Глава 2
13 марта 2026 г., 10:56
Эвтида
Её выдержки хватило дойти до своих покоев, толкнуть и затворить за собой дверь. Эвтида громко всхлипнула, скатившись вниз на холодный пол. Грудную клетку сдавливало и распирало одновременно. Больно. Как же, Исфет, было больно!.. Он не изменился все такой же холодный, недосягаемый… такой её. Эва мотнула головой, подавившись очередным всхлипом. Не её. Больше и давно уже нет. Одним богам известно каких сил ей стоило стоять напротив него и не задерживать взгляда на крепком, сильном теле, украшенного шрамами битв; сжимая кулаки, сдерживать желание прикоснуться к алебастровой коже, царапнуть, погладить и поцеловать. Заглянуть в глаза ясного неба, вод Нила и смахнуть с нахмуренных бровей белые, словно окрашенные лунным светом пряди, что выглядывали из под капюшона накидки. Боги, за что? Неужели пройденных страданий в её жизни было недостаточно? Что за жестокое наказание? Почему ей нужно наблюдать за ним, смотреть на него и слушать речи полные яда? Короткие ногти впились в бедра. Эвтида до ужаса, до скрежета в зубах желала избавится от душевной боли, но та не желала уходить, уютно обосновавшись в её теле. Она думала, что слез в ней не осталось, все давно уже выплакано. Но нет, соленые хрусталики срывались с длинных ресниц и падали, падали бурными потоками по лицу, пока она сжимала руками колени, притянутые к груди. Ложь так легко слетела с языка, что Эве захотелось себя похвалить. Хоть за что-то. Хотя бы чуть-чуть себя приободрить. Занятий не было, но Париса она не увидела в главном зале. Возможно, что стражник встретил гостей у ворот и проводил, после оставив тех с Тимофеем и своим подопечным, а сам отправился на платц, тренировать новобранцев. Это была догадка, которую она собиралась проветрить. Эва решительно поднялась на ноги. Белое платье с остервенением и яростью полетело на пол. Свои кудри она распустила, взбив руками, и взяла резной с позолотой гребень (подарок Суны), расчесалась, собрав после пряди в свободною косу. На дворе уже смеркалось. Ветер с улицы свободно гулял по спальне, развевал занавески и балдахин над кроватью, дарил свою прохладу. Эвтида чувствовала его прикосновение, гуляющие по обнаженному телу, как оставлял россыпь мурашек на коже. Собственное отражение встретило её решительным взглядом. Слезы высохли, оставив после себя стянутую от соли кожу и покрасневшие глаза. Янтарные радужки пробежались по собственному лику, остановившись чуть ниже левой груди, где на ребрах чернели завитки чернил. Эва провела по ним кончиками пальцев, а после отвернулась, натянула форму и скрылась в тенях темных коридоров.***
Её путь и решительный шаг освещали воткнутые в землю факелы. До слуха уже долетали выкрики команд Париса и голоса переговоривающихся парней. Мужчина стоял посреди песков, в которых проводились тренировочные бои, и наблюдал за успехами своих подопечных, сложив руки на груди. Но стоило ему заметить девушку, как серьезное лицо командира осветилось, губы растянулись в улыбке, а из-под темных кудрей ниспадающих на глаза сверкнули карие радужки. Эва ограничилась коротким кивков, прямиком направившись к стойке с оружием. Кто-то из новобранцев отвлекся, приблизился и попытался заговорить с ней, но наткнувшись на холодный прищур кошачьих глаз стушевался и ретировался. — Вам занятся нечем? Так я вам живо найду работенку. Десять кругов вокруг дворца! — послышались недовольства. Парис хмыкнул: — Двадцать! За спиной Эвы раздались шаркающие шаги, переходящие в бег. Она не обернулась, продолжая выискивать желанное оружие. Когда деревянный шест приятной тяжестью лег в руку, на поле она осталась наедине с Парисом. Командир терпеливо ждал. Знал давно, что расспрашивать девушку бессмысленно — он не тот, кому она бы стала жаловаться. Суна? Возможно, но и та часто оставалась в неведении. Эвтиду что-то