Эдемов сад

Аида Ривервуд с детства знала, что человек должен нести свое бремя. Не важно, твое оно, твоей семьи, или просто слова, которые заставляют повторять как мантру, вбивая в подкорки головного мозга. В пятидесяти процентах, судьбу прокладывают люди, которые «лучше видят», повторяя твою обязанность иди по сценарию ровно как он написан. Отказаться — проявить неуважение и оскорбить покровительствующих людей, которые даровали тебе шанс на жизнь. Сказать нет — забыть, забыть кем ты являешься, встать спиной к милосердным добродетелям. А за этим всем следует моментальное наказание. Быть наказанной, значит быть грязной и проклятой. И разговор совсем не про аристократию, где это в порядке вещей. Разговор, о простых ничем не виновных детях, которые просто родились не в том месте, не в то время. * * * Аида была воспитанницей дома Милосердия, небольшой организацией на окраине Каранесса, которая растила сирот. Для общества — дом славился, своим чистым сердцем, помогать детям — это такая сила воли! А для жителей этого дома, он был настоящим Адом. За лицемерной маской добродушных сестер, скрывались корыстные женщины, которые наживали выгоду. Они совсем не добрые и милосердные, как говорит про них народ. Хотя и злыми их назвать нельзя. Они просто есть, просто для галочки. Они — вершители судеб одиноких детей. Все ребята разделены на группы, у каждой есть ярлык с названием. Есть «Жены аристократов», «королевская прислуга», «Военная полиция», «Куртизанки». Каждая группа имеет определенную обучающую программу. Кто-то с малых лет, учиться правильно держать спину, как правильно разговаривать. Кого-то отправляют обучатся военному мастерству, чтобы в будущем служить своему королю. Как правило, обучение начинается с пяти лет, когда по меркам сестер милосердия, дети начинают что-то понимать. Аида, не знала, как попала в дом. Как только ей исполнилось шесть, ее вместе с остальными воспитанниками начали обучать азам. Сестры, явно были недовольны, что она появилась в доме Милосердия. Слабенькая, худющая, сколько не корми. — Вот что ты за девка то? Ни голоса женственного, ни повадок леди в тебе нет. Такую как ты ни то что в прислугу отправлять позорно, тебя даже из дома отпустить — получить позор. — повторяла Ванесса — главная дома. Узнав свой ярлык, девочка плакала. Быть солдатом, особенно «расходным материалом» самое ужасно что могло попасть. Сестры всегда говорили, что нужно стараться, чтобы стать благородными дамами, даже без благородной крови. Они говорили так, что верили все и думали, что это правильно. Быть тем, кем тебе говорят. — Сестра, я не хочу быть солдатом! Я буду благородной дамой! Я сделаю все что скажете пожалуйста. — захлебываясь в слезах, повторяла Аида падая женщине в ноги. — я… я…. Я сделаю все, чтобы скажете. Не поступайте так со мной. — Уйди с глаз долой, адово исчадье. — вырвав подол женщина ушла. А маленькая Аида, думала, что все пропало, что она проиграла. Но как же она ошибалась. * * * К тринадцати лет, Аида поняла. Все равно какой на тебе ярлык, тебя ждет одно. Ты должен стать красивой оболочкой, не позорной для Дома Милосердия, а обязанной куклой. Когда в первый раз в Дом пришли Мужчины, всех одели в прекрасные наряды, красиво уложили волосы и выстроили в линию, в главной комнате, Аида стояла в самом конце, опустив глаза в полы, пытаясь сосредоточиться на резной плитке, а не на речи Сестры Ванессы. — Леди, юноши. Это достопочтенные господа. Кому-то из вас может выпасть честь, стать частью благородных имений. — гордо говорила женщина, кружась вокруг детей. А мужчины тем времен не стояли на месте. Они подходили к ним, осматривали с ног до головы, поворачивали в нужную сторону как им нужно. Когда очередь дошла до Аиды, девочка подняла голову. Мужчина лет тридцати пяти, осматривал ее с ног до головы. Схватив ее за плечи, повертел в разные стороны и отошел к остальным. А Аида, пыталась успокоить трясущиеся руки, скрепленные за спиной. Рядом стоящая Сестра Агнесса, тихо шикнула на нее, ударяя по рукам. — Будешь себя так вести, вместо десяти ударов плетью получишь все пятнадцать. — грозно прошептала сестра, не переставая улыбаться мужчинам. А Аида только покорно опустила руки, выправляя спину. Аида, сжавшись, чувствовала, как каждый мускул ее тела напряжен до предела. Она знала, что любое проявление слабости, любое отклонение от предписанного образа будет стоить ей дорого. Не только пятнадцатью ударами плетью, но и потерей той призрачной надежды, что теплилась где-то глубоко внутри. Надежды на то, что однажды она сможет вырваться из этого ада, стать чем-то большим, чем просто «обязанная кукла». Мужчины продолжали свой осмотр, их взгляды скользили по детям, как по товару на рынке. Они оценивали, приценивались, выбирали. Аида видела, как некоторые девочки пытались улыбаться, демонстрировать свои лучшие качества, но их улыбки были натянутыми, а