По идейным соображениям

***

— Подождите! Надрывный, резкий шёпот. Стук туфель по полу. Звуки наслаиваются один на другой, перекатываются горстью щебёнки в чьей-то ладони, и прилетают увесистой затрещиной прямо в темечко. Скиф шипит на свою злую судьбу, глядя во тьму аварийной лестницы, шипит, осознавая себя обманутым в миллионный раз за месяц, но всё-таки придерживает дверь ботинком. Не потому, что хочет, а потому, что должен. Обратная тяга ударяет его казарменной духотой прямо в грудь, путается в шнурках с ремнями, воет под потолком и в барабанных перепонках, и кидается вперёд, сквозь Скифа, сквозь узкий лаз между ним и дверью — к свободе, к ночи, к тысячелетним лесам и рекам, не знающим человеческих бед. Знакомый силуэт в деловом костюме неумолимо вспыхивает и гаснет в огнях потолочных ламп, постепенно обретая резкость. Похоже на диафильм. Покадровую съёмку того, как Далин бежит. Вернее, несётся навстречу. Очередная сцена из боевика, где от марш-броска по коридору зависит дальнейшее существование жизни на всей планете. Позади злодеи — Мегатрон, Годзилла, Кинг-Конг, Фредди Крюгер, злые, уродливые продукты биоинженерии из Икс-лабораторий, искры, пламя, взрывы… И, разумеется, Он. Дмитрий Валентинович Далин, последний герой, хранящий в себе секреты подземных лабиринтов. Его тонкий галстук поминает зов предков, мотыляясь в воздухе казацкой шашкой, борта пиджака развеваются чёрным флагом, знаменующим все пережитые революции, а некогда уложенная чёлка разлетается в стороны на манер бесовских рогов — тех самых, из Гоголевской прозы. Далин — это что-то странное. С одной стороны — первозданный хаос и просветительский гений, с другой — дурость на грани разумного и пластилиновая, наивная мягкотелость. Олицетворение трагедии гордого народа, силком усаженного в кабинетные кресла. — Вы извините, я… — Далин тормозит, свистя каблуками о пол, и заходится в болезненном, спазмирующем кашле. Скиф кивает и тактично отступает в сторону, приглашая профессора во мрак. Тот вроде решается, но не совсем: ползает по самому краешку незваным гостем, мнётся, вертится, снова закашливается. — Простите… Это с непривычки. Тонкая полоска света тлеет на убегающих вниз ступенях, качающейся офисной удавке и напряжённом, вспотевшем лице профессора. Тот стоит, сложившись пополам, всё ещё пёрхает, как старый уличный пёс, и придерживает самого себя за трясущиеся коленки. Уходить он, судя по всему, не планирует. Совсем. Скиф даже моргает на поверку — мало ли, — но нет. Ничего. Далин ещё тут, собственной персоной. Измученный и уставший — хоть в гроб клади, ручки на груди, на макушку — бигуди… Приходится прикинуть примерную суть проблемы, обозначить её перспективы и предполагаемый профиль. Скиф не уверен, что окажется прав, и всё-таки допускает мысль о том, что произошло нечто хуёвое. Настолько, причём, хуёвое, что Далину пришлось экстренно отпочковаться от своих и физически переметнуться к нему — к ходячей мишени, к убийце, беглецу и смертнику. Кристально ясно теперь лишь одно: план спасения жопы от Варты придётся корректировать. Скиф смиренно морщится, выглядывает в коридор напоследок, отмечая отсутствие погони, после чего дёргает дверь к себе. Один сиплый профессорский вдох — и затхлый, смолистый мрак окунает их в самую свою гущу, точно прожорливое гудроновое чудище из детских мультиков. Лишь между стеной и стальными петлями пунктиром проступают блики. Скиф лезет к ним носом, пытается найти нужный угол и заглянуть в щель, прислушаться. В Зоне, где всё самое худшее, что могло случиться на свете, круглосуточно преследует тебя по пятам, волей-неволей станешь параноиком. А если не станешь, так просто сойдёшь с ума и расшибёшься в лепёшку от отчаяния — даже пресловутый Сигнал с Дуги не потребуется. — …поступал приказ? Скиф хмурится, плотнее припадает ухом к деревянному