ты уезжаешь в Индианаполис? — Майк не может утверждать, что звучит хоть немного четко и хотя бы капельку трезво. Сознание точно сбоит. Он весь — в россыпь и в хлам, какой позор! Вроде держался, до последнего держался — в роли рассказчика держался — и ни слезинки, даже когда эти жмущиеся друг к дружке папки…       Они с Уиллом — не жмутся.       Они — хорошие знакомые. Не друзья и, тем более, не лучшие.       Конечно, они пытаются. Сохранить или хотя не совсем не разрушить то, что склеилось за время карантина, но — разумеется, это неизбежно.       Не после признания Уилла, «Тэмми», кем бы тот ни был, и его лживого «лучшие друзья», потому что Майк полный отстой в этой роли, просто абсолютный! Если Уилл так долго скрывал от них — от него — эту свою часть, и теперь, когда все мысли забиты Эл — Джейн, ее имя — Джейн Хоппер! — он ничем не лучше.       Уилл смотрит растерянно и — конечно же, с жалостью. Как может быть иначе?       — Майк, — в его голосе прячется что-то неуловимое, что-то ломкое и горькое, но Майк слишком пьян и всегда слишком плох в анализе чувств — и своих, и чужих. — Тебе стоит отправиться домой.       — Ты уезжаешь в Индианаполис? — тупо переспрашивает Майк — ну просто заевшая пластика! Стискивает с силой пальцы на ткани джинсов — чтобы ни за что не на чужих плечах.       Чужих, теперь — чужих.       — Майк… — начинает Уилл, бьется о его взгляд своим, осекается, шумно вздыхает. — Да, — зарывается пальцами в волосы — и как, как ему идут эти волосы… у Уилла вообще отличные волосы, всегда были — и в детстве Майку нравилось прятаться в них, обнимаясь, разумеется, совершенно по-дружески, а потом они выросли из этого, как из старой одежды, и осталось только смотреть — горшок становился короче, а в период карантина, когда Уилла стала стричь Нэнси, и вовсе растворился в прошлом. И как же Уиллу идет… все. все это. он сам. — На подработку.       — А как же… — Майк задыхается, хватает распахнутым ртом воздух, моргает — эти волосы — сильнее сжимая пальцы на грубой жесткой ткани. — Мы?       — А что мы? — Уилл непонятливо хмурится. — Инди не так уж и далеко. Да и мне, в любом случае, нужны деньги на переезд, Майк. Я не хочу… в общем, да.       — И где же ты будешь работать? — Майк чувствует, как голос нервно ломит, и весь он хрупкий и уязвимый. Ну что за хрень! Это абсолютно нормально — что Уилл двигается дальше, что Уилл думает о колледже, что Уилл       больше не с ним.       — В гольф-клубе.       — В гольф-клубе? — Майк даже не пытается сцедить яд из голоса. Его пьяно ведет — крыльцо дома Стейси кружится и дрожит, а тошнота так не вовремя подкатывает к горлу. Мир заедает как чертова пластинка. Майк моргает.       Какой же он жалкий.       Наверное, таким его и видит Уилл — потным, взъерошенным, совсем разбитым.       — Да, — серьезно кивает тот, никак не реагируя на его едкость. Быть может, привык. Наверняка — привык. — Это отличная возможность. Уход за газонами, помощь игрокам. Платят неплохо, так еще и учат — общение с работодателями, работа над самооценкой и прочее дерьмо. И рекомендации в колледжи.       Вау. Уилл и правда серьезен. Это не его инициатива работать в кинотеатре, а что-то… реально серьезное.       Бьет контрастом. Резко и наотмашь.       Даже тут Уилл внимательный, вдумчивый, серьезный. С целями и планами.       Двигается дальше.       Майк же — дохлый жук в янтаре. Ни туда и ни сюда. Жалко барахтается в застывающей смоле и может только смотреть-смотреть-смотреть — на жмущиеся папки, на захлопывающуюся дверь, на Эл, подрывающуюся его,       — Майк моргает —       его,       — бьет дрожью —       его,       — Уилл беспокойно дергается —       его,       — его плечо жжет осторожным прикосновением —       его бомбой.       Собранной собственноручно.       И,       ну,       Майк задыхается.       Дыхание заканчивается еще там, на территории Мак-Зи, когда его держат военные, а все, что ему остается — драть глотку отчаянным криком.       Он даже не говорит… ничего не говорит       сейчас,       когда Уилл беспокойно спрашивает, все ли с ним в порядке, хватает за плечи, предлагает отвести домой.       А Майк — дохлый жук в янтаре.       Он ничего не говорит, ни на один беспокойный вопрос, лишь вырывается и бредет вдоль по улице в попытке внутренним компасом наскрести местоположение Мэйпл-Стрит.       И где-то по пути его ловит Мэйфилд — или это еще одна пьяная галлюцинация — хоть бы да. Надо же, кто-то его догоняет. Отчаянный рывок в действительность — пестрая, маленькая и злая — кулаками в бока, говорит что-то — а слов нет.       Майк — жук в янтаре. Сквозь смолу не пробивается звук.       Он тупо моргает, пытается что-то вяло ответить — захлест — алое, алое, все алое. Мэйфилд трясет ушибленной ладонью, пока Майк собирает себя по искрам.       Она — что?       дала ему пощечину?       — Какого хрена, Мэйфилд! — вполне трезво удается ему, и пусть ведет дрожью, и пусть шатает, и пусть он весь жалкий и сломанный.       Лето липнет к коже, капли пота ползут вдоль поясницы, ресницы склеились слезами, нагло рванувшими из глаз где-то между пятым шотом и пальцами Уилла на его плечах.       — Ты придурок, Уилер. Не мог просто полезть к какой-то девчонке, как все?! Ты нас всех напугал до чертиков! — теперь, слегка отрезвевший от удара, Майк распознает в ее голосе чистую, ничем не замутненную ярость. Пестрая и алая. Раскаленная докрасна.       — Не мог! — восклицает он, и в этом — слишком мало.       В этом — слишком много.       Не мог, потому что — жук. Ни туда и ни сюда. Только смотреть — на жмущиеся папки, на захлопывающуюся дверь, на Эл, подрывающуюся его,       его,       его бомбой.       Отличная была бомба. Собранная на совесть. К чему приучает карантин, так это к умению собрать оружие из подручных средств. Майк постарался. Его вклад в уничтожение Векны.       Оказалось — его вклад в уничтожение Эл.       она сбежала.       она сбежала.       она сбежала.       Мэйфилд трясет его за плечи. Маленькая, а все равно умудряется нависать.       Тормошит, обжигает злостью, нет, не злостью — беспокойством. Выцветший взгляд плывет, плывет, плывет — все плывет. И Майк, ну,       всхлипывает.       — Не мог, — хрипит он отчаянно. — Не мог-гу.       Мэйфилд замирает — ужаленная, совсем испуганная — и вдруг хмурится-морщится-фыркает, обвивает его своими дурацкими конечностями, утыкается лицом в грудь, еще и по спине прихлопывает:       — Ты идиот, Уилер. Все будет хорошо. Правда.       И ведь она сама себе не верит.       Майк жмурится, сжимается, абсолютно рушится.       Лето липнет к коже, пот сдувает вечерней прохладой, он весь — сплошными мурашками и рваной дрожью.       Макс цепляется за него своими дурацкими конечностями, пока эта чертова дрожь не снижает амплитуду до адекватного минимума, а потом смотрит серьезно и ломко:       — Давай покурим, Уилер.       — Тебе нельзя, — хрипит Майк, хмыкая. — И у тебя ни хрена нет.       — У тебя есть, — она дергает плечом, усмехается. Встрепанные кудряшки подпрыгивают, совсем медные в вечернем полумраке. Ее масляные и одновременно пестрые от солнечных пятен коленки белеют в темноте, когда Мэйфилд рушится на бордюр, подтягивая их к груди.       Майк валится рядом, растягивая ноги поперек проезжей части, будто в этот час в Хоукинсе может встретиться кто-то кроме пьяных вусмерть выпускников. Полумрак плавит рыжий огонек, жалит пальцы, дым — жадными глотками в горло.       Его бедро с внешней стороны жмется к сливочному маслу в пестрых пятнах. Контраст. Мэйфилд хмыкает и отбирает у него сигарету.       Шумно затягивается, и, подсвеченные тлеющим огоньком, сверкают в темноте ее глаза. В них прячется такое же слишком мало и слишком много.       — Лукас тоже будет в Инди, — дым выплевывается из ее рта урывками. Майк отчаянно старается не пялиться на очертания губ. — Вожатый в лагере Эн-Ай-Эф-Эс. Красивая строчка в резюме для команд Мичигана и Монтаны.       — Еще бы я понимал хоть что-то, — хмыкает Майк, моргает, стараясь хоть немного включить мозг. По его губам ползут чужие пальцы, заботливо предлагая сигарету. Жадная затяжка. — А ты что?       — А я что? — в голосе Мэйфилд плещется едкая горечь. Во рту непроизвольно выделяется слюна — хочется сглотнуть поскорее эту противную фразу. По губам все еще ползут пальцы, и Майк не дурак, чтобы отказываться. — Мне нужно пересдавать «САТ» осенью. Кома не очень способствует решению уравнений и умению писать письма. Сам-то?       — Ну, я все это время учился, — Майк закатывает глаза. — У меня две с лишним тысячи. И даже балл аттестата не такой уж дерьмовый. Но… я понятия не имею, чего хочу. Я… не могу, — как заевшая пластинка. Никак не заткнется. — Не могу уехать. Вдруг она…       Вдруг Эл вернется — где ей их искать?       Он не говорит этого.       Как и того, что Эл, подорванная его,       его,       его бомбой,       вполне возможно, уже полтора года как не планирует кого-то искать.       И никогда не будет.       Отличная была бомба.       Ни он, ни Мэйфилд не говорят об этом.       Сливочно-масляно-пестрое колено толкает его ногу, пальцы вырывают сигарету изо рта.       Так Майк узнает, что им с Мэйфилд гореть в общем котле еще целый чертов год.       Ну, в общем-то да, примерно так это и начинается.