глаза полны страха. Она понимала, что это не выбор, а приговор. Приговор, который выносили им те, кто «лучше видел», те, кто решал их судьбы. Когда мужчины наконец удалились, оставив за собой шлейф дорогих духов и ощущение опустошения, Сестра Ванесса вновь заговорила, ее голос был полон фальшивой доброты. — Ну что ж, мои дорогие, — пропела она, — сегодня никто из вас не удостоился чести. Но не отчаивайтесь! В следующий раз вам обязательно повезет. Главное — стараться, быть послушными и помнить, что Дом Милосердия даровал вам шанс на жизнь. Аида слушала ее слова, и в голове у нее крутилась одна мысль: «Шанс на жизнь? Или шанс на рабство?» Она посмотрела на других детей. В их глазах читалась смесь облегчения и разочарования. Облегчения от того, что сегодня их не выбрали, и разочарования от того, что их участь осталась неизменной. Вечером, когда все уже спали, Аида лежала на своей жесткой койке, глядя в потолок. Она вспоминала слова Ванессы, ее угрозы, ее лицемерные улыбки. И вдруг, в ее сознании что-то щелкнуло. Она больше не хотела быть «обязанной куклой». Она больше не хотела быть «расходным материалом». Она хотела быть собой. Именно в тот момент, в кромешной тьме Дома Милосердия, Аида Ривервуд приняла решение. Решение, которое изменит ее жизнь. Решение, которое заставит ее бороться за свою свободу, за свою судьбу. Она не знала, как это сделать, но она знала одно: она больше не будет покорно склонять голову. Она будет сражаться. И пусть весь мир будет против нее, она не сдастся. Ведь она поняла, что самое страшное наказание — это не плеть, а потеря себя. И она не позволит этому случиться. * * * В четырнадцать, девушка совершила попытку сбежать. За это она очень сильно поплатилась. Ее очень быстро нашли, едва она пересекла Каранесс. Нашли, вернули в дом. Наказание — то, от чего кровь в жилах стынет. Два месяца в темнице. Ее наказание, была клетка, холодная темная. Каждый день, проведенный в этой каменной ловушке, был испытанием. Голод, холод, одиночество — все это давило на нее, пытаясь сломить ее волю. Сначала, она цеплялась за «свободу», которую хотела обрести. Но спустя месяц, ее окончательно сломали, подмяли под себя, делая новую, более пластичную и послушную куклу. Ее ломали не только физически. Плеть, кандалы и цепи оставили шрамы на теле. Сестры не давали им становится уродством. Всегда после наказания обрабатывали раны, а после наносили мази, сводя и вовсе на нет. Но психически девушку… Нет. Девочку уничтожили. Когда клетка наконец распахнулась, Аида вышла не той, кем вошла. Ее глаза, прежде горевшие решимостью, теперь были пустыми, отражая лишь тусклый свет лампы. Движения стали механическими, лишенными прежней грации. Она больше не была той, кто мечтал о свободе, кто готов был бороться. Она стала послушной тенью, эхом своих прежних желаний. — Видишь, дитя мое, как хорошо быть послушной? Дом Милосердия заботится о тебе. Может и солдат из тебя станет полезным. — Сестра Ванесса, с той же фальшивой улыбкой, подошла к ней. Аида лишь кивнула, не поднимая глаз. Слова Ванессы проникали сквозь нее, не вызывая ни гнева, ни боли. Все было притуплено, заглушено. Она чувствовала себя фарфоровой куклой, которую бережно поставили на полку, чтобы не повредить. Но внутри этой куклы не было ничего, кроме пустоты. А дальше все вернулось на свои места. Обучение, тренировки, стрельба. Все то, что должен безупречно делать солдат. Только вот Аида, теперь сломалась, смирилась и делала то, что должна. Она стала идеальным инструментом. Ее движения были отточены, ее взгляд — спокоен и сосредоточен. Она выполняла приказы без колебаний, без тени сомнения. В ее глазах больше не было огня, только холодное отражение реальности. Дом Милосердия добился своего. Аида Ривервуд, некогда мечтавшая о свободе, теперь была лишь послушной марионеткой в их руках. Сестра Ванесса наблюдала за ней с довольной улыбкой. «Вот видишь, Аида,» — говорила она, поглаживая ее по голове, — «послушание — это путь к истинному счастью. Ты теперь часть великого целого, и это твоя главная заслуга.» Аида лишь кивала, ее лицо оставалось непроницаемым. Слова Ванессы больше не трогали ее. Она была как застывшая статуя, лишенная чувств и желаний. * * * Человек без эмоций — это пустой сосуд, который лишь отражает внешние обстоятельства, не имея собственного внутреннего света. Он подобен зеркалу, что показывает всё, но не чувствует ничего, скользя по поверхности жизни, не оставляя следа. Его существование — это череда механических реакций, лишенных искренности и глубины. Он не способен к сопереживанию, его слова звучат фальшиво, а поступки лишены истинного смысла. Такой человек — это лишь тень, призрак, блуждающий среди живых, но не принадлежащий им. Он не знает ни радости, ни горя, ни любви, ни ненависти, его мир сер и безжизненен. Он не способен к творчеству, к самовыражению, к поиску смысла. Его