косяку, глазом — к миллиметровому зазору. Видно только излом соседней стены и ближайшую дверь, слышно — хуй да нихуя. И это страшно бесит. И страшно, и бесит. Кровь в момент вспыхивает, растекаясь лихорадочным жаром в мышцах. Адреналин штырём прошивает голову, кончики пальцев пробирает мелкий тремор. Скиф ещё сильнее прижимается к двери, расплющивает ушной хрящ и изгибает шею, весь обращаясь в слух. В улитке — Одесские пляжи, чайки, чурчхела и солёная неизвестность. — …но надо было закрыть. Кажется, шум идёт из дальнего конца галереи, почти из цеха. Там куча дверей, в самом цеху куча подвесных мостиков и развилок. Авось, пронесёт. — Так и что теперь-то? Коршунов пока не в курсе. Упоминание полковника — дурной знак. Хуже только хоровое «Здравия желаю», раскатистое «Вольно» и лязг сервоприводов. С другой стороны, вряд ли Коршуновские ищейки успели бы хватиться пропажи из своего обезьянника за десять-пятнадцать минут — они, как показала практика, и пальцем не пошевелят, пока никто не вздрючит. — Ну… Просто сделаем вид, что это не мы. Там вообще медикаменты были, но кто ж знал, что сталкерьё… Скиф облегчённо шмыгает носом. Вот оно. Что и требовалось доказать. Абсолютный похуй. Зато профессор Далин — стоит отдать ему должное, — замечательно обходится без муштры: сидит тихонько, не отсвечивает, старательно изображает тьму позади себя. Кажется, ещё пара минут, и он распадётся на атомы, станет неотъемлемой её частью — пугливой и скрытной, похожей на домовую мышь. Скиф легко отталкивается от двери, одобрительно пыхает в балаклаву. Выходит, котелок у Дока варит лучше, чем рассчитывалось. Добрый знак. Отголоски чьей-то возни, тем временем, прокатываются под высоким потолком, врезаются в стену, и тут же отступают назад, становясь похожими на гудение старой проводки в ванной. Пора. Тело разворачивает к аварийному спуску, через который Скиф ещё недавно щеголял на перекуры вместе с местными тунеядцами, пальцы вылавливают из голенища нож — шмотки теперь хер вернёшь, придётся добывать победу дедовскими методами. Цепкий, намётанный взгляд фокусируется на том месте, где ещё несколько минут назад находились перила. Зрительная память дорисовывает металлические прутья, ввареную в площадку арматуру, точку обрыва первой ступени. Вот там есть скол, здесь присохла жвачка… — Профессор, — шёпотом зовёт Скиф. — Я тут, — сразу откликается Далин, шурша костюмной тканью. — Что мне… — Молчать и идти за мной хвостиком, — прерывает его Скиф и, сориентировавшись по звуку, хлопает по чужой спине. Ладонь в перчатке уверенно скользит вдоль продольного шва на пиджаке, прощупывает позвонки сквозь гладкую, до противного хрупкую ткань, и наконец упирается в воротник. Далин не сопротивляется, не обещает подать в суд за попрание чести, как наверняка поступил бы истеричка-Герман — Далин лишь возмущённо ойкает, когда его поднимают за шкирку и с силой тягают вниз. Нитки в подкладке трещат, армейские берцы глухо поскрипывают, соприкасаясь с цементными выступами и песчаной пылью. Каждый неосторожный звук откликается в Скифе противным, детским ёканьем, словно он снова прячется в редколесье от соседской шпаны, напялившей на себя чужие шевроны. К запаху плесени и отсыревшей побелки постепенно примешивается запах улицы, бодрящий, въедливый и тяжёлый. Так пах июнь, прогулки по ночному Киеву и пьяные перекуры на балконе в пригороде. Так пах сам Скиф, сминающий задники своих кроссовок в коридоре, так пахла его нестираемая, зашитая под сводом черепушки память о вечном разладе между одиночеством и жаждой воли. Все его движения выверенные, плавные, продиктованные развитой интуицией и явным сквозняком с нижнего, уличного этажа. Далин еле поспевает следом — перепрыгивает через порожки, спотыкается на рефлексах, ведомый животным страхом проломить лицевую кость, и с досадой сопит, когда