тревожило, а Парис искренне желал помочь, отвлечь, поэтому если ей требовалась хорошая взбучка — с радостью поможет. — Паршивый день? — спросил он, когда Эва начала разминку, чувствуя как одеревеневшие мышцы благодарно отозвались. — Паршивая жизнь, — ответила она хрипло. Мужчина кивнул, несколько раз поправил положение рук и ног её стойки. Он помнил, как после спокойного, но решительного отказа начал искать возможности проводить с упрямицей больше времени. Он был уверен, что Эвтиде требовалось время, чтобы к нему привыкнуть, присмотреться и тогда она даст ему шанс. Но не тут-то было. Эва отказывалась не только от его чувств, но и от предложения тренироваться. Здесь Парису повезло больше. Потребовалось немало времени, конечно, но девушка втянулась, сама стала приходить на платц. Их шесты стукнулись друг от друга. Последовал первый удар и глухой звук после. — Расслабь плечи. Ты слишком зажимаешься. Эва фыркнула в ответ, но повела плечами, прислушавшись к наставлению. Попыталась сделать подсечку — упала сама, за что заслужила дразнящий смех мужчины. Она злилась, психовала. Весь день с самого утра (или ночи?) был сплошным проклятием. Но как текут пески времени, она тоже постепенно выкидывала каждую мысль из головы. Одну за другой. Их бой постепенно начал набирать обороты. Эва меньше путалась в ногах и совершала глупые ошибки, ловко парируя атаки Париса. Но в какой-то момент лопатки прострелило и обожгло. Она стиснула зубы, удерживая себя от желания обернутся. Парис нередко говорил ей о том, что отвлекаться во время битвы нельзя. Даже то, что с ней он и дрался в пол силы, чаще просто отбивая её удары, не меняло этого, но будь это настоящая угроза любой отвлекающий маневр мог стоить жизни. Говорил. И Эвтида это помнила. Но не сдержалась. На одном из балконов она заметила высокий силуэт. Амен. Она знала это наверняка, даже не нужно было приглядываться. Грудину кольнуло. Это было так знакомо, до боли в ребрах. Тоже балкон, тоже разная высота и расстояние, разделявшие их. Только теперь эпистат стоял на балконе и наблюдал за ней. И они находились в Греции, а не в Египте… Руки опустились и расслабились не умышленно, за что девушка тут же поплатилась. Удар и ругательство, слетевшее с мужских уст. — Ará, Эва! Сколько раз говорил не отвлекаться. Сильно больно? — запричитал Парис, шагнув к ней. Эва отступила, вытянув руку вперед. Во рту разлился знакомый металлический привкус, нос болел и пульсировал. Проклятье! Зажимая разбитый нос, Эвтида отмахнулась от помощи командира, заявив, что ей лучше вернуться в покои и привести себя в надлежащий вид. Парису оставалось только смиренно кивнуть и проводить девушку взглядом. Когда её силуэт скрылся в тенях белых колон, он посмотрел в сторону, куда смотрела она. Балкон был пуст.***
Идя в свою комнату, Эва продолжала шипеть под нос ругательства, стоило надавить на переносицу сильнее. Она молилась богам, чтобы нос был просто разбит, а не сломан. Греческого профиля ей не хотелось. Несколько служанок обеспокоенно защебетали вокруг нее, уговаривая обратиться к лекарю. Но Эва только попросила у них льда и не говорить Тимофею с Суной о том, что девушки видели её. Ни пострадавшей, ни какой либо ещё. Те закивали, поспешили выполнить наказ и обещали, что оставят все необходимое в её покоях. Желанная дверь показалась за поворотом. Вот она, только руку протяни. За спиной раздался низкий с хрипотцой голос: — Не знал, что шезму теперь изучают искусство военного боя. Эва дернулась, резко обернувшись. Она ненавидела его! Положа руку на сердце, с уверенностью могла заявить, что сейчас место любви заняла жгучая ненависть. Только эпистата ей не хватало, Боги милостивые! Особенно, когда она выглядела так… растрепанная, потная, раскрасневшаяся, со стекающей по губам и подбородку струйками крови. — Не знала, что заслужила столь пристальное