жизнь — это бесконечное повторение одного и того же, без надежды на изменение, на развитие. Он — это лишь функция, инструмент, который используется другими, но не имеет собственной воли, собственного желания. Он — это лишь оболочка, внутри которой нет ничего, кроме пустоты. Он не способен оценить красоту заката, не услышит мелодию в шелесте листвы, не почувствует тепло дружеского объятия. Его дни проходят в серой монотонности, где каждое действие предопределено, а каждое слово — лишь эхо чужих мыслей. Он не стремится к познанию, не ищет ответов на вечные вопросы, ибо для него нет вопросов, есть лишь заданные параметры. Его существование — это отсутствие жизни в полном ее понимании, это лишь биологическое функционирование, лишенное всякого смысла и цели. Он не может любить, не может страдать, не может мечтать, ибо эти состояния требуют наличия души, а в нем ее нет. Он — это лишь функция, выполняющая свою роль в большом механизме мира, но не осознающая себя как часть этого мира, не чувствующая своей связи с ним. Он — это лишь тень, скользящая по краю бытия, не оставляющая после себя ни тепла, ни следа, ни воспоминания. У каждого такого человека, есть личный пророк — тот, кто выполняет функцию родителя, направляя его по заранее проложенному пути, диктуя правила и смыслы, которые он бездумно принимает. Этот «пророк» становится для него единственным источником истины, единственным ориентиром в мире, который он воспринимает лишь как набор инструкций. Его «духовность» — это лишь эхо чужих догм, его «мораль» — набор предписаний, не имеющих под собой внутреннего обоснования. Он не способен к истинному духовному росту, к поиску высших истин, ибо его сознание заперто в рамках навязанных ему представлений. Он — лишь послушный исполнитель, чья жизнь предопределена чужой волей, чья «судьба» — это лишь продолжение чужого сценария. Он не знает свободы выбора, не ведает бремени ответственности, ибо все решения за него уже приняты. Его существование — это лишь отражение чужих идеалов, его «личность» — лишь маска, надетая по приказу. Каждый четвертый, теряя эмоции, погибает от тишины в голове. Каждый третий, медленно сходит с ума, превращаясь в тень. Но каждый второй, идеальный образец марионетки, остается существовать, быть оружием в чьих-то рука, красивой куклой на витрине. Таких людей, принято держать вблизи себя. Представьте себе, человека, который не может сожалеть об определенных действиях. У них нету понимания, что хорошо, а что плохо. Это и делает их полноценно совершенной моделью человека. Их имя — Хладные. Их взгляд пуст, но пронзителен, словно ледяные осколки, отражающие лишь то, что им показывают, не пропуская ни единого луча собственного света. Они не испытывают угрызений совести, не мучаются сомнениями, ибо их внутренний мир — это идеально отлаженный механизм, лишенный сбоев и противоречий. Хладные не знают страха, не ведают боли, их реакции предсказуемы и точны, как движения робота. Они — идеальные солдаты, безупречные исполнители, чья эффективность не омрачена человеческими слабостями. Их улыбка — лишь гримаса, заученная до совершенства, их слова — лишь набор фраз, призванных достичь определенной цели. Они не строят планов на будущее, не вспоминают прошлое, ибо для них существует лишь настоящее — момент, в котором они выполняют свою функцию. Их память — это база данных, где хранятся лишь необходимые для выполнения задач сведения, без эмоциональной окраски, без личных переживаний. Хладные не нуждаются в дружбе, в любви, в привязанности, ибо эти чувства лишь усложняют их существование, делают их уязвимыми. Они — одинокие острова в океане человеческих страстей, не стремящиеся к контакту, не нуждающиеся в нем. Их сила — в их отстраненности, в их бесстрастии, в их способности действовать без оглядки на последствия. Их мир — это мир логики и расчёта, где нет места случайности, где всё подчинено строгим правилам. Они — воплощение порядка, антитеза хаосу, но их порядок — это порядок кладбища, где всё застыло в вечной неподвижности. Хладные — это будущее, которое пугает своей безупречностью, своей безжизненностью. Они — это предупреждение, напоминание о том, что человек без эмоций перестаёт быть человеком, превращаясь в нечто иное, нечто чуждое, нечто опасное. Ибо в их совершенстве кроется величайшая угроза — угроза потери самого себя, угроза забвения того, что делает нас живыми. Под угнетением Сестер Милосердия Аида Ривервуд, стала одной из Хладных. Было ли это специально, или нечаянно, сказать не получиться. Из нее хотели сделать благородную Леди — не получилось. Отправили учиться боевым искусствам — попыталась сбежать. Нашли и наказали. Так и появилась Ада Ривервуд. Ее движения стали еще более отточенными, лишенными малейшей тени колебания. Если раньше в ее действиях проскальзывала отголосок прежней Аиды, то теперь это лишь призрачная тень, которую