его снова и снова приходится дёргать за шкирку. Но это не напрягает и не портит кровь — скорее напоминает проверку на клёв. Живой ли, сдох ли, нужен ли сачок… Те, кто создаёт Скифу проблемы, чаще всего ощущаются чем-то бездушным или бесполезным — известковым осадком в брюшине, перемётной сумой на плечах или болотной кашей в ботинках. Далин же ощущается не то рыбой в садке, не то зажатой в кулаке гранатой, которая отчаянно не желает сотворить беды, и это внезапно подкупает. Совсем чуть-чуть. Стылый воздух забирается под липучки и замки, рябит на коже и тщательно лижет каждую косточку, точно сторожевая псина, дорвавшаяся до своей дымящейся миски. Колено упирается в наждачку бетона, Скиф медленно и аккуратно толкает следующую дверь. Та поддаётся сразу — покорно проползает вдоль приступка, покачивается, словно бы от ветра, тормозит. Пространства между ней и косяком становится достаточно для того, чтобы протиснуть голову и осмотреться; взглянуть по-новому на прежние вещи. С вертолётной площадки крепко тянет отработанным дизелем, древесной золой и дешёвым табаком. Оттуда же, разбиваясь о массивные опоры воздушной галереи, лупят огни прожекторов. Около накрытой брезентом вертушки ошиваются трое вартовцев. Смотрят в другую сторону — на горящий в бочке костёр. Ещё один дежурный в нескольких метрах ближе, перемещается, залипает в наладонник. На плече Ксюха, на бедре кобура, разгрузка под завязку. Острая тень ломается об бордюры и выбоины на асфальте, лениво приближаясь к затянувшей небо ночи, и выбранный этим дежурным маршрут примечателен не столько уровнем освещения, сколько высокой вероятностью напороться на нож. Скиф облизывается, отклоняясь назад. — Профессор. Под туфлями Далина коротко хрустит песок. Молчание расценивается как готовность слушать. — Справа от нас, между забором и трубами, в темноте, есть кусты, — шепчет Скиф одними губами, прижимая подбородок к своему плечу. В затылке чуть искрит от напряжения, ветвистые очертания кустов подкручиваются юлой, но это всё мелочи, пустяк, ерунда — покуда башка на месте и она болит, Скифу вообще ничего не страшно. — Когда я шагну наружу, Вы сразу же сигаете в них и ждёте меня. Если будет тревога, а меня поймают — пережидаете её, уходите как можно дальше и делаете вид, что не в курсе. Поняли? Далин всё ещё молчит. Раскатистое у него молчание, баранье. Скиф резко оглядывается, сталкиваясь с профессором взглядами. — Поняли, говорю? Тот несогласно пыхает носом и придвигается ближе, а затем прикладывает ладонь ко рту. — Видите ли, Скиф, я больше не могу быть не в курсе… — А придётся, — сходу обрывает Скиф, поудобнее перехватывая рукоять ножа. Знакомая, бархатная тяжесть. Словно мешок конфет, которые ты вот-вот получишь право съесть. Зрачки профессора улавливают этот жест, соскальзывают на лезвие. Металлический блеск преломляется в них, стекленеет коркой льда на радужке, расслаивается зазубринами и рваными краями, сверкает изморозью. Новогодние хлопушки не срабатывают, Далин торопливо моргает в потолок и сжимает губы. Тоскливое, горькое выражение лица. Разжёванный анальгин, сбитая коленка, мама не пришла на праздник. — Да, профессор, а ещё деда Мороза не существует, — Скиф знает свой вкрадчивый, издевательски-мягкий тон. Таким признаются в шулерстве и трясут мешки с костями. И он встряхивает. Хлопает по плечу, по макушке. Волосы хрупают под перчаткой. Скиф вплетает пальцы глубже, пытаясь достучаться до содержимого чужого мозга, и ему почему-то очень неловко. — Попробуйте поверить в меня. Сила мысли, теория струн, и всё такое. Профессор не уворачивается, но и не отвечает. Возможно, сторонится сути разговора. Что вероятнее — решительно остаётся при своём. Грузный шелест чужих шагов, между с тем, неизбежно приближается к ним; отдаётся набатом в черепной коробке и грохотом тюремных замков между