По идейным соображениям

***

Рассвет шлёпается в окно, протирает облезлую раму серой марлей, просачивается в избушку конденсатом на стёклах и студёными сквозняками. Видимость снаружи примерно на уровне известного анекдота про Сусанина и польских панов. Кажется, что там, за щербатым забором, ставшим своеобразной границей тумана, не развалины деревни, не зарастающая лесом грунтовка, по которой они шли, а абсолютное ничто в квадрате. Обрыв. Бездна. Описываемый авантюристами край света, после падения с которого ты отправляешься в бесконечный полёт и умираешь от голода. Где-то за шторкой бьётся муха, угодившая в похожую ловушку. Тук… Тук… Тук… Далин покачивается на табуретке, то и дело попадая в этот отчаянный, агонизирующий ритм. Загнанное в угол насекомое, оглушённое резиновой мухобойкой. Ещё недавно его румяное, полное энтузиазма лицо теперь преисполнено отшельническим смирением. Взгляд пустой, отсутствующий. Плечи ссутулены, босая нога сиротливо поджата под задницу, брюки на второй в грязи по колено, мятые от воды и все в зацепках. Галстука больше нет — пошёл на обмотку стопы, чтобы хоть как-то защитить её от гвоздей и стёкол, — пиджак был сброшен и подран для усложнения идентификации, а новенькую белоснежную рубаху Рихтер и вовсе наказал сменить на майку и пыльный, погрызенный молью свитер. По первости Далин был даже спокоен. Натянуто улыбался. Благодарил за любые пендели. Но вот затем — когда ему всучили ношеную, нестиранную алкоголичку и предложили попить из общей кружки, — всё-таки не выдержал и окончательно впал в ступор. Скифу тогда подумалось, что так и приходит окончательное осознание произошедшего. Типа, ну, жизнь так устроена, дерьмо случается и все дела. Сегодня ты идёшь в шарагу на последнюю пару, а завтра трясёшься в кузове посреди степи и перекатываешь в руке патрон. Сегодня ты втихую бухаешь с пацанами в учебке, а завтра тащишь безногого кореша на волокушах и проклинаешь все эти цветики-семицветики. Сегодня ты почётный гость национальных СМИ, самоотверженный филантроп и всеобщий любимец, а завтра уже обыкновенный бездомный. Хотя нет. Хуже, чем бездомный. Сталкер. Неучтённое лицо. Член незаконного бандформирования на закрытой для посещения гражданскими территории. Законная цель для МСОП, Варты, да и любого другого сталкера. Несмотря на общую нелестность юридической формулировки для своего нового профессорского положения, Далину всё-таки подфартило. Да и приросшему к сталкерской шкурке Скифу — тоже. С одной, как бы, стороны, Зона знатно поразвлекалась с ними обоими: подсунула раненому Скифу, едва не вырубавшемуся от кровопотери, живучий лабораторный планктон, поводила их обоих за нос, путая маршруты между болотными кочками, уронила Далина в топь по самые причиндалы, прихватила его за ухо комариными тучками, заставила дрожать из-за методичного шуршания по всему, что ей удавалось обшуршать, и… Отпустила. Отпустила вопреки тому, как поступала с другими институтскими учёными: уверовавший в Её разумность Скиф натыкался на их скрюченные, высохшие трупики в ярких скафандрах достаточно раз для того, чтобы сделать вывод, насколько сильно Зона их недолюбливает. Вспомнить хотя бы случай у Болотных огней. Ночь, хата, сканер у обрыва… Два зомбированных и один суицидник. Вот казалось бы, да? До НИИЧАЗа рукой подать, связь везде ловит, вартовские тропинки от «Икара» расходятся по всему Затону. Место почти безопасное, хоженое, и вдруг такая засада. Открытая насмешка не только над наукой о Зоне, но и над всеми прошлыми достижениями человеческого гения. Типа, надо