невозможно уловить. Она стала идеальным оружием, лишенным собственной воли, лишенным даже намека на сопротивление. Ее взгляд, прежде полный жизни, теперь лишь зеркало, отражающее приказы, но не собственное «я». Она больше не чувствует боли, не испытывает страха. Эти эмоции были стерты, как ненужные программы. Ее тело — лишь сосуд, управляемый внешней силой. Она может быть отправлена в самые опасные места, выполнять самые жестокие задания, и ничто в ней не дрогнет. Ее эффективность возросла многократно, ведь теперь ее не сковывают моральные принципы или личные переживания. Но в этой безупречности кроется и ее новая, ужасающая сила. Она не знает жалости, не ведает сомнений. Если приказ — уничтожить, она уничтожит. Если приказ — подчинить, она подчинит. Ее существование теперь — это бесконечный цикл выполнения задач, где нет места отдыху, нет места размышлениям. Она — воплощение абсолютной власти, лишенной всякой человечности. Иногда, в редкие моменты, когда ее разум находится в состоянии полного покоя, когда внешние стимулы минимальны, в глубине ее пустого взгляда может мелькнуть едва уловимая тень. Это не воспоминание, не эмоция. Это скорее эхо того, кем она была, отголосок утраченной души. Но это лишь мимолетное явление, которое тут же гаснет под натиском вновь поступающих инструкций. Она — Хладная. И в этом ее новое, пугающее предназначение. * * * За десять лет жизни в Доме Милосердия, Аида Ривервуд знала каждого. Старшая Сестра Катарина, или как любили ее называть Дамой Доброты — женщина пятидесяти пять лет. Ее муж, Граф Ланкастер — состоит в королевской свите. Оттуда и скрытие правды о Доме Милосердия. Сама женщина, редко посещала дом. Если приезжает Дама Доброты, то скоро жителям Дома, предстоит показать дворянам, чему их научили сестры. С каждым таким приездом, девочек становилось все меньше и меньше. Сестра Ванесса — главная леди дома Милосердия. Женщина славиться своим лживым характером, ее слова пропитаны ядом. За непослушание, женщина особенно любила моральные пытки Сестра Агнесса — молодая, но уже ожесточенная жизнью девушка, чьи глаза, казалось, видели слишком много. Она была правой рукой Ванессы, исполняя ее приказы с безмолвной покорностью, но в ее взгляде иногда мелькала тень сомнения, словно она сама была пленницей этой системы. Ее задача — следить за порядком и дисциплиной, и она делала это с холодной отстраненностью, не допуская ни малейшего проявления слабости. Сестра Эвелин — самая юная из сестер, едва достигшая двадцатилетия. Ее наивность и доброта еще не были полностью искоренены суровой реальностью Дома Милосердия. Она отвечала за обучение девочек рукоделию и этикету, и иногда, когда Ванесса не видела, позволяла себе небольшие проявления сочувствия, тайком угощая девочек сладостями или рассказывая им сказки, пытаясь хоть немного скрасить их мрачное существование. Но даже ее доброта была ограничена страхом перед наказанием. Барон Говар обучал военному мастерству. Мужчина был жесток, порой кровожаден. Его уроки были не столько обучением, сколько демонстрацией силы и выносливости, где малейшая ошибка каралась с особой жестокостью. Ребята, прошедшие через его тренировки, становились либо сломленными, либо закаленными до предела, их юные тела несли отпечатки его суровых методов. Леди Анна — лучшая воспитанница дома Милосердия. Девушке исполнилось шестнадцать лет, но отдавать ее, никто просто так не собирался. Длинные блондинистые волосы, большие синие глаза. Она была воплощением красоты. Но кроме ангельской внешности и хороших манер, девушка славилась скверным характером. Когда сестер нету рядом, Анна строит всех, детей, прислуг. Но больше всего она ненавидела Аиду, постоянно подставляя ту, наслаждаясь своими победами. — Вы посмотрите на нее — солдат. — скривив лицо, произнесла Анна, когда Сестры в очередной раз ушли ужинать в другую часть поместья. — а эти уродливые шрамы, которые она скрывает под одеждой. Где это видано, чтобы тело девушки было так изуродовано. По делу этой дряни. Аида, начищая армейские сапоги, смерила девушку холодным взглядом. Такое не в первый раз, и не в последний. — Ой-ой-ой! Как страшно, да она сейчас меня заморозит таким взглядом! Что правда режет глаза? — не могла успокоиться Леди. — Правда? Моя или твоя? — тихо прошептала Аида, но так, что ее услышала Анна. — Что ты бубнишь, жалкая… — Анна демонстративно зевнула, прикрыв рот ладошкой. — Неужели ты думаешь, что твои бормотания хоть кого-то интересуют? Ты же просто пыль под ногами, Аида. Никто и никогда не обратит на тебя внимания, кроме как на очередную служанку, которую можно пнуть. Аида медленно поднялась, отложив сапог. Ее взгляд, до этого холодный, теперь казался раскаленным добела. Она не произнесла ни слова, но ее молчание было громче любого крика. Что, язык проглотила? — Анна рассмеялась, ее смех звенел в большом зале. — Или боишься, что твои