рёбер. Скиф отворачивается, переключая всё внимание на звук. Уже достаточно близко. Уже совсем скоро. Секунда — и в щели мелькает силуэт. Холодные отсветы дисплея на чужом лице, ссутуленная спина. Ксюха. Казённая Ксюха. Шанс дожить до утра и добраться до схрона, скинув все улики в ближайшую топь. Дверная створка сдвигается ещё немного, в мозгу один за другим щёлкают рубильники, и обычный Скиф — рассуждающий, способный к рефлексии и человечным поступкам — отключается напрочь. Остаётся Скиф-солдат, желающий выжить. Скиф-сталкер, подчинённый мародёрской хотелке заполучить ствол и запасные магазины. Дыхание становится поверхностным, в лёгких пылает от нехватки кислорода, и бескрайний мир вокруг сужается до размеров чужого затылка. Хрупает выбитый из асфальта камень, руки рассекают полуночную чернь, точно пятно мазута. Подсечка. Левая вдавливает нос и рот прямо в кость, правая ныряет за воротник, вспахивает лезвием ткань и плоть. Артериальная кровь напоминает густой, кипящий суп. Гороховый там, или харчо. Горячий, парной, только-только с плиты. Трогать нельзя — обваришься. Жрать нельзя — блеванёшь. Да и не суп это вовсе, а так, забавная лирика. Нож врезается в хрящ, под ладонями скулит и булькает тот, кого уже нет. Перчатки толчками заливает тёплое и маслянистое, Скиф механически опрокидывает тело на себя, рывком оттаскивает назад, за стену, под кусты и трубы. Ветки бьют по лицу, слабеющие солдатские пальцы пытаются перехватить предплечья, мрачный взгляд засевшего под минеральной ватой Далина режет похлеще, чем «Стекляшки». Херово, наверное, строить из себя пацифиста среди кучек выродков. — Вы возьмёте пистолет, — щёлкнув кнопкой на кобуре, не терпящим возражений тоном шикает Скиф. Далин послушно берёт. Бьётся в садке, сдирая слизь со своих боков, смотрит загнанным в угол зверем, но берёт. — Скиф, так нельзя. Скиф вспыхивает коктейлем Молотова, дёргает липучки на чужой разгрузке, достаёт аптечку, турникет. Тело под ним хрипит, захлёбывается. Чей-то несчастный сын, тонущий в кисельной крынке. Осознанная необходимость. — Вы забыли, сколько людей порешил Коршунов там? — не отвлекаясь от шмона карманов, спрашивает Скиф. — Причём здесь Коршунов? — шёпотом вскрикивает Далин. — Речь о Вас. Скиф просит себя не разжигать, но всё-таки не сдерживается — указывает большим пальцем за плечо, за мосты, заборы и выпотрошенные авиацией базы, на наспех сколоченные кресты, обрывки намордников поверх смотрящих на восток холмов и рюкзаки с записками. — Не Вам меня судить, Док. То есть не тому, кто тесно связан с Вартой. Не тому, кто наверняка в курсе, во сколько обошлось Зоне их миротворчество. Автократы и полицаи под личиной защитников. Послушные шляхтичи своих хозяев. Скиф уживался с этими выводами постольку, поскольку ему заливали глаза сказками о новой хате, спокойствии и жизни вне Зоны. Как итог — хаты у него нет и не будет, спокойствия — тем более, а право на жизнь впредь придётся вырывать зубами везде, куда бы он ни рыпнулся. — Вы тоже наебали меня, Вы знаете? — спрашивает Скиф, обтирая лезвие о чужую штанину. Далин отстранённо теребит свой галстук, забиваясь под лохмотья стекловаты с медной централи. Пялится оттуда дёрнутой за хвост кошкой. Сомневается и одновременно считает, что стопроцентно прав. Пусть. Скиф вытягивает Ксюху за ремень под ускользающее, влажное хлюпанье из чужого горла, с силой жмурится, сглатывает подкатившую к языку желчь. Хватит с него философии. — Прорываемся через блокпост. Он впереди, прямо за забором, — пальцы рисуют воображаемый забор, железнодорожные пути, ржавый товарняк и мешки с песком. Скиф ловит взгляд Далина своим, глядит авторитетно, давяще, по неписаным уставным порядкам. Теперь он тут главный, и это нужно принять. — Вы — за мной. Как только равняемся с вагоном — прячетесь под него и ползёте. Как увидите лес и