же, летающие огоньки с пси-хуёвинами сводят с ума быстрее, чем телепередачи. Зона порой не жалела даже тех, кто был на её стороне: гасила зомбированных в аномалиях, ставила ножки мутантам, загоняя их в топи, мучила вчерашних романтиков по типу Рихтера своим глухим игнором. А Далина вот пожалела. Ну или, вполне возможно, сочла его Величество профессора за наивного простофилю — коим он, в целом, и является, — и просто решила не пачкать руки. — Я думал, что готов к любому закидону Зоны, но вынужден признать, что я ошибся, — шепчет Рихтер, указывая носом на ссутуленный кулёк с мясом, оставшийся на месте былого величия Дмитрия Далина. Интонация ироничная, отчасти глумливая, хотя ему простительно. Всем вольным простительно, учитывая то, какой Гиммлеровской хернёй занимались научники в своих проклятых лабораториях. — На Терриконе будто совсем другой человек был. Глава передового Института, весь с иголочки, улыбался бегал. А сейчас вот… — А сейчас его бы в лягушатник к Бате на полгодика. Ну, чтоб оклемался, — подхватывает Скиф, расползаясь в скрипучем кресле раздавленным псевдогигантом слизнем. — Да типун тебе на язык, — всплёскивает руками Рихтер, — его ж там вартовские собаки в два счёта сцапают. А раз он теперь не с ними, значит, уже наш. Наша забота… Понимаешь? — короткая пауза вкупе с этим вопросом кажется чересчур подозрительной. Чужой палец тычется в бедро, Скиф машинально уводит ногу, и Рихтер расплывается в такой елейной, сахарной улыбке, что любой из случайных зрителей рискует впасть в гликемическую кому: — Да-да, Скиф. Твоя забота. Притащенный с нычки «Вихрь» внезапно бьётся в ладонь, норовя ускользнуть сквозь чуть расслабившиеся пальцы. Скиф сердито придавливает всю эту текучую субстанцию к руке и чувствует, как в рану с новой силой вгрызается горячий, закрученный в мелкие спирали песок. В глазах сверкают кровяные молнии, в мышцах растекается болезненный жар, и вся правая сторона тела будто вспыхивает, сызнова принимаясь пульсировать. Вот же сука. Скиф притирается затылком к тканевой обивке, цедит сомкнутыми зубами пылевых клещей и химозный, пряный запах старого поролона. Слово «забота» вертится волчком на его поганом языке, высверливает аккуратную дыру во вкусовых рецепторах и мышцах, оседает простудным першением в горле. Гадость. — Похуй, — вновь оглядев Далина из-под полуприкрытых век, примиряется с происходящим Скиф. В конце концов, вряд ли Док станет такой уж большой обузой. Он, вроде, адекватный, пусть и лишка с шизинкой (с другой стороны, кто сейчас без неё?). Достаточно умный (хотя Герман бы поспорил). Даже в какой-то мере полезный (если говорит по делу). А ещё от него не тянет блевать, как от Шрама, не дёргается глаз, как от Дорожнюк. Просто… — …Это оч-чень не понравится Стрелку, — опережает мысли Рихтер. — Бляха, ну значит потерпит, — фыркает Скиф, снова придавливая непокорный «Вихрь» к открытой ране. Тот моментально заползает под манжету, обходя голое мясо седьмой верстой. Приходится изъебнуться и придавить запястье к подмышке. Кажется, проще соединить два плюсовых полюса друг с другом, нежели уговорить артефакт оказать тебе первую помощь. Скиф устало вздыхает и вскидывается, оставляя «Вихрь» в покое: — Не всем же мириться со Стрелковыми замашками. Сделай то, принеси это, с тем не общайся, а с этим можно… Заёбывает. Я как бы и сам могу решить, что мне делать. Рихтер валится боком на диванный подлокотник, сцепляет пальцы поверх и демонстративно вытягивается в лице, изображая удивление. — Неужели мой мальчик наконец-то завёл друзей? Сепарация — штука тонкая! Скиф с не меньшей демонстративностью закатывает глаза к потолку. — Мам, ну не начинай, пожалуйста. Пружины всхлипывают, Рихтер закидывает ноги на диван, обтирая грязные берцы о советский велюр, и ржёт так, что замолкает даже загнанная в угол муха. Далин внезапно выходит из-под влияния её жужжащего транса: отнимает подбородок от коленки, поворачивает шею на шум, еле заметно сглатывает. Больной, общипанный цыплёнок, отчаянно не желающий закрывать глаза. Несмотря на занятость своими болячками и общую усталость от всего, что случилось за последний месяц, Скиф невольно прилипает к нему зрачками. Изучает, присматривается. Нужно ведь понять, с кем он имеет дело. Повадки, привычки, реакции — в НИИЧАЗ всё это не несло в себе никакого значения. Сейчас же — как и на фронте, в окопе, блиндаже или опорнике — от уровня их сплочённости зависит не только успех операции — зависит само право на жизнь, которое у них — как и на фронте, — не ровен час, отберут. Профессор, кажется, не обращает внимания на все эти бытовые сложности: грязные ногти дерут заусенцы на соседних пальцах, сухие губы изредка дёргаются, а землистые, пустые глаза отупело пялятся на фукающего и смахивающего подступившие слёзы Рихтера. Трагедия, не иначе. — Ладно, я не ожидал и этого, — отсмеявшись, сообщает последний. — Скиф, какой снорк тебя цапнул? Ножки табурета скрипят, в висок упирается всё тот же отрешённый, стеклянный взгляд. От такого внимания Далина хочется увернуться. Закрыть рукой то место, где ощущается ярче всего. Скиф невольно ведёт плечом, косится на доктора. На душе погано. — Никакой. В остальном день начинается почти обычно: от ферроцина мучает жажда и крутит кишечник, от недосыпа конкретно рубит, газовая горелка коптит, но не греет, Стрелок на зашифрованной частоте конопатит мозги про то, что ему, Скифу, своевольной и вшивой паскуде (Стрелок не пишет об этом прямо, но определённо так считает), пора бы драть когти на Янов, а Рихтер безуспешно пытается разговорить Далина и предлагает всем грибную «Мивину», заваренную в найденной в серванте кастрюльке. Скиф было соблазняется — пододвигает посудину к себе, принюхивается, но в итоге отказывается и заваривает чай. Далин следует его примеру, тактично маша ручкой, подползает к Скифу на табуретке, и осторожно интересуется, есть ли у него какой-нибудь там сахар. Сахара, естественно, нет. Шоколадки тоже. Облизывать общую кружку профессор не хочет — бормочет на ухо про герпес и бактерии, просит прощения за брезгливость и аккуратно намекает на отдельную посуду. Приходится приводить аргументы в пользу того, что кружка термоса будет чище, чем кружки в шкафах, потому что термос мыли на прошлой неделе, причём с дезактивационным раствором, а эту «симпатичную чашечку» с Городницкого завода — в лучшем случае содой в конце восемьдесят пятого, и брать с Рихтера пример не стоит, особенно если стрёмно хватануть чего-нибудь. «Чего-нибудь» в смысле эдакого, заковыристого, чисто Зоновского, известного своей природой лишь матёрым сталкерам. Болтовня про местные штаммы вирусов, конечно же, чистейший фарс — во-первых, Зоновских болячек не существует, во-вторых, Скиф железобетонно уверен, что Далин уже покусан комарами, заражён кишечной палочкой и подфанивает, просто пока не знает. — А ведь аномальная энергия и вправду могла изменить свойства предметов, — дополняет профессор, аккуратно принимая термокружку в свои руки. — Коллеги сообщали о контакте со сталкерами по вопросам воздействия архианомалий на бытовые приборы, и о поисковых работах на местности… Мы