слова покажутся еще более ничтожными, чем ты сама? Знаешь, я иногда думаю, что тебе повезло со шрамами. Они хоть как-то выделяют тебя из серой массы. Хотя, нет, даже они не спасают. Ты просто… ничто. Аида сделала шаг вперед. Ее кулаки были сжаты, но она все еще держала себя в руках. Неужели ты думаешь, что я боюсь тебя? — Анна выпятила грудь. — Я — Леди Анна. А ты — никто. И всегда будешь никем. Твоя судьба — чистить сапоги и служить тем, кто выше тебя. И никогда, слышишь, никогда ты не сможешь подняться выше своего места. В этот момент в зале раздался тихий, но отчетливый щелчок. Аида, не отрывая взгляда от Анны, достала из-за пояса небольшой, но острый нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете. — Что это? — голос Анны дрогнул. — Ты… ты что, угрожаешь мне? Аида лишь усмехнулась, и эта усмешка была куда страшнее любого гнева. Угрожаю? — ее голос был низким и хриплым. — Нет, Леди Анна. Я просто показываю тебе, что даже у «ничего» есть свои зубы. И иногда эти зубы могут быть очень острыми. Анна отшатнулась, ее синие глаза расширились от испуга, но тут же сменились яростью. Она привыкла к тому, что ее слово — закон, а ее красота — щит, который защищает от любых последствий. Но перед ней стояла Аида, и в ее глазах, обычно потухших от покорности, теперь горел огонь, который Анна никогда прежде не видела. — Ты… ты не смеешь! — прошипела Анна, пытаясь вернуть себе прежнюю уверенность. Она сделала шаг назад, но нож в руке Аиды оставался на месте, словно продолжение ее воли. — Я скажу сестрам! Они тебя накажут! Аида медленно опустила нож, но не убрала его. Ее взгляд не отрывался от Анны, и в нем читалось что-то новое, что-то, что заставило Анну почувствовать себя неуютно. Это было не просто презрение, а скорее холодное, расчетливое понимание. — Скажи, — прошептала Аида, и в ее голосе прозвучала сталь. — Скажи им. Но прежде, чем ты это сделаешь, подумай. Подумай о том, что ты говоришь. О том, как ты обращаешься с теми, кто ниже тебя. Ты называешь меня «ничто», Леди Анна. Но даже «ничто» может быть опасным, когда его слишком долго топчут. Она сделала еще один шаг вперед, и Анна инстинктивно прижалась к стене. Аида остановилась в паре шагов от нее, ее тень падала на бледное лицо девушки. — Ты думаешь, твоя красота и твои манеры делают тебя лучше? — продолжила Аида, ее голос стал тише, но от этого не менее угрожающим. — Ты думаешь, что можешь играть с людьми, как с куклами, потому что ты — Леди Анна? Но знаешь, что я думаю? Я думаю, что твоя красота — это всего лишь маска. Маска, за которой скрывается такая же пустота, как и в твоем сердце. Анна задыхалась от возмущения. Она никогда не слышала такого дерзкого ответа. Ее мир, где она была центром всего, начал рушиться на глазах. — Ты… ты сумасшедшая! — выдохнула Анна, ее голос дрожал. Аида лишь покачала головой. — Нет, Леди Анна. Я просто та, кто видит тебя насквозь. Та, кто знает, что за твоей ангельской внешностью скрывается нечто гораздо более уродливое, чем любые шрамы. Она медленно подняла руку, и Анна зажмурилась, ожидая удара. Но вместо этого Аида коснулась щеки Анны кончиком ножа. Холодное прикосновение заставило Анну вздрогнуть. — Знаешь, мы почти не отличаемся. И ты и я, существуем по правилам, только вот мои, более беспощаднее. И пока ты учишься, как нужно улыбаться господам, я учусь по каким градусом воткнуть лезвие, чтобы пронзить сердце насквозь. Помни это. Анна открыла глаза, и в них мелькнул страх, смешанный с непониманием. Она не могла поверить, что перед ней стоит не просто слуга, а человек, который готов бросить вызов всему, что она знала и во что верила. — Ты думаешь, что можешь меня сломать? — голос Анны дрогнул, но в нем уже звучала решимость. — Я не позволю тебе разрушить мой мир. Аида отступила на шаг, убирая нож за пояс, но ее взгляд не ослабел. — Твой мир — это иллюзия, Леди Анна. И рано или поздно она рухнет, потому что построена на страхе и лжи. А я — лишь первый камень, который начинает трещать в этой стене. В зале повисла тишина, прерываемая лишь тихим шорохом тканей и едва слышным дыханием. Анна почувствовала, как внутри нее что-то меняется — страх уступал место гневу, а гнев — решимости. — Если ты хочешь войны, — сказала она, сжимая кулаки, — то получишь её. Но помни: я не та, кого можно сломать ножом или словами. — Вы придумываете, благородная леди. Думаю, вам пора бежать на уроки этикета. Негоже даме, разговаривать с таким отбросом. — Аида, вышла из зала, растворяясь в коридоре. В тот день она ответила не потому что это ее задело, нет. Аида не чувствовала гнева за произнесенные Анной слова. Ей было все равно, что та трепещет про нее, либо другого воспитанника дома. Просто она сказала ей правду, жгучую и болезненную. Показала, что они — одинаковы, с какой стороны не посмотри. Анна — будущая дворянская жена, она — Аида, в будущем станет оружием, не