мост, встаёте и бежите. — Аномалии? — сходу приняв неизбежное, вопрошает Далин. Скиф бегло проверяет набивку магазинов, распихивает их по разгрузке. — Под составом не будет, — бормочет он, стреляя взглядом поверх листвы. Никого. Ни фонарей, ни дежурных. — Дальше — как повезёт. Выбора всё равно нет. Далин соглашается коротким вздохом. Скифу же внезапно верится в преходящее везение. В то, что Зона пожалеет. Поймёт, что они — ну или хотя бы он сам — подневольные, обманутые. Неудачники, которые отчаянно хотят вырваться из этой западни, свалить, уйти. Ничего другого. Просто. Уйти. И желательно бы на своих двоих, а не вперёд ногами. Зоне достаточно пропустить их. Пусть ранеными, пусть побитыми. Пусть. Сам по себе побег с базы по открытке — уже безжалостный квест для психики. А побег с базы Варты — игра ва-банк. За последний месяц Скиф исходил здесь всё вдоль и поперёк, истоптал каждый люк, обплевал все газоны и успел пометить некоторые кустики. Зона шпыняла его, как нелюбимого ребёнка, гнала взашей от хлебных мест, подсовывала засады братков… Химзавод же был для него удобным перевалочным пунктом. Эдаким оплотом человеческой культуры с Большой посреди зловонной клоаки. Местом, где можно на халяву помыться, навернуть настоящую котлету с настоящим картофельным пюре в столовой, попросить вторую порцию настоящего абрикосового компота на раздаче и поспать в тёплой казарме, будучи уверенным, что тебя не обчистят. Но это уже теперь так, ностальгия. Сам же Скиф — обычный враг. Побитый, ободранный, как липка, и знать не знающий, как отсюда выбраться без пары лишних дырок в теле. Он действительно играет ва-банк, ставя на чёрное и нехватку ночников у личного состава. Ну ещё и на очень быстрые ноги. Отныне не только свои. В мышцах разливается тяжёлая ртуть, взгляд рефлекторно ведёт назад. Далин всё ещё там. Шуршит следом мышиным хвостиком, навешивает на шею груз ответственности своим дыханием. Стебли сорняков прибивает к земле, Скиф скользит вдоль забора лесенкой и перебирает пальцами по Ксюхе, мысленно просчитывая все возможные пути отступления. Он не привык держать ответ за других людей. Это пугает. Это сковывает. Это не его призвание, в конце концов. Однако Далин наглейшим образом влезает в душу третий раз за месяц, наводит там бардак буквально с нихуя, и прокажённый Дугой мозг даёт внезапную задачу охранять. Не душить. Ни пиздить до кровавых соплей. Не решетить очередью. Охранять. Небо над Скифом сгущается, всё больше напоминая осевшую по стенам копоть. С Ужа пасёт тиной и серой. Холодно. Создаётся впечатление, будто Зона топит свои земли по-чёрному и пользует биоорганику вместо цезиевых дровишек, но всё никак не может согреться. В качестве побочки — хуёвая видимость и плотные, зловонные туманы. До конца забора остаётся всего пара метров, запах с реки усиливается, забиваясь тиной в лёгкие, Скиф считает до десяти, заранее упирая приклад в плечо. В ушах жужжит рой плотоядных мух, по жилам расползается низкочастотный гул. Предвкушение боя дурманит, Скиф поглаживает спусковой крючок, вырывая из темноты луч фонаря. На периферии мелькает первый силуэт. Палец давит спусковой крючок, и густая, смолистая ночь вспыхивает бенгальскими огнями. Кто-то играет в казаки-разбойники, кто-то путает реальность с игрой. Отдача дробит плечо, с садистским удовольствием вгрызаясь в синяки и ссадины, прихваченные ими из каталажки. Гильзы звякают, чей-то силуэт кулем оседает вниз, и в целик тут же попадает следующий. Скиф не размышляет, куда правильно бить, Скиф просто делает. Если бы он мог запретить что-нибудь, то он бы запретил оружие, которое так любит и бережёт. Вспышки освещают пространство вокруг, барабанные перепонки разрывает от какофонии из шквала огня, воя раненых и ора громкоговорителя с Химзавода. Дым, привкус пороха во рту, мат, стоны. Скифу вдруг