полагали, что таким образом можно вывести новые виды артефактов под определённые запросы, но как-то не успелось проверить на практике. Простите, не сразу вспомнил. — Прощаем, — наматывая разбухшую лапшу на походную вилку, кивает Рихтер. Скиф тоже прощает, хоть и не вкуривает, за что конкретно здесь извиняться. Ближе к обеду за окном берётся накрапывать дождь, и вязкий туман в момент пришибает к земле. Покосившийся забор больше не кажется пограничной зоной — за ним проступают очертания других заборов, искривлённых, будто вывернутых наизнанку яблонь и груш, провалившихся крыш и мрачных хущей, наступающих на брошенную деревню. В комнату пробирается иная сырость — мшистая и известковая, похожая на запах подвала, заваленного соленьями, картошкой и дохлыми мышами. На деревню набегают серые тучи. Тяжёлые и мокрые, как старая, брошенная на пороге футболка (кажется, сейчас кто-то свыше явно вытирает о неё ноги). Гул непогоды постепенно сливается в синхронное шипение десятка старых телевизоров, потерявших связь с коммутационным центром. Рихтер не обращает внимания на дождь — закидывает руку на спинку дивана и, дирижируя пальцем в такт музыке в своих наушниках, бормочет неразборчивые строчки песен себе под нос. Далин складывает руки на коленках, неловко ютясь с другого края дивана, и метает нерешительные взгляды на восседающего в кресле Скифа. Напоминает начало контрольной, к которой никто не подготовился. Будь у него силы и настроение, Скиф бы точно поддержал эту инициативу с гляделками. Сначала он бы повернулся всем телом, похрустел бы пальцами и вытаращился так, что Далин невольно сполз бы на пол в попытке спрятаться. В таком случае, Рихтер сходу забыл бы про наушники и воодушевился шутить насчёт психического состояния профессора. А затем спросил бы у Скифа, что между ними, собственно, уже случилось. А Скиф посмотрел бы на запуганного им Далина и невозмутимо ляпнул, что хочет понять и сам. Тогда бы профессор встрепенулся и пошёл объясняться, как он взволнован грядущей неизвестностью и тем, каково ему, Скифу, будет возиться с критически неопытным сталкером (и сталкером ли?), знающим Зону не как одушевлённый организм, способный поглощать города и сёла, а как вышедший из-под контроля эксперимент учёных. Безумный эксперимент безумных учёных. Вполне возможно — посредством нелепых ситуаций и оскорблений гнилой интеллигенции, — они бы быстрее пришли к консенсусу о дальнейшем сотрудничестве. По крайней мере, Скиф железно пошёл бы навстречу. Что угодно вместо тупого молчания в тряпочку, порождающего очередную неизвестность. Как быть? Что делать? Как реагировать? Подсказку. Одну. Пожалуйста. Стоит этой мысли прошмыгнуть в нейронах драным, ошпаренным пасюком, как где-то совсем рядом тукает. Глухо так, коротко. Скиф вытягивает шею, оглядывается по сторонам, запрокидывает голову. — Бля. — О, — ожидаемо подключается Рихтер. — Есть пробитие. Далин на периферии замечает их интерес и тоже вскидывается. — Громко сказано, — не сводя глаз с новоявленной проблемы, причмокивает Скиф. Лоб наморщен, взгляд придирчивый, оценивающий. — Я в общаге столовой ложкой лужи по весне вычёрпывал. Мать ругается, воды по щиколотку, линолеум на дыбах стоит… — А я мечтал, чтобы прямо под двором ДДшки появилась речка, — сдвинув наушник с уха, мечтательно тянет Рихтер. — Представь, выходишь ты наружу, р-раз такой и со ступенек вниз по течению… Подальше от старшаков и злых воспиталок… Не жизнь, а мечта… Скиф не представляет бездомного Рихтера на гондоле посреди Днепра — Скиф сводит брови к переносице, глядя