важно, знати, полиции, самого короля. Но они будут выполнять общую функцию. Служить. . И обе будут лишь инструментом в чужих руках, без права на собственный выбор, без права на голос, без права на жизнь, отличную от той, что им предначертана. Их судьбы, словно две нити, сплелись в один узор, сотканный чужой волей, и обеим суждено было лишь следовать ему, пока не оборвутся. * * * Людей с Богом, разделило грехопадение Адама. Но что тогда разделило людей с людьми? И это было нечто более тонкое, чем плод с древа познания, но не менее разрушительное: зависть, гордыня и жажда власти, что посеяли семена раздора в сердцах, прежде единых. Но все считали, что главная угроза человечества — титаны. Те, кто безжалостно убили сотню солдат. Неразумные, глупые существа, схожие с человеком, но только больше в десять раз, а в глазах у них пустота. Ничего. Когда Аида в первый раз услышала о них, то подумала, что вот, те, кто такие же как она. Она не испытывала страха, от историй, где титан разрывал тело некогда улыбающегося человека. Да и в принципе, речь о чудовищах, не заходила. О таком, сестры Милосердия принципиально не рассказывали, стараясь не отвлекать воспитанников от главной задачи. Она представляла себе их мир, мир, где не было стен, где небо было безграничным, а земля не была разделена на безопасные зоны. Мир, где, возможно, они когда-то были другими, но что-то изменило их навсегда. И эта мысль, эта возможность, что титаны — это не просто монстры, а жертвы, не давала ей покоя. Она видела в их глазах не пустоту, а скорее отражение чего-то утраченного, чего-то, что когда-то было полно жизни и смысла. Каждый раз, когда Разведкорпус возвращался, принося с собой лишь скорбь и новые имена на мемориальных досках, Аида лишь, пожимала плечами. Выживают сильнейшие? Скорее, те кто привык выживать и бороться за свою жизнь. Однажды, когда ей посчастливилось побывать в Шиганшине, по поручению Сестры Ванессы, она застала возвращавшийся Разведкорпус. Улица главных ворот Шиганшины, была заполнена людьми. Кто-то гневно кричал, обвиняя солдат, в их ничтожности. Кто-то в истерике винил их в смерти своих близких. Но не все смотрели на них с осуждением. Люди пожилого возраста, тихонько стояли в стороне, но в их голосе не было намека на злость. Скорее тихое принятие очередного проигрыша человечества. Аида же, наблюдая за этой бурей эмоций, чувствовала лишь странное спокойствие. Она видела не ничтожность, а усталость в глазах вернувшихся. Видела отчаяние, которое не кричало, а лишь тихо тлело. И в этом тихом тлении она узнавала что-то знакомое, что-то, что жило и в ней самой. Она не могла разделить всеобщего гнева или скорби. Для нее это было лишь очередное подтверждение того, что мир не так прост, как кажется, и что истинные причины происходящего скрыты гораздо глубже, чем принято считать. Подумав, будь у нее эмоции, что бы она почувствовала, девушке почему-то показалось, что это было бы жгучее чувство потери. Свободы, жизни, уверенности в своем завтра. Но она Хладная, что не может даже сожалеть. * * * Дни в Доме Милосердия проходили однотонно. Подъем ранним утром, десять минут на сборы, десять — на завтрак. А дальше долгие часы тренировок, после которых сил на то, чтобы подумать не оставалось. Надевая форму в кратчайшие пять минут, мысленно Аида уже, оттачивала рукопашный бой. Так ее запрограммировали. Делать несколько дел одновременно, видеть на десять шагов вперед. Каждый вдох был частью отточенного алгоритма, каждый выдох — подготовкой к следующему движению. Даже во время скудных приемов пищи, когда другие курсанты бездумно поглощали кашу, Аида анализировала состав, просчитывая калории и их влияние на выносливость. Ее мозг, словно сверхмощный процессор, непрерывно обрабатывал данные, строя стратегии и предвидя исходы. Сон был лишь кратким перезапуском системы, необходимым для поддержания оптимальной производительности, а не для отдыха. В редкие моменты тишины, когда Дом погружался в полумрак, Аида не спала, а сканировала пространство, улавливая малейшие изменения в звуках и запахах, готовясь к любой неожиданности. Ее тело было инструментом, разум — оружием, и оба они были настроены на абсолютное совершенство. Ее существование было подчинено одной цели — стать идеальным исполнителем. Аида не стремилась к дружбе или признанию, ее единственным мерилом успеха была эффективность. Она была машиной, отточенной до предела, и каждый день лишь добавлял новые грани к ее безупречной конструкции. Внешне она ничем не отличалась от других членов ярлыка: та же униформа, те же усталые глаза, тот же ритм жизни. Но внутри нее кипела неустанная работа. Пока другие мечтали о свободе или о том, что будет после Дома Милосердия, Аида просчитывала траектории полета пуль, анализировала слабые места противника, моделировала сценарии боя. Ее память была безупречной библиотекой боевых приемов, тактических