мерещится, что он реально участвует в каком-то фильме. В качестве режиссёра там, или постановщика. Вот он, стоит над столом в кабинете. Отсматривает кинохронику с бодикама. Выбивает щелбанами самых бездарных актёров, рвёт сценарии, пишет на ходу новые. Кто-то в экране похож на него. Те же глаза, те же брови. Брат, враг, сват. Пусть. Свинец прошивает чью-то грудину, плечо окончательно немеет, вдоль ключицы разгоняется тупая боль. Фигурка Далина скромно шныряет по шпалам в обход всей заварухи. Зрачки полосует чужой налобник, Скиф шипит, стреляет на свет, сбрасывает рожок, ставит следующий, шлёт всё на хуй, бежит. Пули свистят у самого уха, выбивают искры из рельс, вжикают по насыпи, срезают листву и ветки. Далин выныривает в конце вагона, пригибается, закрывая затылок руками, кричит что-то про свою туфлю. К канонадам очередей примешиваются одиночные, раскатистые выстрелы, и Скиф, не помня себя от ужаса, тоже начинает орать — уже про тактические маневры и укрытия. Про осины, берёзы, камни, кусты крапивы, брошенную технику. Про то, что снайпер их потеряет, если сейчас дать вправо и нырнуть в лес. Под ногами ломаются палки, по лбу хлещут еловые лапы. Вязкий, похожий на гигантского слизня туман приклеивается к ботинкам, мешая бежать. Мимо проносятся какие-то постройки — вроде знакомые, но крайне враждебные для загнанной в угол скотины. Приклад Ксюхи колотит по животу и бёдрам, профессор пыхтит и загораживает лицо от царапин, выставляя руки вперёд. Несколько раз удаётся услышать писк детектора аномалий из его кармана и сонное урчание детишек Зоны в буйных зарослях. Скиф упускает из виду причину, по которой они синхронно переходят на шаг. Далин к тому моменту уже не задыхается — лишь шумно, судорожно сопит и хрустит глоустиком, освещая пространство вокруг себя бледно-зелёным светом. Именно сейчас Скиф впервые осматривает профессора и замечает, что тот припадает на одну ногу; впервые спотыкается сам и чувствует, как противно промокает рука и грудь. Неизвестно, сколько времени прошло с тех пор, как они оторвались от преследования — не факт, что оно вообще было, — но чужая кровь на перчатках успевает схватиться и начать липнуть к коже, треща отодранным от втулки скотчем. — Вас ранили, — откуда-то сбоку замечает Далин. Тревожно и справедливо, как пожарная сирена спросонья. Скиф блякает скорее безотчётно, по привычке. Не зря ведь говорят, что мат прогоняет боль. Ритуальный символизм, дань прошлому. Черти знают, что в них не верят, но всё ещё боятся — прячутся в яру и за печные трубы. — Сильно? Далин молча подходит ближе, почти вплотную. Взмахивает химсветом, как волшебной палочкой. Осматривает. — Один раз в плечо, но с самого края. Второй — в правую руку, в мышцу, — Он обходит Скифа кругом, палит снизу вверх и сверху вниз, поднимает взгляд обратно. Хмурится. — У Вас есть турникет? Вопрос отдаёт благодарностью наравне со страхом. Ползучим, хитиновым страхом, с сорока лапками и кровососьими щуплами с ближайших топей. — А Вы умеете им пользоваться? — хрипло фыркает Скиф, стягивая пропотевшую балаклаву с носа. Далин закладывает стик в прорезной карман, подныривает под здоровую руку, предпринимая неловкую попытку помочь. — Полковник… Знаете ли… Он проводил научной группе инструктаж… Ну, по… по оказанию первой помощи… Полевая медицина… Судя по кряхтению и трясущимся поджилкам, профессор совсем не вывозит по подготовке. Скиф не замечает, как выворачивается из его расхлябанной хватки, шлёпает рукой о дерево и оседает кровоточащей лужицей в высокую траву. Турникет оказывается на своём месте — в плечевом кармане. Транексам — в прихабарённой аптечке. — Док, будьте добры, посветите, — откидываясь виском на прохладную, влажную кору, выдыхает Скиф. Глоустик любезно перемещается в разгрузку, стропа громко скрипит, перетягивая мышцы. Тупая резь обжигает всю