* * *

      Первым уезжает Лукас. Подработка дает нужные связи и рекомендации, и вот он — его билет в Монтану. Не Мичиган, конечно, но начало хорошее.       Майку приходится немного вникнуть. И он искренне рад за Лукаса, его достижения и все такое, пусть никогда и не поймет на все сто процентов.       Быть может, Лукас его тоже. И именно поэтому они обмениваются неловкими, но искренними объятиями, а затем весь вечер Майк пялится на ревущую Мэйфилд.       Даже смерти и апокалипсису не удалось разлучить этих двоих, а вот взрослой жизни — так легко и просто. Это даже смешно, но Майк не смеется.       Никто из партии, если на то пошло, не смеется.       Потому что это первая точка.       Затем — Дастин, а потом и Уилл. Эм-Ай-Ти и «Школа визуальных искусств». Кембридж и Нью-Йорк.       Ничего из этого ни хрена не Хоукинс.       В этом общем котле — он и Мэйфилд.       Она скребется к нему в первых числах сентября, стоит на пороге, дергая рукава лонгслива. Майк со вздохом захлопывает дверь, выходя на крыльцо. Протягивает сигарету.       Мэйфилд нервно вышагивает по скрипучей древесине, короткие кудряшки прыгают в такт, она вся — пестро-сливочная, злая и едкая. Деревья подпекает с боков позолотой, по асфальту ползут первые опавшие листья. У Мэйфилд на руках плетеные браслеты — все, что остается в память об Эл, таскавшей их через Лукаса в больницу.       — Хреновы уравнения! Я думала — биология, химия меня добьют. Но уравнения! Уравнения и гребанный Фолкнер! — Макс зло вырывает из его пальцев сигарету, жмет белыми зубами. Хорошо, что его родителей нет дома — этому зрелищу нет приличных объяснений, даже если уже восемнадцать и я-уже-взрослый-и-сам-решаю-во-сколько-быть-дома. На его глазах умерла его девушка, ладно? Какой на хрен комендантский час?       умерла.       она сбежала.       — Ты что, английский сдаешь? Зачем?       Майк жмется к дверному косяку, перекрещивая ноги. Поджигает вторую сигарету. Мама сейчас у Джойс, помогает собирать вещи. В плечо впивается древесина, глаза слезятся от дыма.       Все рассыпается.       А он смотрит.       Мэйфилд замирает, точно врезаясь в невидимую стену, дергается, поворачиваясь. Алая и пестрая от гнева. Жалит взглядом.       — Это психиатрия, Уилер! Нужно понимать человеческие души и бла-бла-бла, — ее ноздри гневно раздуваются, а глаза горят чуть ли не синим. Впервые на его памяти после комы Мэйфилд такая яркая.       Жжет сетчатку.       Прямо-таки пламя.       Хоть об нее сигарету подпаливай. Майк глубоко затягивается, а дым в отместку жжет легкие. Кожа ползет мурашками от сентябрьского ветра, он ежится, раздирает горло терпким дымом, задумчиво хмыкает. Из-за угла на них пялится пустой дом Синклеров.       Родители на работе, Эрика где-то на занятиях в Хоукинс-Хай.       Лукас же — Монтана. Первое письмо придет, может, через неделю-две.       Интересно, каково ей? Такой же оставленной и брошенной?       — Ну, — Майк делает еще одну вдумчивую затяжку, смаргивая образ пустого дома Синклеров с ресниц. — Я сдал английский на семьсот шестьдесят. По мат-два таким похвастаться не могу, но в уравнениях разбираюсь, — дергает плечом, кусает губу. Это легкий намек на перемирие.       — Семьсот шестьдесят? — в голосе Мэйфилд то ли скепсис, то ли восхищение. — Ты что, чертов гений?       — Вау, Мэйфилд, это комплимент?       — Это оскорбление реальных гениев, — фыркает Макс. — Благо Дастин нас не слышит.       — В общем, я не просто хвастаюсь, — продолжает Майк, делая еще одну затяжку. Стойко игнорирует ее выпад — толку-то. Вредная, злая, жжет. Пламя.       Он стопроцентно пожалеет об этой идее.       — Да, правда? — в голосе Мэйфилд все тот же липкий яд. Майк стряхивает его вперемешку с пеплом. По коже, не скрытой короткими рукавами футболки, стелются мурашки.       — Могу тебя подтянуть. Чего-то особенного не обещаю, но, — Майк знает, что у Мэйфилд нет денег на репетиторов и прочее подобное дерьмо. Ее знаний хватает на то, чтобы дотянуть программу и выпуститься с ними в срок, но не более того. С ее амбициями нужны ни хрена себе какие баллы. Рекомендации, и, возможно, какие-то волонтерские программы. Кураторство двенадцати детей в башке у психопата-маньяка почему-то не засчитывается. — Просто как вариант.       У ее матери нет денег на какие-то курсы и дополнительные занятия, Майк не сноб, но их доход едва покрывает аренду и затраты на продукты. А с реабилитацией после комы, что продолжается даже сейчас, Макс заказан путь на любые вшивые подработки, которые способен предложить Хоукинс совсем еще выпускнице школы. Все, на что может рассчитывать Мэйфилд — книжки, сборники и собственные усилия.       И — он стопроцентно пожалеет об этой идее.       — Ладно, я… посмотрим, — отмахивается Мэйфилд, не готовая становиться обязанной кому-то вроде него. — Ты звонил Уиллу?       Он уже жалеет.

* * *

      Вообще-то, да, звонил. Уилл отвечает ему не каждый раз, с головой погрязший во всем новом и незнакомом, в его голосе звенит чистый восторг, что плавит нервы — Майку хочется повесить трубку.       Но он, конечно же, слушает и даже отвечает чем-то вразумительным.       Уилл двигается дальше.       Майк — жук в янтаре. Едва-едва дергает лапками.       В лопатки дышит призрак. У призрака есть имя и есть причина — отличная была бомба.       Майк дергает плечами, сбрасывая ее тонкие ломкие пальцы, все повторяет мысленно — заевшая пластинка — она сбежала. Эл — Джейн Хоппер — целует его в висок. Пулей навылет.       И спрашивает только одно — почему?       почему ты ничего не сказал, Майк?       Он только смотрит — и просыпается в холодном поту, хватая губами душный воздух собственной спальни. Табличка «Одностороннее движение» смеется над ним со стены.       Ни хрена не одностороннее. Просто Майк — жалкий трус и лжец. Хреначит его в обе стороны.       Жук в янтаре.       Да пошевелись ты уже!