схем и психологических профилей. Она помнила каждое движение инструктора, каждое слово, каждое изменение в атмосфере. Иногда, в моменты редкой передышки, когда тренировки ненадолго прекращались, Аида наблюдала за другими. Видела их усталость, их сомнения, их стремление к чему-то большему, чем просто выживание. Она не понимала этого. Для нее существовал только настоящий момент, только задача, которую нужно выполнить. Чувства других были для нее лишь переменными, которые можно учесть в расчетах, но не более того. Она была создана для действия, для исполнения, для того, чтобы быть идеальным инструментом в руках тех, кто ее создал. И в этом была ее единственная, абсолютная правда. В какой-то момент сестры, в особенности сестра Ванесса, изредка стали относиться к ней снисходительно. Аида не ощущала перемен в их отношении. Снижение строгости наказаний, если оно и имело место, не было зафиксировано в ее системе как значимое событие. Ее программа не предусматривала эмоциональной реакции на подобные нюансы. Она продолжала функционировать в заданном режиме, не требуя ни похвалы, ни осуждения. Для нее существовала лишь задача, и ее выполнение было самоцелью. Сестры Ванесса, наблюдая за ее неизменной дисциплиной и предсказуемостью, видели в ней не столько ученицу, сколько отлаженный механизм. Они достигли того, чего хотели: Аида стала послушной, эффективной и лишенной непредсказуемости. Ее прежняя острота, ее способность к неожиданным действиям, казалось, угасла, растворившись в бесконечной череде тренировок и анализов. Они перестали видеть в ней угрозу, а скорее — ценный ресурс, который можно использовать. * * * — Было бы хорошо пристроить ее в военную полицию. — размышлял Барон Говар. — Это было вы славно. Ник Вилл, несмотря на то, что только два года назад стал полковником и главнокомандующим Военной полиции, уже укрепился на своем месте. — кивнула ему Катарина, ставя на стол позолоченную чашу. — Ник Вилл не глуп. Но королю не нравиться его поведение. Кажется, полковник что-то замышляет за спиной королевской семьи. — Пока дело касается авторитета среди народа и точных цифр, меня не волнует, каким образом работает Вилл. Наше дело предложить ценный экспонат, за хорошую цену. Его, не упустить наше благословение. — женщина, скривилась, ощущая на языке горечь плохо заваренного чая. — А что, если он действительно что-то замышляет? — осторожно спросил Барон, отпивая из своей чаши. — Если его замыслы выйдут за рамки обычных интриг, это может обернуться бедой для всех нас. Король, конечно, не любит его выходок, но и не спешит его наказывать. Это настораживает. — Беда? — Катарина усмехнулась, ее глаза блеснули в полумраке комнаты. — Беда для тех, кто не умеет приспосабливаться. Вилл — хищник, и он знает, как выжить в этом мире. А мы, дорогой Барон, — торговцы. Наша задача — извлечь выгоду из любой ситуации, даже из той, что кажется опасной. Главное — не попасться на крючок самому. — Но ведь если он действительно что-то планирует против короны… — Барон не закончил, его взгляд остановился на окне, за которым сгущались сумерки. — Тогда мы будем первыми, кто узнает об этом, и первыми, кто сможет предложить свои услуги, — перебила его Катарина, ее голос стал тише, но от этого не менее властным. — А пока, сосредоточимся на нашем деле. Эта девушка… она должен принести нам не только золото, но и расположение тех, кто действительно держит нити власти в своих руках. И если Вилл окажется полезным инструментом в этом, то почему бы и нет? * * * Дни рождения, в Доме Милосердия были ужасным событием. Каждый год, 17 мая, Аиду готовили к спектаклю, где роль цирковой зверушки представляли именно ей. До тринадцати, девушка проходилась по улицам Каранесса и Строхеса в сопровождении сестер. Но после того, как девушка перешла в группу «военных», она носила исключительно строгий брючный костюм двойку, состоящий из брюк прямого кроя и жилета, с корсетом на спине. Поверх жилета, в плохую погоду, Аиде приходилось носить накидку. На первый взгляд вещь, была сделана из грубого плотного материала, украшенным золотыми узорами. Но на самом деле, шелк приятно обволакивал плечи девушки. Костюм идеально смотрелся на ее фигуре, а пустые и холодные глаза, как говорила Сестра Ванесса внушали уважение и почитание. Каждый раз, такой проход, гражданские только и делали, что глазели, да походили благодарить сестер милосердия, за такую воспитанницу. И каждый раз, девушка ловила себя на том, что люди не меняются. Сегодня, 17 мая, Аида, как обычно, стояла перед зеркалом, пока Сестра Ванесса затягивала корсет. Золотые виньетки на накидке казались ей насмешкой, блестящей мишурой, скрывающей пустоту. Она знала, что сегодня её ждёт очередной «спектакль», очередное представление для толпы, которая жаждала зрелищ. Но на этот раз она не будет цирковой зверушкой. Она будет солдатом, безупречным, холодным, внушающим