внимание, господин! — язвительно прошипела она. Амен шагнул ближе. Тень отбрасываемая колонной скользнула по его профилю, открыв одну половину лица. Накидки на нем больше не было, поэтому взору Эвы предстало больше, гораздо больше алебастровой кожи. Янтарные радужки с напускным безразличием скользнули по нему: широкий разворот плеч, укрывали наплечники, сережки оттягивали мочки ушей, крепкая грудь мерно поднималась и опадала. Эва стиснула зубы, кровь попала в рот. Скользнула ниже, по косым мышцам и подтянотому животу, внизу которых виднелся светлый пушок волос, уходящий под резинку низко сидящих на бедрах штанов. Хопеш был при нем. Амен положил на него руку с тяжелым обручем золотого браслета, привлекая внимание и заставив девушку поднять голову. Её встретила наглая, хищная ухмылка. — Предпочитаю знать о возможных угрозах заранее, — хмыкнул он, светло-голубые глаза сверкнули в лунном свете. Он шагнул ближе. Эва отступила. Еще шаг вперед. Ещё шаг назад. И так до тех пор, пока спина девушки не уткнулась в округлость резной колонны, а эпистат не навис над её головой. — В чем дело, шезму? — прошептал он, заглянув в янтарные радужки. — Неужели боишься? Боюсь. Но страх сковывал её не из-за угрозы, не из ауры смерти, следующей за ним давней подругой, а собственных чувств. Боялась того, как млела от близости, как смуглая кожа покрывалась мурашками от любимого запаха белого мирта и терпкого граната. Она смело вскинула голову. Дерзкая ухмылка прорезалась на чувственных устах. — Предпочитаю знать о возможных угрозах заранее и быть к ним готовой, — Эва ухмыльнулась, вернув его слова,— и, кстати, вот это, — она крутанула пальцем у своего носа, — на вашей совести. Она прикусила кончик языка, чтобы по своей глупости не ляпнуть и о сердце. Ей бы оттолкнуть его, напомнить о личных границах, как поступала со всяким мужчиной, но он… Амен не был всяким. Не был чужим.***
Амен
Амен в очередной раз тихо хмыкнул под нос. Одним богам известно, что его дернуло выйти на тот проклятый балкон, а после оказаться в безлюдном коридоре дворца наедине с незнакомой девушкой. Скорый праздничный ужин в их честь, прошел быстро — Амен и охотники прибыли раньше запланированного дня, из-за чего Тимофей плохо подготовился (со слов гречанина). Охотникам Амен позволил отдохнуть с дальней дороги сегодня, а сам решил пройтись, осмотреться и немного подумать, все равно сна не было. Он ничего не терял. И теперь он здесь, не понятно зачем спорит с наглой шезму, чей кошачий прищур смотрит на него с вызовом, словно дразнит и провоцирует. Словно имеет на это полное право. Амен глубоко вздохнул и рецепторы тут же защекотало от кислой сладости диких ягод и свежести мяты. Ей шло. Эвтида не сжималась, в янтарных радужках не таилось страха за свою жизнь, но что-то другое, неизведанное, более опасное скрывалось в её взгляде. Голова наклонилась к плечу, рассматривая её более придирчиво и внимательно. Привлекательность девушки было глупо отрицать. Амен не был ни слепым, ни глупым. Это просто данность. То, что известно всякому, кто решить взглянуть на девушку. Мягкие, плавные изгибы фигуры, округлые бедра, аккуратная грудь. Она напоминала ему дикую кошку. Без поводка и хозяина, сама себе на уме, знающей себе цену. Такую, что приходила ластиться лишь по собственной воле, а после исчезала в ночи. Какова ирония, Исфет! Не портила её и кровь, размазанная по лицу небрежными, резкими мазками. Зверь внутри довольно заурчал, когда почувствовал внезапную дрожь, стоило кончику шершавого пальца коснуться золотистой кожи шеи. Амен оскалился. — Дерзишь, показываешь упрямый нрав и дерзкий, ядовитый язык, а сама сжимаешься, как пальмовый лист на ветру, Неферут, — потянул он шепотом. Широкая ладонь сомкнулась на шее. Без давления, но с не озвученной угрозой: “Не убежишь. Ты попалась.” Тонкая, длинная и такая хрупкая, что