руку, расходится пламенем по плечу, троит в висках, глазах и челюсти. Скиф играет желваками, нависший над ним Далин ослабляет галстук. Зона аплодирует им двоим — ломает прутья под весом тварей, ухает аномалиями, гортанно клокочет со всех сторон. Первый акт на десять из десяти, очень захватывающе и интересно. Размякший, засаленный изнурительными скачками профессор не пропитывается этой её атмосферой — нервно озирается, едва заслышав что-то странное, подползает вплотную, аккурат к Скифову бочку, достаёт вверенный ему пистолет. — Раз Вы решили сами лечиться, то я буду… дежурить, — новое слово. Вернее, новое лексическое значение, иной контекст. Профессор примеряет его на себя, пытается подогнать по фигуре. Не выходит. — Может, я и не умею распознавать опасность, но я точно выстрелю, если кто-то решит напасть. В тире получалось, получится и здесь. Скиф чиркает по профилю Далина косым, плывущим взглядом. В блёклом зеленоватом свете Он больше походит на испуганного призрака, нежели на храброго защитника хворых и раненых: глаза навыкат, ноздри раздуты, губы белые от пересохшей слюны, кадык ходуном… Стресс для обывателя, но норма для сталкера. Бывает. Скиф вкалывает кровоостанавливающее, надрывает упаковку бинта. — Она издевается над нами, Док. Вы что, не слышите? Профессор коротко мотает головой, оглядывается, плюхается в траву. — У Зоны нет интеллектуального мышления, Скиф. Если Вы не забыли, Она — побочный продукт научных исследований. Вышедший из-под контроля эксперимент, а не самостоятельный организм. Скиф тянет край стерильной сетки зубами, режет нитки ножом. — А Вы пронаблюдайте. Я тоже, знаете ли, не верил. Далин заметно серьёзнет, не желая вкушать зерно сомнений сейчас, но всё-таки чуть наклоняет голову и прислушивается. — Хотите сказать, — спустя минуту заговаривает он шёпотом, — что за прошедшие пятнадцать лет она обрела сознание? Но последние результаты контрольных измерений аномальной активности… Скиф катает тампон, проводит языком по губе. — Слушайте дальше и всё поймёте. Профессор приподнимает брови, чуть вскидывает бёдра, опирается рукой о землю, устраиваясь поудобнее. Судя по меняющемуся выражению лица, он только сейчас начинает замечать. Пытается. Скиф же видит, осязает холодным носом, забитыми тиной лёгкими. Преследовавший их туман наступает. Он приходит из непроглядной ночи, стремительно смыкает поляну в кольцо, обретает цвет, нависая над ними вымоченной в болотцах тряпкой. Вонючей, отсырелой тряпкой, от контактом с которой хочется покрепче сжаться. Видимость резко падает, захлёбываются вопли тварей. Осязаемая, удушливая серость втягивает в себя очертания косматого бурелома, кусты дикой малины, мыски ботинок Скифа, торчащие пряди на макушке Далина. Сердце обмирает, рушится в брюшину, бьётся и визжит там резаной свиньёй. Зона где-то рядом, смотрит на них сквозь этот туман. Сидит где-то в ветках, подперев подбородок ладонями, и бросает любопытные, щекочущие загривок взгляды сквозь свои длинные космы, тронутые преждевременной сединой. Более всего она похожа на кикимору. Кому-то гадит, кому-то помогает. Над кем-то просто потешается. Скиф, кажется, видел её светящиеся глаза десятки раз: перед Выбросами, перед заходом в архианомалии, на проклятых полянах в Рыжем лесу… Туман бормочет что-то бессвязное. Если прислушаться, приложиться ухом к земле, то можно расслышать предсмертные хрипы солдат, вой баб над расстрельными ямами, смех ликвидаторов, гул самой ноосферы. Зона — это, в первую очередь, чья-то кровь. Далин, кажется, начинает одуплять — враз бледнеет, бодает плечо своим, подтягивает коленки к груди. — Это что же, Скиф? Вы тоже чувствуете? Да, Скиф чувствует. Болезненные касания по свежим ранам, сырость, пробирающую до самых костей, ледяные мурашки вдоль позвоночника, и сухое, сбивчивое дыхание профессора у себя на ухе.