* * *

      Через неделю вновь стучится Мэйфилд. Пестрые пятна солнца созвездиями веснушек. Между точек отрезки, что хочется соединить маркером или кистью. Чертовы коленки.       Майк моргает.       Мэйфилд смотрит угрюмо и исподлобья, сваливает ему на руки стопку книг и выдыхает:       — Диккенс, Фицджеральд и Уортон. Такая скукотища — как ты это сдал? И чертовы уравнения.       — Ты планируешь сегодня выучить это все? — плечо опять упирается в дверной косяк. Майк смотрит на нее сверху вниз, сдувая с глаз отросшую челку. Ему пока хреново удается укладывать волосы — и, быть может, оно и к лучшему.       — Напрашиваешься на свидания каждую неделю?       — Если бы это были свидания, — Майк закатывает глаза. — Я бы не читал с тобой хренова Диккенса.       — О, а что тогда? Мы бы прятались в комнате, целуясь до посинения? — Мэйфилд вдруг расцветает в кровожадной ухмылке. Ощущение от нее — будто кожу заживо дерут. — Или ты таскал бы меня в «Аркаду» и запирался в подвале с «ДнД»?       Майк таскал в Аркаду Уилла.       И запирался в подвале с «ДнД».       Очень много лет назад. Даже слишком.       За прямые намеки ее хочется послать на хер. Впрочем, он не то чтобы отказывает себе в этом удовольствии.       — А знаешь, иди ты… — Майк делает глубокий вдох, прикрывая глаза. Открывает — Мэйфилд все еще смотрит на него снизу вверх, руки оттягивает тяжестью книг. — В кино на последний ряд. Или куда вы там таскались с Лукасом?       И вот — очередь Макс захлопывать свой чертов рот. Она мгновение пялится на него, замершая, удивленная, а потом морщится, фыркает и проскальзывает мимо в дом, словно ее кто-то приглашал.       Майк жалеет.       Мэйфилд толкается-пинается локтями и коленями, выносит мозг тупыми вопросами, просит пересказать Фицджеральда наизусть и найти икс. Ответ в уравнении семь, но Майк дает лишь подсказки, стараясь навести на мысль.       Мэйфилд неуверенно замирает, ершится, лишь бы не показать свою неуверенность и слабость, но все равно осторожно скребет карандашом по клетчатому листку.       Они сидят на полу, упираясь лопатками в кровать, — Майк влетает в комнату первым, быстро сметая в одну кривую стопку все свои черновики и наброски.       Неотправленные письма и выдуманные истории вперемешку.       И то, и другое удается все еще со скрипом.       Но ему необходимо за год нащупать себя в этом странном сложном мире, и быть рассказчиком — единственный знакомый и понятный путь.       Кажется, даже Холли смотрит на него с жалостью.       Но вот сейчас, в момент, когда искры высекают бьющиеся локти, а Мэйфилд своим дыханием жжет пальцы, Майк чувствует, как хитиновые лапки подрагивают — едва-едва. Липкая смола чуть оттаивает, создавая ломкую иллюзию свободы, и он купается в ней с удовольствием.       Может, впервые с восемьдесят третьего хватая жизнь в свои собственные руки.       Перед глазами маячит растекшееся сливочное масло — коленка Мэйфилд нервно покачивается из стороны в сторону, уходя в крутое сильное бедро, стянутое тканью шорт. А ведь уже холодает — стоило бы вспомнить о джинсах.       И не потому, что эти ноги — сливочно-масляно-пестрые коленки — сводят его с ума.       И Майк весь — липкая тающая смола. Жук дергает лапками.       — А теперь переносишь слагаемое в другую сторону и вот — формула, — он тычет пальцем в строчку, написанную чуть выше. Мэйфилд хмурится, жжет дыханием кожу и неуверенно повторяет.       К возвращению Холли из школы они нарешивают с десятка два линейных уравнений и побеждают Фицджеральда.       В эту ночь Майку не снятся кошмары.

* * *

      Они говорят по телефону с Дастином. Осень подкатывает к отметке «октябрь» и листья уже вовсю пляшут по дорогам. Майк пялится на них в окно, протягивая телефонный провод от коридора до комнаты.       Вечеринки и флешмобы в Эм-Ай-Ти ничего, но требования просто чокнутые. Дастин не слезает с гор эссе и тестов, засиживается в лаборатории до ночи. Но, кажется, он в восторге.              А значит, Майк за него рад тоже.       — Знаешь, Робин спрашивала о тебе. Они ведь со Стивом пока торчат в нашей дыре тоже.       — Да? — Майк прижимает трубку плечом к уху, чтобы было удобнее ковырять ссохшуюся кожу у ногтей. На большом пальце уже виднеется ранка, и боль — она напоминает.       Он тут.       Лапками дергает.       — Может, ты… не хочешь с ними повидаться?       Майк не говорит о том, что ему общества Мэйфилд и без того по горло. Хочется вообще спрятаться под одеяло и не выползать, но вот эти дни репетиторства заставляют его шевелиться. Что-то чувствовать.       Как эта боль.       Он тут.       — Звучит как идея, — безынициативно выдыхает он, залипая на то, как рдяные листья кружатся по Мэйпл-стрит. И тут Мэйфилд. — Может, да… я загляну во «Сквок» или что-то вроде того.       Дастин не настаивает. Мягко расспрашивает — как ты вообще, чувак? — заполняет собой тишину, давая вот эту мнимую иллюзия общения, дружбы. И это то, что так необходимо Майку, — знать, что от его конченных поступков не рассыпается совсем уж все.       И пусть больше нет жмущихся друг к дружке папок, а Уилл — редкие телефонные разговоры, в которых все больше мелькают новые имена и лица, Дастин еще тут.       Столько, сколько нужно.       Резонанс — резкое возрастание амплитуды колебаний. Лапка дергается почти с претензией.

* * *

      — Да, дорогой? — откликается мама, полностью вовлеченная в приготовление ужина. Майк неловко жмется в угол и в очередной раз ловит себя на том, какой пустой их дом без Байерсов. Уилл обещает перезвонить ему в вечер воскресенья.       Сегодня среда.       — Тебе… помочь? — у них с мамой странные взаимоотношения. Куда больше понимания и внимательности после всего пережитого. Именно она встает на его сторону, когда Майк выбирает остаться на год в Хоукинсе, чтобы разобраться в себе.       Может, даже догадывается, что год может превратиться в два-три или всю жизнь.       Но — встает на его сторону.       — Можешь нарезать овощи, — его греет мягкая улыбка. У мамы снова чуть отрастают светлые пряди, в глазах плещется тепло. Во время ужинов рука все реже тянется к бокалу, и Майк думает — можно попробовать. Хотя бы попытаться.       Он неловко замирает над разделочной доской, начиная шинковать лук. Мама кружит по кухне, напевая какой-то прилипчивый мотив с радио. Точно зефир, что жгут у костра, — вся мягкая, встрепанная, в пушистом кардигане. Липкая нежность.       Ее присутствие греет точно радиатор.       Мама чуть покачивает бедрами в такт, разделывая мясо, пока Майк переходит от лука к грибам. Они подпрыгивают под лезвием ножа — сточилось, отупело, надо бы наточить.       Наконец эта липкая нежность пропитывает и его. Он дергает ногой в такт прилипчивому мотиву, а под конец уже вторит, подпевая маме.       — Миссис Джексон говорила, к нам заглядывает какая-то милая рыжая девушка. Это Максин, да? — вдруг ни с того, ни с сего спрашивает мама, поворачиваясь к нему и мягко улыбаясь.       Майк едва не обрубает себе пальцы. И даром что лезвие тупое.       Мышцы напрягаются и деревенеют. Майк смотрит. Жук в янтаре.       Не шевельнуться.       Да пошевелись уже ты!       Он делает рваный вдох, как выброшенная на берег рыбешка.       — Д-да. Да. Я помогаю ей с подготовкой к экзаменам.       — О, — мама моргает. Улыбается. — Это здорово, милый. Может, эта девочка вытащит тебя из дома. И — вы предохраняетесь, да?       — Мама! — Майк вновь замирает ошарашенно. Весь идет красным — жжет, жжет, жжет точно пламя, опять эта Мэйфилд, даже тут! по венам растекается ничем не разбавленное возмущение. — Экзамены, а не!.. Да и она девушка Лукаса, как тебе вообще!..       Мама же буквально была там — когда Макс вытащили с того света. Лукас вытащил.       Да и какого, вообще, хрена!..       — Хорошо, — мама просто коротко кивает, отворачиваясь обратно к мясу. Да уж, после такого натирать его специями всяко интереснее, правда? Серьезно? — В любом случае, надеюсь, она вытащит тебя из дома. Не стоит запираться в комнате, Майк.       Майк ничего не отвечает. Грибы тоже всяко интереснее.       Кончики ушей все еще жжет так, будто их лижет пламя.       Лижет.       Пламя.       Майк фыркает, моргает — да какого хрена!..       Мама не говорит о том, что Лукас в Монтане, а Макс тут.       Не говорит о том, что видит его насквозь. Всегда видела.       Майк тоже ничего не говорит.       Ужинают они вдвоем — Холли ночует у подружки, Бетти, кажется, а отец задерживается на работе.       И все же рука мамы не тянется к бокалу.       Ужин проходит под все тот же стрекот радио и редкие ленивые разговоры. Джойс и Хоппер уедут на следующей неделе. Цены на продукты выросли — Хоукинс делают туристическим местом, а потому аппетиты растут. Вроде хотят снять фильм о катастрофе. Нет, Нэнси еще не звонила. Какой-то аврал с газетой. И —       — Мам, — выдыхает Майк, вилка возмущенно звенит о край тарелки. — Я… думаю, что мне нужно пойти к психологу. Или что-то вроде. Я…       Холли ходила к школьному психологу целый год после всего, что с ней приключилось. Но Майк уже не в школе — он, он…       жук в янтаре. Лапками дергает.       Получается чуть лучше, чем раньше.       — Отличная мысль, милый, — хрупко, совсем-совсем осторожно выдыхает мама, в ее взгляде плещутся забота вперемешку с нежностью. Волосы сейчас совсем не уложены, светлые с темным у корней мягко заправлены за уши, она вся — спокойствие, умиротворение, готовность выслушать.       Была бы у него хоть маленькая способность говорить.       — Да? — переспрашивает неуверенно. Морщится от того, как ломко звучит.       — Да, да, конечно, — мама мягко тянется к нему рукой, обжигая прикосновением запястье. — Мы… у нас с девочками тренировка завтра. Могу расспросить, может, кого посоветуют.       Лапками дергает.