приложи Амен чуть больше силы и с легкостью переломит. Большим пальцем уперся в подбородок, приподнял и заставил посмотреть в глаза, ощутить близость. Горло девушки резко дернулось. Амен надавил чуть сильнее, почувствовал бешено бившийся пульс под бархатной кожей. Сдайся. Но он наблюдал за тем, как уста напротив растянулись в резкой ухмылке, как кошачьи глаза сверкнули ответной угрозой, а сама Эвтида поддалась ближе. Меж их губами жалкие песчинки расстояния, воздух вокруг — густой и горячий. — И не стыдно? — на лице Амена отразился вопрос, на что Эвтида лишь хмыкнула. Её тонкие кисти легли на плечи, очертили напряженные мышцы, а сама девушка встала на носочки, чтобы зашипеть на ухо, обдав то своим дыханием. Свободная рука Амена инстинктивно подхватила её, оказавшись на талии, придерживая. От рваного вздоха, вырвавшегося из груди девушки по загривку пробежали мурашки. Рука на талии сжалась крепче, а Эвтида продолжила, как ни в чем не бывало: — Столько девушек, столько невинных сердец, борющихся за ваше внимание, господин, но все же вы зажимаете в темному углу ту, которой и дела нет до вашего внимания. Неужели это настолько сильно царапнуло вас по самолюбию? Амен чуть надавил на её ребра, отстраняя, заставляя янтарные радужки оказаться в плену холодного пламени собственных глаз. — И дела нет? — протянул он вопросительно. — Не о том, думаешь, шезму. А сам ловил себя на мысли, что слова-то правдивы и положение их тел, относительно друг друга, весьма компрометирующие. Но не мог. Не мог не касаться, не мог не вдыхать аромат её кожи и наслаждаться теплом чужого тела. Не мог отвести взгляда от янтарных омутов, сияющих вызовом. Словно эта истина, словно здесь его место, словно сами Боги тянули его к ней. По вискам ударило. И того, как беззастенчиво она касалась в ответ, как тонкие, изящные руки поглаживали плечи. Так привычно для него самого. Амен мысленно усмехнулся — девчонка и не понимала того, что делала, что позволяла себе. А сам?...Исфет! — А о чем же мне следует думать? — прошептала она, в её голосе не осталось былой ярости. Уловимая робость слетала с острого языка. Амен уже собирался ответить, но проследил за движениями своих пальцев, продолжающих держать Эву. Тусклый отблеск серебристой полоски луны скользнул по золотистой коже, остановившись на ребрах. Брови сами собой нахмурились, встретившись у переносицы. — А это что? — произнес так, что не совсем было ясно: размышлял вслух или действительно спрашивал. Вся хрупкость момента исчезла, разбившись тонким хрусталем на множество осколков. Эвтида отшатнулась от него, отдергивая одежду. Зашипела, хуже разъяренной кобры, готовой к броску. — Не вашего ума дело! Но Амен уже успел заметить завитки чернил на ребрах. Вопрос времени, когда он узнает значение. Их взгляды встретились и отразившаяся в них истина была острее клинка. Он позволил. Отпустил. Собравшись, замуровал каждую одолевавшую эмоцию, мысль и чувство глубоко под вековыми песками, Амен заговорил, не дав девчонке вставить и слова: — Думай о том, что говоришь и кому. Жалеть тебя не стану, как и не стану потворствовать Тимофею и его желаниям. Твоя хитрость, магия на меня не действует, шезму. Только повод, лишний взгляд — лишишься головы. Он много ожидал, но не того, что Эвтида рассмеется. Звонко, весело и по зловещему, а потом взглянет на него снисходительно, будто на грязного раба, решившего подать голос, воспротивится воле хозяйки. Она сделала шаг на встречу. Сама сократила расстояние и царапнула коротким ногтем по коже, прямиком по груди. — У тебя уже был шанс сделать это, эпистат, и ни один, и даже ни два. Но посмотри, я все ещё жива и свободна! Она развернулась на пятках, хлестнув Амена по лицу волосами. Ушла. Амен наблюдал за тем, как силуэт девушки скрылся за дверью с глухим стуком, а сам не мог понять… Что это, Исфет, было?!