на потолок. Там, в щели между листами вагонки, поверх набухшей древесины и лопнувшей краски, стремительно проступают влажные подтёки. Секунда — и новая капля тукает на пол, прямо перед его правой ногой. — Ну, это ещё ерунда, — делает вывод Рихтер и погружается обратно в музыку. — Как начнёт топить — кричи. Что-нибудь придумаем. Скиф отодвигается от траектории будущих протечек подальше, лезет в карман за колёсами, закидывается насухую — на этот раз заранее, — и опять тянется к контейнеру за оставленным было «Вихрем». Непогода непогодой, мечты мечтами, а лечебные процедуры по расписанию. Непонятно, сколько радиоактивной дряни успело попасть в организм от такого тесного взаимодействия, но зато Скиф самолично видел, как эта херня высосала из его руки осколок пули и частично нарастила на его месте мягкие ткани. Значит, надо продолжить. Если потерпеть ещё несколько часов — лучше вообще до вечера, — то следующим утром получится выйти в направлении Янова. Жаль, правда, что Коршуновские подчинённые прикарманили артефакты помощнее… Та же «Мёртвая губка» или «Мамины бусы» подняли бы и почти мёртвого… Да и вреда было бы меньше, особенно с той аномальной водкой. — Скиф, Вы не опасаетесь того, что передержите артефакт? — неловко уточняет Далин. Поймав на себе вопросительный взгляд, слегка тушуется, но всё-таки указывает жестом на лохмотья ткани: — Вы держите «Вихрь» на месте полученного ранения суммарно больше двух часов за сутки. Да, у него сравнительно невысокая активность и в основном по бете, но аномальная материя вне зависимости от её местонахождения имеет период полураспада, равноценный периоду полураспада реакторных изотопов, и… — У меня есть выбор? — Скиф пресекает нравоучения резко, на полпути к точке своего кипения, не скрывая угрозу в голосе. Зрачки его, однако, против воли опускаются к гудящей в ладони субстанции. Реакторные изотопы. Под ложечкой тревожно посасывает, скручивается располовиненным дождевым червём. Этот червь прекрасно знает, о чём говорит профессор, но Скиф затаптывает его и растворяет в лужах, натёкших под мозжечком. А затем, удостоверившись в смерти последних остатков собственного здравомыслия, поднимает взгляд и прочищает горло: — Поверьте, Вы не захотите ходить по Зоне с человеком, который не сможет стрелять. Считайте, что я делаю это не только ради себя, но и ради других. Вас в том числе. Язык выгоды не срабатывает — Далин хмурится, сердито пропускает чёлку сквозь пальцы, коротко играет желваками. Землистые глаза вспыхивают на долю секунды, оживляются, и вдруг обретают прежнюю осмысленность. Чудится даже, что там, на пепелище, проклёвывается первая послеаварийная зелень. Вот он, тихий саботаж. Задетая гордость интеллигента, попавшего в компанию твердолобого быдла. — Степень повреждения вашей ДНК в долгосрочной перспективе превышает все возможные выгоды. Кроме того, шанс заглотить горячую частицу от газообразного артефакта значительно выше, чем… Интонации Далина перебирают по нервам, как по гитарному рифу, разбирая Зону по таблице Менделеева. Безумие. Анархия, в которую не верил Летов. Не хватает только костра, перегара изо рта и баянистых анекдотов, от которых кто-нибудь захлебнётся собственной же рвотой. «Вихрь» ввинчивается прямо в мясо, рука резко немеет, боль пронзает шилом висок. Скиф многозначительно клонит голову вбок и щурится. Нет. Далин всё-таки раздражает. — Док, — если профессор действительно задумал тихий саботаж, то Скиф ответит тихим предупреждением. — Оставьте, а. Мы же так хорошо общались. Измождённое, бескровное лицо