* * *

      На следующий день, в четверг, Майк камнем натачивает все ножи в доме.       Мама никак это не комментирует, но за ужином кладет ему второй кусок пирога на тарелку, улыбаясь, кажется, с чем-то похожим на гордость.

* * *

      Мэйфилд под его ни хрена себе каким чутким руководством начинает решать квадратные уравнения и простые неравенства. За Фицджеральдом следует Диккенс, а затем и Уортон. Майк задумчиво изучает взглядом потолок, по памяти рассказывая «Большие надежды» и советуя, на что стоит обратить внимание.       Мэйфилд то и дело перебивает его вопросами, а он и рад — не только лишь скучно бубнеть, приходится вдумываться и периодически тормозить.       Среди липкой смолы отыскивается реальность. Секунды будто вновь обретают вес, стены комнаты не нависают — они просто есть. Пространство ощущается таким, каким давно ни было.       И вот его жизнь вновь неуверенно ползет ему же в руки. Майк держит ее, стараясь не выронить, бьется коленом о колено Мэйфилд — дело идет к концу октября, и шорты, к сожалению, перестают быть ее частым спутником.       Никакого сливочно-масляно-пестрого.       Она кутается в лонгсливы и собирает волосы в короткий встрепанный хвост. Палит на него голубыми, чуть ярче, чем раньше, глазами. Веснушки бликуют на носу и щеках, когда Мэйфилд ухмыляется.       Майк же окончательно забивает на укладки, потому что она обзаводится привычкой трепать его по волосам. И красить ногти. Его ногти.       — Перестань быть трусом, Уилер. И начни уже проявляться.       Лак зеленый, прикосновение Мэйфилд вызывает щекотку, и не только на коже, но и будто бы в животе, а дыхание обжигает голые запястья. Кончики ушей лижет пламенем. Майк уже к вечеру нервно сколупывает этот лак на указательных, заменяя этим привычку драть ссохшуюся кожу, ухмыляется на вздернутую бровь отца. Тот не добавляет ничего сверху, просто хмыкает и запивает недоумение соком, а Холли смотрит на него с интересом.       Через неделю ритуал повторяется. В этот раз к зеленому добавляется привычный синий. Его цвет.       Майк, кажется, возвращает себе — себя.       Лапками дергает.

* * *

      Отличная была бомба. Повторяет уже вслух, и мисс Лайт — можете звать меня Кэтрин, Майк, если вам будет комфортно — не смотрит на него, как на сумасшедшего. Просто слушает. С этой истории он начинает всякий раз, и со временем она обрастает некоторыми подробностями.       У призрака есть имя и есть причина.       Спустя полтора месяца встреч Майк находит в себе смелость назвать ее имя. Хрупкие пальцы сжимают плечи до судорог.       — Майк, вы вините себя в произошедшем?       — Конечно, блять, я себя виню, — Майк врезается в Кэтрин злым взглядом. Она — блондинка с зелеными глазами, брови тонкие и светлые, вся точно высеченная из солнца. Солнце плавит смолу. — С хрена бы мне этого не делать?       Лапками дергает.       — Вы думаете, это вы — причина, по которой умерла Элевен?       — Ну типа, да, — Майк дергает плечом. Сетчатку жжет. Хочется упереться взглядом куда-то в стенку, но все тут скучное и пастельное, особо не за что зацепиться. Только за себя и свои чертовы мысли. — А кто?       — Бомба, Майк. Вы сами об этом говорили.       — Эту бомбу собрал я, — в голосе сквозит острый перечный яд. Майк чувствует, как конечности подрагивают, мышцы идут спазмом от напряжения. Хочется то ли заорать, то ли предательски заплакать.       Сегодня его ногти, как назло, фиолетовые.       — И вы вкладывали именно такое намерение, когда ее собирали?       — Конечно же, блять, нет! Что за идиотский вопрос?       — И вас никто не просил и не принуждал ее собирать с такой целью?       — Нет!       — Вы помните, как это произошло, Майк?       Разумеется, он помнит.       Эл приходит к нему по ночам, цепляясь за плечи призрачными пальцами.       Майк, как маленький, сжимается в комок, обхватывает себя руками, прикрывает глаза, прячась. От мира, от воспоминаний, от себя. Но она никуда не уходит. Конечно же, не уходит.       Уже не пальцы, острые ногти впиваются в кожу.       И только один вопрос.       — Что вы пытались сделать, когда увидели там Элевен, Майк?       — Я пытался ее остановить, — голос сбоит и отчаянно хрипит. Как хрусткие осколки стекла или корочки льда, каким покрываются лужи. Начало декабря. Скоро уже зима. Рождество. Может, приедут Уилл и Лукас. На Дастина навесили какой-то чокнутый проект, сможет выбраться разве что к весенним каникулам.       — А что сделала Элевен?       — Меня не послушала.       — Как вы думаете, почему?       — Потому что это было ее решение, — вырывается почти что скулеж. Вот и все.       Вырвалось — пути назад нет.       Это было ее решение. Ее выбор.       Ни одна написанная им история не изменила и не перечеркнула бы это.       Внутренности сводит спазмом, глаза жжет и — наконец-то, наконец-то — щеки обжигают липкие соленые слезы. Дыхание сводит спазмом, Майк задыхается.       Кэтрин терпеливо ждет, молчит, даже в своем чертовом блокноте ничего не черкает, оставляя его наедине с этой болью, с этой горькой истиной.       Майк мог повлиять только на одно.       Эту призрачную возможность попрощаться.       — Так за что вы себя вините, Майк?       — За то, что не сказал. Не сделал. Ничего не сделал.       За то, что не разделил эту боль, это прощание вместе с ней. Такой маленькой и напуганной, но такой сильной и бесстрашной. Готовой ради него, ради всех, кого любит, на смерть.       Майк думал, что понял.       Но если быть совсем уж честным, то       она умерла.       она сбежала.       нет, она умерла.       И с этим необходимо как-то жить.       Майк вскидывает взгляд, обжигая им Кэтрин в готовности продолжать разговор. Щеки стягивает солью. Майк снова открывает рот.       Снова, снова и снова.       Майк говорит.       Кэтрин точно высеченная из солнца. Солнце плавит смолу.       Жук переваливается на бок.

* * *

      Майк набирает Лукаса во вторник. Середина декабря. Послезавтра у них с Мэйфилд еще один урок.       Они редко созваниваются — Лукасу попросту некогда. Соревнования, сборы, тренировки. Сумасшедший мир первокурсника-баскетболиста.       Он рвется вперед.       Как себя чувствует Мэйфилд, видя это? Как он, когда Уилл фактически с ним попрощался на пороге дома Стейси, оставив позади, как пыльную папку?       Майк его не винит. Он был по-настоящему хреновым другом. Все еще.       Не смог быть честным, не смог быть внимательным, не смог — просто быть. Рядом.       А Уилл не заслуживает выслушивать его очередной скулеж про Эл.       Они созваниваются пару раз в месяц, в конце концов. В горле комом встает дурацкое «скучаю», в письмах предательская подпись «с любовью, Майк». Те, конечно, с позором отправляются под кровать или сразу в мусорку.       В одном из разговоров Уилл упоминает своего парня. Познакомились на какой-то студенческой тусовке, но, вообще, он с театрального направления и в восторге от его картин. То, что нужно.       Ни разу не Майк. От этого хочется то ли блевануть, то ли выдохнуть.       Уилл и правда двигается дальше.       Майк же.       Ну.       Решает впервые попробовать быть честным.       И вот Лукас отвечает после третьего гудка, голос — уставший и сонный. В Монтане на два часа раньше, но, кажется, его там нехило так изматывают. Майк закидывает его стандартными дежурными вопросами, Лукас дает стандартные дежурные ответы.       А потом настает неизбежное.       — Знаешь, я помогаю Мэйфилд готовиться к «САТ».       — Да, — Лукас молчит секунду, только тихое потрескивающее от помех дыхание. — Макс упоминала.       — Вы… часто общаетесь?       — Не очень, — и все же сквозь хриплую усталость пробивается ломкая боль. — Это… сложно. Мы знали, на что шли. Отношения на расстоянии не сработали бы. Не… так. Но…       — Но ты скучаешь? — осторожно продолжает за него Майк, стараясь не выплюнуть паршивое «любишь».       — Конечно, скучаю, — Лукас шумно вздыхает. — Но… Я по всем вам скучаю, знаешь? Это, конечно, не одно и то же… но. Может, однажды что-то могло бы выйти. Просто не сейчас.       Подростковые отношения редко живут дальше колледжа. Эти же — прошли через смерть и апокалипсис, но этот рубеж не пересекли.       Хотя не Майку судить уж точно. Его единственные отношения закончились смертью.       Отличная была бомба.       Хреновое же вышло применение.       Майк ежится, но не тонет в липкой кипучей смоле. Барахтается. Да к черту это все.       — Лукас, — хриплый отчаянный выдох. — Знаешь, за мои мысли ты должен набить мне морду, как приедешь.       Майку бесконечно жаль.       Сливочно-масляно-пестрое все. И только это вызывает в нем хоть сколько-нибудь настоящие чувства.       Ебучие коленки.       — Майк, — Лукас молчит с десяток его рваных нервных вдохов-выдохов. Так, что Майк уже сбивается со счета и прощается с их дружбой. Столько лет — вот так просто. — Я… не буду.       Лукас больше ничего не говорит, но и трубку не вешает.       — Прости, — все, на что его хватает. Да уж, не ему винить Уилла. Он точно по-настоящему хреновый друг.       — Майк. Ты… в жопу это. У меня тренировка утром, я… я пойду, ладно? До… до встречи.       И вот теперь — Лукас бросает трубку. Не Майку его винить.

* * *

      Мэйфилд все лучше удается решение тестов по мат-два. В четверг, за неделю до приезда Лукаса и Уилла, Майк встречает ее после физиотерапии и молча протягивает сигарету. Та хмыкает и в ответ делится зажигалкой.       Они все реже курят вместе, да и вообще курят, но сегодня особенный день. Так кажется Майку.       Лихолесье совсем заснеженное, присыпанное сахарной пудрой. Абсолютно не такое, как в ту ночь, когда пропал Уилл и нашлась Эл.       Сугробы похрустывают под подошвой ботинок, челка липнет ко лбу, «Волкман» оттягивает карман джинсов.       Вдохи и выдохи.       Ровные, сосредоточенные.              Как шагать по натянутой леске. Майк то и дело переваливается за край, вспоминая, как играл тут в снежки с Уиллом или целовался с Эл. Дергает пальцами, напрягает их, чтобы совсем уж не оледенели. Сбивает головой снег с еловых веток, валится в сугроб.       Лежит. Вид на пепельное небо, утыканное верхушками деревьев.       Но, пожалуй, оно не давит.       Майк в первый раз выбирается куда-то из дома помимо встреч с Кэтрин.       И это нужно отметить. Так что да. Мэйфилд.       Она не подает виду, что удивлена его присутствием. Валится на расчищенные от снега ступеньки мемориальной больницы и тянет его за руку следом.       — Почему в нашем последнем разговоре Лукас сказал валить тебе на хрен? — Майк вздрагивает, но тоже не подает виду.       Задница сквозь джинсы примерзает к ступенькам, дым выходит из глотки с легким хрипом — как бы не заболеть.       — Потому что я придурок.       — Я всегда тебе об этом говорила, — хмыкает Мэйфилд, дергая плечом. Она кутается в теплую синюю куртку, обмотанную ярким зеленым шарфом. Шапка сползает на лоб и брови, но ей удивительным образом идет. — Наконец-то ты меня слушаешь.       — Ой, иди ты, Мэйфилд. И не лезь не в свое дело.       Она, как и всегда, не обижается, лишь толкает его плечом и усмехается.       Они делят пополам еще одну сигарету, а потом Макс с кряхтением поднимается, не позволяя ему помочь. Они бредут до восстановленного трейлерного парка бок о бок, периодически толкая друг друга. Снег хрусткий и ломкий, Майк зачерпывает его носками ботинок и часто-часто моргает.       Слишком уж все ослепительно белое.       Мороз колко целует щеки, а вдохи выходят полные, глубокие.       Уже на пороге, не прощаясь, Мэйфилд оборачивается.       — Не такой уж ты и придурок, Уилер. Я загляну завтра.

* * *

      В этот раз они не учатся. Мэйфилд красит ему ногти и мажет руки кремом. Прикосновения такие медленные и осторожные, что Майка мгновенно берет дрожью. Дыхание срывается с губ.       Мэйфилд осторожно смотрит на него из-под ярких ресниц, и взгляд бьет под дых синевой. У нее встрепанные кудри заправлены за уши, объемный растянутый кардиган свешивается, обнажая сливочно-масляное сильное плечо.       Веснушки к зиме почти совсем истаивают, оседая на коже разве что легкой тенью.       Майк поражается, насколько сильное, если приглядеться, это маленькое хрупкое тело. Ее кости ломало и выкручивало, а Мэйфилд все еще дышит всем назло и вопреки.       Лукас вытащил ее прямиком с того света.       Не Майк — этот рыцарь в сияющих доспехах.       Ни хрена никогда таким он и не был. Разве что на бумаге Майк Храбрый, да и то — его собственная выдумка.       А, как известно, рассказчик из него так себе. Истории не сбываются.       Зато бомба была отличная.       Что бы на это все сказала Эл?       Что на это все скажет Уилл?       О Лукасе Майк даже думать боится.       Мэйфилд же сползает прикосновениями уже на его тонкие печальные запястья, ковыряет лучезапястный сустав, стирает кремом следы сухости и раздражения. Ничего не говорит — и не нужно, у Майка и так гул в ушах.       Это, кажется, сердце тарабанит так, что впору оглохнуть.       И, как бы то ни было.       Он жив.       Жук переворачивается и валится на брюхо.

* * *

      — Как ваши дела, Майк? — мягко начинает Кэтрин.       И Майк открывает свой чертов рот.       Пестрый сумбур — сливочное масло, коленки, пламя — валится из него, как конфеты из пиньяты, только вот его набита будто бы дерьмом.       Впервые Майк говорит о Уилле.       «Одностороннее движение», кошмары, адский страх прикоснуться.       Странный флирт на грани искр под кожей и дрожи в животе и липкое чувство вины перед Эл.       У призрака есть имя и есть причина.       Есть вопрос — почему?       почему ты ничего не сказал в ответ?       почему, Майк?       Движение ни хрена не одностороннее. Просто он трус и лжец.       Сейчас вот хватает смелости. Хотя бы перед Кэтрин.       — Это ваши чувства, Майк. Чувства не могут быть неправильными. Хорошими или плохими. Они просто есть.       И у него срывает клапан.       Жук бьется в конвульсиях, а Майк — в истерике, его всего — одной рваной дрожью, надрывом и надломом, и он плачет, плачет-плачет-плачет, почти что скулит до тех пор, пока внутри не остается сухое ничего.       Гулкая пустота и рваная дыра.       В ней пряталось так много всего.       Кэтрин молча протягивает ему салфетки.       Перед сном Майк пишет очередное письмо, которое отправится разве что под кровать. Но в этот раз, выводя привычное «с любовью, Майк», он не сминает листок, а аккуратно складывает в папку, в которой хранятся все рисунки Уилла.       Когда ночью в кошмарах к нему приходит Эл, Майк впервые набирается смелости на искреннее «прости». Ее тонкие хрупкие пальцы осторожно разжимаются.       Жук встает на лапки.