профессора враз багровеет. Он подаётся навстречу и раздувает ноздри, повисая в пространстве между диваном и креслом, как акробат над пропастью. — Вы. Не. Знаете. Всех. Рисков! На лоб стекают слипшиеся пряди, растянутая горловина свитера провисает, обнажая костлявые ключицы и сальный ворот майки. Скиф моргает в слоумо. Бесхвостая ящерица на камешке. Ладно, нет, Далин его почти не раздражает. Просто, ну, он слишком смешной и настырный, когда злится. Херня на курьих ножках. Пиздит что-то, квохчет, мозги ебёт. — …Лучшие умы Института годами исследовали побочные эффекты от использования артефактов, — мрачным тоном декламирует он, явно не собираясь останавливаться, — но до сих пор не выявили весь спектр долгоиграющих последствий. Мы не проследили межпоколенные мутации у подвергшихся её воздействию людей и только начали исследовать не мутировавших животных… А вы берёте и убиваете себя из-за этой… — чужие зрачки ползут по рукаву, утыкаются в лохмотья ткани и пулевое отверстие, в котором так усердно ковыряется «Вихрь». Далин отводит взгляд, протирает ладонью лицо, оттягивая щёки вниз. Нижние веки кровят бессонницей и тяжёлым стрессом, — фигни, простите уж за честность. Это ужасно, Скиф. Вы совсем себя не уважаете. Цистамин жжётся в пищеводе. С потолка шлёпает всё чаще. Скиф сканирует глазами лицо напротив. Вверх-вниз. Вниз-вверх. Впалые щёки, серые проталины под глазами, лёгкая щетина, запылённые, жирные волосы. Этот человек правда считает, что имеет право разглагольствовать о самоуважении? — Вы ведь тоже ничего не знаете, профессор, — загадочно отмечает Скиф, задерживая взгляд на свежей царапине вдоль чужой скулы. — О сталкерах не знаете, обо мне, о Зоне в том виде, в каком видим её мы. И всё равно пытаетесь мне что-то втирать. — Поверьте, знаю. Точнее сказать, строю предположения, — неожиданно мягко заговаривает Далин, свешивая руки с дивана. Щека расплывается блинчиком по подлокотнику, прячет рассечение на коже. Молчит профессор недолго, но на его физиономии, кажется, успевают промелькнуть все стадии принятия горя. — В противном случае, я бы не пошёл за Вами. Последняя фраза неожиданно обращается в удар под дых. Крайне подлый удар. Скиф сглатывает и инстинктивно пригибается, чтобы это сопливое унижение не повторилось. — Что Вы имеете в виду? Профессор вздёргивает подбородок, садится ровно. По коже чиркает согретый им воздух. Едва уловимый, ускользающий запах институтских коридоров. Бессонные ночи, краска от принтера, растворимый кофе. — Понимаете, я никогда не видел проблемы в том, чтобы использовать Зону в интересах человечества. Сосредоточенный взгляд Далина врезается в геометрию ковра на противоположной стене, руки потирают бёдра, прихватывают ткань, комкают. Со штанин с шелестом сыпется сухая грязь. Решимость под гнётом робости. Мальчишка на сцене, разорванный противоречиями. Скиф уже готов аплодировать ему, лишь бы происходящее выступление не обернулось нервными слезами. Одной лужи им уже достаточно. — Представьте себе бесплатное электричество для всей Европы, — наконец произносит профессор. Уголки его рта подрагивают — стряхивают знакомую блаженную улыбку. Кажется… Кажется, да, Скиф помнит её. Помнит ещё с зала управления в НИИЧАЗ. Перед ней был Монолит, нехило потрепавший его нервную систему, после — Сигнал, выпотрошивший мозги всему Полудню. Сейчас… Что может произойти сейчас? — …Бесперебойное обеспечение больниц, школ, транспорт на аномальной энергии, целебные артефакты для паллиативных больных… Зона во всеобщем доступе? Да ни за что! Ни в жизни, блять. Скиф