* * *

      Уилл приезжает первым. Майка бьет под дых, но он не задыхается. Приветственно улыбается и машет, как хороший друг. В ухе бликует сережка, а волосы встрепаны в красивой укладке. На Уилле не привычная и родная сердцу фланелевая в клетку рубашка, а желтый свитер, на шее — кулон, от которого остается только половина.       Майк хлопает его по спине, отчаянно стараясь, чтобы это не выглядело неловко, и провожает в дом.       Уилл тут всего на два дня, чтобы их повидать, а потом подхватит Джонатана в Инди и — в Монток. К Хопперу и Джойс, где ему и положено быть.       За ужином его родители расспрашивают Уилла об учебе, пока Майк упирается взглядом в салат и едва не упускает, как Холли прикусывает губу и наматывает локон на палец. Его передергивает.       С Мэйфилд та ведет себя абсолютно так же. Интересно, можно ли оставить его друзей в покое?       Интересно, думает ли о нем Лукас то же самое.       Майк горько-едко хмыкает.       Неловко помогает Уиллу расстелиться, окидывает подвал взглядом. Он не был здесь с того самого прощального вечера.       Просто не мог.       Глупость вроде, но.       Папки стоят на месте.       Уиллу тоже будто бы неловко, но он — весь встрепанно-желтый, яркий, открытый, живой — осторожно улыбается, утягивает его на диван и заставляет говорить. Майк осторожно выплевывает из себя рубленые фразы — психолог, да, зовут Кэтрин, вроде помогает, Мэйфилд, ну, вредина еще та, перешли от неравенств к системам уравнений, ни хрена себе, правда?       В какой-то момент с губ все же срывается неизбежное:       — Я скучаю по ней.       — Я, — Уилл осекается шумным выдохом, на мгновение жмурится, словно давя слезы. — Я тоже.       — И по тебе, — хрипло добавляет Майк, нарушая данное себе обещание быть хорошим другом. — Мне не хватает… нас. Но я рад. Рад, что у тебя все хорошо.       Уилл ломко улыбается ему и все же смаргивает идиотские слезы. Шмыгает носом и тут же усмехается этому.       Майку хочется его обнять, но, наверное, он не имеет на это никакого права.       Может, однажды.       Когда у них не будет болеть и выть внутри. У них обоих.       А пока что…       — Я думаю, я… она умерла. Тогда.       Вот и все.       Уилл кивает ему с дрожащими губами, подбородком, — откровенно текут слезы, но он не стирает их, лишь моргает-моргает-моргает. Майк знает, что прямо сейчас его собственные щеки все к чертям мокрые.       Идиотская соль стекает за ворот футболки, а тело бьет дрожью.       Но Уилл кивает ему — и они оба признают это.       Ее нет.       Ее хрупкие пальцы больше не сжимают ему плечи.       Майк выдыхает в темноте спальни горькое «прости», и Эл прощает его. Молчаливо, уверенно и мудро, как умеют только мертвецы.       Не за бомбу. Не за чувства.       За трусость и ложь.       Жук делает первый кривой шажок.

* * *

      С Лукасом откровенно сложнее, хотя кто бы мог подумать. Он кивает ему при встрече, но не улыбается. Они собираются вчетвером у Макс дома — кажется, на самой нейтральной территории из всех возможных.       Хотя хрена с два, если все тут пропитано сливочно-масляно-пестрой Мэйфилд.       Распивают виски — подгон Стива, к которому Майк так и не наведался в гости, а потому робко тычется взглядом в пол. Звонят Дастину и по очереди передают трубку, кричат в нее приветствия и шутки.       Наконец неловкость немного растворяется. Лучше бы Лукас реально набил ему морду.       Ни Уилл, ни Макс понятия не имеют и тактично игнорируют их натянутые разговоры, перетаскивая все внимание на себя. Мэйфилд кроет матом «САТ» и Китса, с нежностью отзывается о Вирджинии Вульф и Эмили Дикинсон. Майк вступает с ней в дебаты, а Уилл вяло что-то поддакивает им обоим, наслушавшийся подобного от своего парня-театрала.       Майка даже не жжет ревностью, и он гордится этим.       Смолу плавит яркое рдяное пламя — Мэйфилд собирает в пучок отросшие волосы, но некоторые пряди выбиваются, когда она начинает с ним спорить. Ярким синим горят глаза, жалят рыжие ресницы и даже истаявшие веснушки. Вся она.       Джинсы сползают с талии, обнажая сливочную полоску кожи с редкими волосками, и Майк нещадно пялится, пока Лукас не пинает его по лодыжке.       Он поднимает пристыженный взгляд, тем не менее, ни на секунду не умолкая. Лукас смотрит грозно и зло, но все же дергает уголок губ в подобии улыбки.       Майк осекается и сбивается, все аргументы сыплются прахом. Мэйфилд победно взмахивает руками.       Уилл переводит взгляд от одного к другому, затем — к третьей. Внезапное понимание в его карих глазах пугает до чертиков. Но тот ничего не говорит, лишь хмыкая.       За полтора дня они умудряются выпить весь виски, пьяными сыграть в «Монополию» и «Угадай кто?», поставить на фон и проморгать парочку идиотских фильмов. Миссис Харгроув даже не отчитывает их за шум, позволяя вовсю урвать время рядом друг с другом.       Макс пытается угадать, кто она, выпытывая из Лукаса подсказки, Уилл заливается смехом — и в этот момент Майк думает, что их дружба переживет даже чертову ядерную войну.

* * *

      Рождество он проводит с семьей. Отец помогает с ужином, пока мама с Холлс срочно убегают в магазин за недостающими продуктами. Они перебрасываются неловкими фразами, когда вдруг речь заходит про занятия с Мэйфилд.       Майк объясняет, почему в это ввязался. Они коротко проходятся вдоль темы карантина и апокалипсиса — отец до сих пор предпочитает называть это экологической катастрофой, чтобы, может, поддержать хотя бы некоторую иллюзию нормальности — даже упоминается имя Эл и — почти без дрожи. Ну и, в общем, все опять сводится к Мэйфилд, экзаменам и — неизбежно — поступлению.       — А что насчет карьеры учителя? — вдруг задает вопрос отец. — Это не так престижно и прибыльно, как другие варианты, но вполне стабильно. Хорошая, уважаемая профессия.       — И чему мне учить? — хмыкает Майк.       — А чему ты учишь эту девочку? — отец поднимает на него ровный, спокойный взгляд. В нем — ни осуждения, ни издевки, только один интерес.       Майк шумно вздыхает и зарывается пальцами в волосы.       Индейка остается позабытой ко всем чертям.       — Математике. Английскому — ну, типа, пишем эссе, решаем тесты, все такое.       — Вот тебе и предметы, Майкл. Разве нет? Можно рассмотреть технические и гуманитарные направления, включить в число предметов педагогику. Тогда перед тобой откроется не только карьера учителя, но и другие варианты.       — Я… — Майк хватает губами воздух. — Не знаю, пап. Правда не знаю.       — Но подумаешь?       — Подумаю, — кивает он.       Кажется, совершенно искренне.

* * *

      В рождественское утро Мэйфилд швыряет его в сугроб прямо в пижаме. Он разве что куртку накинул поверх, и вот теперь — за шиворотом снег.       Его продирает дрожью, Майк шипит на Макс, заходящуюся заливистым смехом, называя сукой и совершенно подло делает подсечку, роняя ее рядом.       Мэйфилд же каким-то чудом валится прямо на него — свешивается куцый занавес из рыжих кудрей, сетчатку жжет пламенем, и он получает острый пинок в бок.       — Эй, — возмущенно вопит он и совершенно справедливо начинает ее щекотать.       К его дому они добираются совсем мокрые и снежные, толкаются, пинаются и смеются. Их встречает его мама, укутанная в мягкий красный свитер. Она с улыбкой отправляет их сушиться в ванную комнату на первом этаже, отбирая куртки, с которых сахарной пудрой сыпется снег.       — Стой, стой, — фыркает Макс от смеха, наблюдая его жалкие попытки вытряхнуть из волос снежинки. Уверенным движением вдруг толкает в лопатки, заставляя нагнуться над ванной, и жмется к нему бедром, зарывается пальцами в волосы.       Черт возьми.       Дыхание застревает в глотке, превращаясь в пестрый сумбур.       Сердце колотится с бешеной скоростью.       Макс мягко перебирает его волосы, усаживаясь на бортик ванной, так, что угольный ворот ее блузки — прямиком перед глазами. Сливочное масло, все в истаявших солнечных пятнах, меж ключиц — кулон. В центре фиолетовая бусина. Разумеется, Майк знает, чьих это рук дело.       У него внутри все идет горько-сладким спазмом.       Наконец, вытряхнув весь снег, Мэйфилд тянется к полотенцу и начинает медленно промакивать им его спутанные волосы. Дыхание бьется о ее кожу, смешиваясь, сейчас — одно на двоих.       Сливочное масло тает и плавится, скользит меж пальцев.       Сердце колотится как безумное, пока Макс не оставляет в покое его волосы.       Помочь подобным образом ей Майк не решается, лишь протягивая сухое полотенце из стопки и неловко выныривая из ванной.       Мама подмигивает ему, пересекаясь взглядом. Не хватает только напоминания о предохранении.       Охренеть.

* * *

      Уилл звонит только на следующий день, весь захваченный празднованием с семьей. Делится историями о врученных подарках, о том, какой в Монтоке отстойный липкий снег и что Джонатану не помешало бы найти себе кого-нибудь.       Майк фыркает и отшучивается, обещая передать привет Лукасу и Макс.       Ночью приходит Эл.       Майк обнимает ее в ответ. В этот раз — по-настоящему.       Жук вовсю ползает и шагает, весь — вкривь и вкось, то и дело прилипая к смоле, но все же.       Еще через два дня они провожают Лукаса. Макс снова ревет и неожиданно цепляется за его руку, переплетая пальцы. Лукас смотрит на это секунды две-три и вдруг — Майку точно мерещится — кивает.       Не улыбается, не хмурится.       Просто кивает и садится в машину. Отец отвозит его в аэропорт.

* * *

      Мэйфилд ноет о том, как ее достали поэты и вся эта классика. Вот уже сколько месяцев! За окном — совсем февраль.       Майк стойко игнорирует ее бубнеж, проверяя тест. Шепотом подсчитывает баллы, нервно дергая ступней, хмурится, и наконец —       — Мэйфилд! Ни хрена себе!       — Что? — недовольно восклицает та, поднимая взгляд. Ой-ой, перебили ее, будто не выслушивает это всякий раз, когда они занимаются.       Сегодня не ней вновь рубашка с угольным вырезом, светло-зеленая, рукава закатаны до локтей, открывая брызги медных веснушек. Волосы рассыпаются по плечам огненной лавиной, из-под задравшихся широких штанин ее джинсов выныривает робко сливочное масло лодыжек, которое так хочется смять пальцами.       — У тебя — если я нигде не сбился — должно быть не меньше шестисот.       Мэйфилд замирает прямиком с застывшим ядом на губах, глаза широко распахнуты.       — Что? — сипло, недоверчиво выдыхает она.       Майк гордо усмехается.       Жук уже бегает вовсю, игриво шевеля лапками.       Смола плавится окончательно, стекает все дальше и дальше. Жизнь снова в его руках.       — Больше шестисот. Шестьсот тридцать, если быть точным, — это отличный средний балл, гарантирующий поступление в приличные колледжи. Если добавить сюда примерно такие же баллы по другим предметам и, может быть, волонтерство в мемориальной больнице ближе к весне, когда курс физиотерапии совсем уже закончится, то… у Мэйфилд есть все шансы.       Кажется, эта мысль приходит ей в голову одновременно с ним, потому что она вдруг моргает, отмирает и — бросается ему на шею, стискивая в объятиях.       Майк осторожно на них отвечает, держит ее, как нечто хрупкое и драгоценное, сливочное масло под его пальцами тает и плавится, Мэйфилд заливисто, искренне смеется, вся рябит и пестрит.       Настоящее пламя.       Майк мягко улыбается, прижимает ее к себе, осторожно опускаясь ладонями на тонкую, но сильную талию.       Вся Мэйфилд вот такая.       Сильная, мощная, искрит, рябит и пестрит.       Своим пламенем окончательно топит эту смолу, жаля жука едким ядом и заставляя наконец задергать лапками. Без нее… без нее не было бы этого всего.       Их общий котел — на этот раз — вполне себе уютное гнездышко.       Макс смотрит на него из-под рдяных ресниц, взгляд жжет синим. Майк тихо, осторожно, шепотом спрашивает:       — Мэйфилд. Можно тебя поцеловать?       — Да уж пожалуйста, — хмыкает та и сама тянется вперед.       Дыхание смешивается на полпути, он врезается носом ей в щеку, совсем позабывший, каково это — кого-то целовать.       Каково это — целоваться, когда ты действительно этого хочешь.       Макс кусает его за нижнюю губу со всем возможным рвением, оттягивает, жалит ядом — Майк шипит, сильнее сжимает ее ломкую талию, податливо приоткрывает губы. Сам ползет языком внутрь ее рта, проходится по ровному ряду зубов, скользит по мягким пухлым губам.       Они липко-влажные от слюны, обжигающие, Майк плавится, весь плавится, задыхается восторгом. Сердце заходится как безумное, одна рука ползет ниже, к той самой пояснице, на которую он пялится вот уже полгода, другая же — взметает вверх, зарывается в спутанные рдяные волосы.       Кончики пальцев лижет само пламя, а Майк       лижет ее рот — с полнейшим восторгом.       Макс дергает его за корни волос, обвивает мощными сильными бедрами, почти что хнычет в поцелуй.       Сливочное масло течет по его рукам, когда он наконец удосуживается оторваться от ее губ, мягких, раскрасневшихся. Макс мелко-мелко дышит ему в поцелуй, вдруг усмехается, упираясь взглядом глаза-в-глаза.       — А ты не так уж плохо целуешься.       — Я не только целуюсь неплохо, — это чистейшая бравада, и они оба это понимают.       Майк девственник. С Эл ничего не было — разве что поцелуи — сначала возраст и три дюйма, потом апокалипсис и, ну,       смерть.       После тоже по очевидным причинам.       Даже если у него перманентно стоял — раньше на Уилла, теперь вот. Кхм.       Мэйфилд усмехается и притирается бедром к его стояку, заставляя рвано выдохнуть. Почти что заскулить.       Дальше этого они никуда не двигаются — приходя в себя, встрепанные, рдяные, зацелованные, возвращаются к идиотским уравнениям.       Теперь Майк полностью солидарен во всем нытье с Мэйфилд. Улыбка, конечно, совсем не сходит с его губ.

* * *

      Это повторяется. Ну разумеется.       Снова, снова и снова.       И может, Мэйфилд была не так уж далека от истины, говоря о поцелуях до посинения. Майк, конечно, все равно предлагает ей сходить в кино, и та отвечает ему затрещиной.       А в выходные Холли вдруг скребется к нему в комнату. И Майк изумляется — совсем уже взрослая. Челка, вероятно, теперь ею отращиваемая, приколота к вискам разноцветными заколками, волосы делятся на два знакомых куцых хвостика.       В школу она так не ходит — прическа для малышни! — но дома вовсю.       — Поможешь с домашкой? — жалобно протягивает та, прилипая к дверному косяку. Майк с тихим вздохом откладывает «Тошноту» Сартра, загибая угол страницы в качестве закладки, и приглашающе кивает.       Они растягиваются вдвоем на кровати — стол весь завален книгами, его набросками и черновиками, Холли подтягивает коленки к груди, толкая ему в руки учебник с тетрадкой. Сложение и вычитание дробей.       Майк терпеливо, из раза в раз повторяет правило приведения их к общему знаменателю, показывая Холли на конкретных примерах, пока та наконец не вырабатывает их до автоматизма.       Они сидят так, может, с час, пока их не прерывает стук в дверь — мама стоит на пороге, и ее взгляд укутывает теплом, обнимает сразу их обоих.       — Пора ужинать.       — Мы сейчас спустимся, — кивает Майк.       Они добивают пример, Холли потягивается, зевая, и благодарно стискивает его в объятиях.       Уже на пороге оборачивается:       — Ты классный учитель.       Майку удается разве что вздохнуть. Зато полной грудью.