теперь настолько в курсе всего, что не желает миру обретения такого блага. — …Я всегда думал о науке, о счастье, о новых возможностях для всего человечества, о том, ради чего старался мой отец… — Далин качает головой, роняет подбородок на грудь. Сожаление, смятение, старая травма, дырявый чехословацкий свитер. — Но смотря на Вас, Скиф, наблюдая за Вашими изысканиями, я… Знаете, я вдруг усомнился. — Вот это да! Неужели уверовали? Скиф вздрагивает и костенеет, как от новогодней хлопушки. Поверх профессорской макушки обнаруживается Рихтер. Многообещающая ухмылка, лукавые морщинки в уголках глаз. Минута славы. Далин перехватывает направление взгляда Скифа, полуоборачивается. — Нет, простите… Я, если позволите, всё-таки светский человек, — тактично сообщает он, после чего снова возвращает внимание к исходной — к Скифу и этой стрёмной интеллектуальной философии. — Вы можете себе представить, Скиф, какой неоценимый вклад Вы внесли в мою жизнь? И я сейчас не про альфа-артефакт, хотя он тоже немаловажен в контексте происходящего. Вы буквально стали, не постесняюсь сказать, моим идейным вдохновителем. Землистые глаза Далина поблёскивают утренней росой. Скиф на автомате сползает вниз по креслу. Чувствует горячий, медовый комок в горле. Сглатывает. — Не совсем понимаю, — выходит как-то неуверенно, смущённо. Похвала за старания, девчачий поцелуй в пацанячью щёку. Скифу вдруг становится страшно стыдно. — С чего бы вообще? Безумная, блаженная улыбка всё-таки прорезается на чужих губах. Судя по всему, профессор ждал этого вопроса. Очень ждал. — Когда я смотрел на Вас в Институте, я думал о том, как безрассудно бывает человеческое рвение, — с придыханием заговаривает он. — Идти на любые авантюры, убивать, рисковать жизнью ради того, чтобы обрести дом… Воистину, я был восхищён. — Оу… Звучит как признание в любви, — откровенно ёрничает Рихтер. Далин, однако, не реагирует — вновь глядит на ковёр и продолжает перебирать ткань на манер деревянных чёток. — Я даже не понял, в какой момент начал переживать за Вас, надеяться на Ваш успех. Знаете… — Далин на мгновение замолкает, задумчиво пожёвывает губы, подбирая правильное сравнение, причмокивает, — это как, допустим, увлечься коллегой из соседнего отдела. Вы совершенно ничего о нём не знаете, но почему-то отчаянно не хотите, чтобы он болел или увольнялся. — Мне не доводилось работать в таком коллективе, — покачивает головой Скиф. — Мой коллектив менялся быстрее, чем я успевал запомнить их имена. Копошение «Вихря» в мягких тканях почти забывается. Вернее сказать, отходит на второй план. Причём, по всей видимости, для них обоих. — Это не имеет значения, — Далин рассекает ладонью воздух и, помешкав, вскакивает с дивана. — Неважно, сколько времени вы проводите вместе. Это нечто более основательное, не требующее даже тесного знакомства. Гнилые доски опасно проминаются, босая пятка шлёпает по растущей луже. Профессор останавливается напротив и разглядывает Скифа так, будто совершенно не врубается, что с этим самым Скифом нужно делать. Как объяснить, как довести до сути. Нужно ли. Возможно ли. Сплошная загадка. — Вы вот хоть раз в своей жизни привязывались к человеку просто потому, что чувствовали в нём нечто особенное? — неожиданно выпаливает Далин. — Пытались его понять? — Не, ну он точно втюрился, — вставляет свои пять копеек Рихтер. Уши заливает кипящим маслом, раздражение расползается под кожей сродни верховому пожару. Скифу внезапно хуёво и крайне сильно хочется послать всех на хуй. — Скиф, не поймите меня неправильно, — Далин прерывается, заглядываясь на дождь за окном, прижимает согнутый указательный палец к губам, — но когда я увидел, как Вы восстали против Варты и Института, зная о предложенной нами награде, моё мировоззрение вдруг пошатнулось. По спине пробегает холодок, сбивая былую спесь. Скиф подтягивается на здоровой руке, располагается в кресле так, чтобы создавать впечатление разумного человека. Человека, готового спорить и, если нужно, отбиваться словами, а не шмалять в головы, резать шеи и заламывать чьи-то руки. Далин коротко проскальзывает по нему взглядом, чуть наклоняется, перекатываясь с носка на пятку. — Я подумал, — говорит, — неужели этот сталкер обрёл то знание о Зоне, что недоступно мне? Неужели есть что-то, что заставляет его гибнуть во благо этого места? Этих, с позволения сказать, руин. Зачем же он себя мучает? Вот, о чём я думал, когда Вас волокли в карцер. И вот тогда-то я понял… — Что я хочу твоей руки и сердца, — хихикает Рихтер уже у уха. Скиф неловко ведёт плечом. Ярость возвращается, бьётся о стеклобой в груди. Далин обводит ветхую избушку широким, радушным жестом. Цирк въебался в «Трамплин», клоун выжил. — …Здесь теперь Ваш дом. Руины и пепелища, к которым Вы, Скиф, прикипели всем сердцем. И у Вас, судя по всему, есть какой-то необычный план, который сделает лучше всем, включая, возможно, даже меня. Добродушное умозаключение, подчёркнуто-вежливое. Интонация онколога после биопсии, боящегося сообщить неутешительный прогноз. Пульс долбит в виски, Скиф нарочито-бережно укладывает «Вихрь» в контейнер. Свинец на его кромке ощущается теплее кончиков пальцев. — Дело не в этом. Далин делает шаг вперёд. Чернявая макушка напротив потолочной течи, руки на боках. Ещё немного, и он, должно быть, закоротит и сломается. Пожалуйста. — Но и в этом тоже, ведь так? Ладони нашаривают подлокотники. Ноги — размокшая, заплесневелая вата. Трёхмерное пространство искажается, раскручивается гигантской юлой. Стоит только попробовать встать, и плесень на вате обращается в сахар, стены — в раскалённую центрифугу. Капля воды способна расщепить саму материю. Башка кипит и пузырится, Скиф морщится, стукает по лбу запястьем, делает первый шаг. — Доктор, — хочется рычать и клацать зубами, но на выходе остаётся лишь забитый вой, — ну не трахайте Вы мне мозги, ну прошу Вас. — Я не делаю этого, — со всей своей деликатностью отмечает Далин. Сейчас по законам жанра он должен поправить пиджак. Пиджака нет, и под пальцы попадаются манжеты свитера. — Я, прошу прощения, просто спрашиваю. Интересуюсь. — А я просто предлагаю Вам пойти на хуй, — выплёвывает Скиф, подплывая к столу. В глазах снова троит, по сетчатке ползают плотоядные мошки. Руки ощущаются непривычно тяжёлыми, забетонированными и застывшими, как у бесчисленных памятников безымянным солдатам, разбросанным по полесским лесам. Хочется курить. Минздрав предупреждал о привыкании ещё со времён компартии, когда Скифа — и его родителей, возможно — даже не успели запланировать. Он кривится этой глупой, бессистемной мысли, кое-как выуживает из чужого рюкзака заветную пачку Ротманса. Вонючего Ротманса с зелёной кнопкой. Тех самых сигарет, которые ныкают в загашник на случай херовых попоек просто потому, что курить это на трезвую элементарно невозможно. — Скиф, — снова прилипает профессор. — Идите на хер, — снова посылает Скиф. Далин тяжело вздыхает и рушится на брошенный ранее табурет мешком картошки. Рихтер всё так же полулежит на диване, протиснувшись рукой под затылок, цокает и выдавливает из себя артистичные вздохи: — Такую драму обломали…