* * *

      Мэйфилд поцелуями спускается все ниже и ниже по его шее, добираясь до разлета ключиц. Майк задыхается и тихо, ломко стонет, его ведет точно от того виски, что они распивали на каникулах. Мир рассыпается пестрым калейдоскопом, пальцы сжимаются на ее плечах. Сейчас — без рубашки.       Мягкое, подтаявшее сливочное масло ее кожи манит, хочется слизать его языком и — Майк ради этого приостанавливает ее рваный порыв искусать его шею, заставляет замереть.       — Ну что? — недовольно выдыхает Макс, выгибая бровь. Майк растягивает губы в широкой улыбке и жадно облизывается.       — А ты как думаешь?       — Да? — она вдруг робеет и теряется, вся рдеет. Майк хмыкает, уверенно переворачивает ее на мятых простынях — но чистых! он постарался, дожидаясь ее прихода! — и Макс ахает, широко распахивая алый рот. Он тут же скользит в него языком, и та с энтузиазмом отвечает — знакомая, привычная территория.       Они доводят друг друга поцелуями до исступления, наконец начиная задыхаться губы-в-губы, и Майк думает — пора.       Идет поцелуями ниже, от шеи, в которую впечатывает мокрый поцелуй, зубами оттягивая кожу, — к ключицам и сливочной веснушчатой груди. Не расстегивая, тянет бюстгалтер вверх, обнажая розовые торчащие соски, обводит поочередно языком, поднимает робкий взгляд — все ли он делает правильно? — и Мэйфилд отвечает ему запрокинутой в удовольствии головой и рваным выдохом. Он повторяет нехитрый алгоритм, скользит нежными поцелуями, выбивая парочку смущенных стонов. Опускает голову и проводит по груди носом, с нежностью потирает им сосок — один, затем второй.       Ползет ниже — вдоль, к остовам ребер, облизывает их, считая каждый скол языком. Макс и на вкус как сливочное масло.       Вся нежная и подтаявшая, растекшаяся перед ним, дрожащая и задыхающаяся.       Майк с удовольствием и восторгом ловит каждое ее движение, каждую реакцию, позволяя себе любить.       И.       В этот момент в мыслях не остается никого другого.       Майк скользит дальше, ныряет языком в пупок, по линии пресса — к колким рыжим лобковым волосам, осторожно оттягивая пальцами белье. Поднимает взгляд, замирая поцелуем на тазобедренной кости.       — Ты хочешь, чтобы я?..       — Ну конечно, да, Уилер… М-Майк, — выдыхает Макс растеряно, недовольно и одновременно восторженно. И как только вот в ней умещается это все? — Да.       — Но… я никогда не делал ничего подобного, — предупреждающе выдыхает он ей в сливочную кожу. Что, конечно, не секрет для них обоих. Но Майк считает нужным сказать. Вслух. Он и так слишком долго и много молчал. — Может получиться хреново.       — Это не страшно, — вдруг совсем нежно отвечает Макс, приподнимаясь на локтях. Перед ним — ее оголенная грудь, и, пожалуй, Майк еще долго не сможет думать ни о чем другом. — Я… моя очередь учить, — она усмехается, и Майк прямо сейчас готов опуститься перед ней на колени, пусть и никогда ни за что не признается.       Мэйфилд — сливочное масло и корица.       Она способна уничтожить его одной только этой усмешкой.       — Ну давай, — хмыкает он. — Учи.       И Мэйфилд учит.       Майк скользит поцелуями ниже, за губами спускается белье, стягиваемое его наглыми пальцами, они же — впиваются с силой в мягкие бедра, разводя их в стороны. Макс стонет — голую кожу лижет холодом.       Майку хочется верить — очень-очень скоро не только им.       Он впервые видит вживую… ну, вагину. Все эти фотографии из журналов ни хрена не передают, насколько это захватывающее зрелище. Она вся влажная, даже на вид — тает и плавится сливочное масло, и Майку не терпится попробовать его на вкус.       Ну и, наверное, Мэйфилд неловко, что он так пялится.       А потому тактильное исследование возобновляется. Язык скользит меж складок, Майк осторожно раздвигает их пальцами, проникает языком внутрь.       Макс под ним рвано дышит, бедра чуть потряхивает, и все же — недостаточно.       Майк вскидывает на нее взгляд:       — Нужны инструкции, мастер-джедай.       — Уилер, ты… — Макс то ли фыркает, то ли стонет. — Такой нерд. Ищи клитор, если хочешь, чтобы я не сошла с ума.       — Я хочу, чтобы ты сошла с ума, — хмыкает Майк. — Но желательно от оргазма.       — Тогда вот тебе инструкция, — Макс дергает плечом и откидывается обратно на простынях, зарываясь пальцами в его волосы и направляя. Клитор — выпуклый и напряженный, Майку стоит едва-едва коснуться языком, как Мэйфилд тут же бьет дрожью. Невероятно.       Майк длинно и щедро проводит языком снизу вверх, до самого лобка, заставляя бедра Макс напрягаться под его пальцами. Он всесторонне подходит к изучению вопроса: со всей возможной внимательностью водит губами, собирая естественную смазку, пробует ее на вкус, — такой сложный, что не описать одним словом, в нем все — и сливочное масло, и пестрая корица, и стылый снег за окном, и нестерпимая нежность. Макс идет искрами под его языком и пальцами, особенно когда Майк вновь находит клитор и начинает осторожно, мелко-мелко ласкать его самым кончиком языка, даже не представляя, насколько же тот чувствительный, если ее всю так ломает и плавит.       Вновь и вновь целует, вырисовывает узоры языком, и Мэйфилд абсолютно точно рушится, волна за волной. Напрягаются и дрожат бедра, впиваться пальцами в них — одно удовольствие.       Она жалко, надрывно стонет, почти скулит, когда Майк лижет жадно, медленно, ныряя языком внутрь. На каждом рывке вверх, к ломкой вершине, — вензель по клитору, еще один и еще, пальцы Макс сильнее стискивают волосы, заставляя стонать уже его самого прямиком ей в кожу.       Член стоит колом, но он забывает тереться хотя бы о простыни, целиком погружаясь в новый и сложный для него процесс. Иногда Макс выдыхает указания — ниже, выше, медленнее, сильнее, глубже, и Майк с удовольствием следует им, рассчитывая быть прилежным учеником.       Наконец Макс окончательно захлебывается под его пальцами, рассыпается на искры и мелкую дрожь, Майк впитывает их всем телом, вырисовывая мягкими поцелуями созвездия вдоль ее линии пресса.       И только когда Макс, совсем обессиленная, выдыхает его имя и тянет за волосы вверх, в поцелуй, он вспоминает о себе, ныряя рукой за край джинсов. Быстро и рвано дрочит, лениво скользя по ее губам своими, и,       что ж,       никаких других мыслей в его голове точно не остается.       Сливочное масло на вкус как самый сладкий десерт.

* * *

      Нэнси приезжает на выходные, и Майк делится с ней идеей стать учителем. Та смотрит на него мягко и тепло, треплет по совсем уже отросшим волосам и кивает:       — Это здорово, Майк. Очень здорово.       А в телефонном разговоре с Дастином они обсуждают колледжи, спорят еще на выборе штата — Майк никак не может определиться, но решает не оглядываться на местоположение кого-либо из друзей.       Это его путь.       Только его.       Кэтрин приходится слушать о жуках и янтаре. Она кивает на каждый его робкий взгляд, помогает наводящими вопросами. За окном тает снег, ужаленный неожиданно теплым мартовским солнцем.       Вчера Майк отправил первое письмо, должно успеть ко дню рождения Уилла. В нем — рваный сумбур, все и сразу, но это все — он.       И в конце «с любовью, Майк» с робко дописанным «я всегда счастлив быть твоим лучшим другом».       Завтра они с Мэйфилд поедут в Инди. Просто так, погулять. Не все же вариться в этом общем котле.       — Майк, скажите. А если эта смола снова застынет? Что тогда?       Он застывает, размышляя, всего на мгновение.       — Я думаю, что смогу расшевелиться. Знаете, как в физике — механическая энергия переходит в тепловую. И даже если… даже если никого не будет рядом, я справлюсь сам.       Кэтрин ему улыбается — тепло и нейтрально, но Майк знает, чувствует сам, он молодец.

* * *

      Ночью ему снится Эл. Разумеется, они обнимаются.       И это не кошмар, это — воспоминание.       Майк бы сказал, что вот как-то так все и заканчивается — в середине марта, когда впереди грядет выбор колледжей и непосредственно поступление, рваные алые поцелуи с Мэйфилд, долгожданные встречи с партией и далекая новая жизнь, но.       Он знает.       Не заканчивается — все только начинается.