страх и уважение. И пусть люди глазеют, пусть благодарят сестёр за «такую воспитанницу». Она знала, что за этим фасадом скрывается лишь одна цель — выжить. Выжить в мире, где милосердие было лишь словом, а человечность — забытым понятием. Её взгляд, отражающийся в зеркале, был не просто холодным, он был выкован из стали и льда. Сестра Ванесса, с её вечно натянутой улыбкой, видела лишь послушную ученицу, идеальный инструмент. Но Аида видела дальше. Сегодняшний день не был исключением. Улицы Каранесса и Строхеса снова были заполнены любопытными лицами. Дети тыкали пальцами, взрослые шептались, их взгляды скользили по её фигуре, оценивая, осуждая, восхищаясь — всё смешалось в этом потоке чужих эмоций, который Аида научилась игнорировать. Она шла, как и всегда, с прямой спиной, с головой, поднятой так, чтобы взгляд её был направлен куда-то за пределы толпы, в пустоту, где не было ни осуждения, ни восхищения. Когда они проходили мимо старой церкви, где когда-то, в детстве, её заставляли молиться за грехи, которых она не совершала, Аида остановилась. Сестра Ванесса удивлённо обернулась. — Что-то не так, Аида? — спросила она, её голос был ровным, но в глазах мелькнуло беспокойство. — Нет, сестра. — ответила девушка, продолжая путь. К вечеру, когда они вернулись обратно в Дом Милосердия, Сестра Агнесса собрала всех воспитанников в главной комнате. Не той, в которой обычно все сидели, в другой. В той, в которой собирались по особенному случаю. — Сегодня знаменательный день для нас всех. Впервые, за все существование Дома Милосердия, девушка, ставшая солдатом, покинет нас, и продолжит свой путь самостоятельно. Аида Ривервуд, тебе досталась благородная судьба. с гордостью ты будешь служить человечеству, и честно носить звание воспитанницы Дома Милосердия! На тебе большая ответственность. Показать все то, чему тебя научили за двенадцать лет. — начала говорить Благородная Дама Катарина. Аида кивнула, но внутри неё не было ни гордости, ни радости. Да и что изменилось? Просто теперь у нее будет новый руководитель, которого она будет беспрекословно слушаться. — Не опозорь Дом Милосердия, Аида. — строго сказала Сестра Ванесса. Аида кивнула. — Ты знаешь, что эмоции — это твой враг. Повторяй все правила, которые тебе вбивали все это время. — подхватила Сестер Агнесса. Аида кивнула. — Помни, что ты в первую очередь солдат. Потом женщина и человек. — сказал Барон. Аида снова кивнула, как болванчик. — Аида. Теперь ты останешься без помощи Сестер. — начала говорить, поднявшаяся с дивана Леди Анна. — Помни свое место, помни свою цель. Никогда не забывай где ты росла. Молись за здоровье Сестер и благослови Дом Милосердия. Казалось Анна насмехалась над ней, не забыв напомнить где ее место. Только вот, Аида снова лишь коротко кивнула, принимая поздравления от остальных воспитанников. А лицо Леди, с каждой минуты игнорирования, становилось все краснее. Еще чуть-чуть и из носа пойдет пар. Вздернув подбородок, Анна прошла мимо Аиды, задеваю ту плечом. Аида и глазом не удостоила девушку. Когда лицемерные поздравления закончились. Аиду повели в кабинет Дамы Катарины. Встав напротив стола, девушка ожидала разговора. — Прошло двенадцать лет, как дом подобрал тебя с улицы. Тебя кормили одевали, учили. Пришло твое время отплатить за все, что мы для тебя сделали в двойном размере. — начала женщина. В ее голосе небыли и намека на тот тон, который был в главной комнате. — Конечно, Благородная Дама. — Ты отправляешься служить в военной полицию, под командованием Ника Вилла. Завтра, за тобой приедет экипаж. Твои вещи уже собраны. — Вещи? О чем вы говорите. — нахмурив брови спросила Аида. Личные вещи. Их не было и воспитанников Дома Милосердия. Особенно у тек, кто был склонен делать ошибки. За все время проживания в доме, в тумбочке Аиды, были только щетка, полотенце, и кусок мыла. Одежда, выдавалась раз в полгода. Серая кофта с штанами, ночнушка, тапки, два комплекта нижнего белья и. Все? — Ты же не думала, что тебя отправят в свет в том, в чем ты была в доме. Это было бы оскорбительно для нашего поместья. В первую очередь, мы должны показывать заботу о каждом ребенке. — холодно усмехнулась Дама, отпивая из своей излюбленной позолоченной чаши. — Да. В глазах остальных вы должны выглядеть безупречно. Домом — спасителем для бедных сирот. — утвердительно сказала девушка. — Все таки, не зря ты сбежала тогда. Кто знает, чтобы было, если бы ты, так и осталась со своим вольным характером. А сейчас. Идеальное, совершенное творение с острым умом и холодным сердцем. — гадко улыбнулась женщина. — Возможно вы правы. — ответила Аида, не выказывая ни единой эмоции. Ее лицо было маской, за которой скрывались годы подавленных чувств. Дама Катарина, казалось, наслаждалась этой демонстрацией покорности. Она медленно поставила чашу на стол, звук фарфора о дерево эхом разнесся по кабинету. — Вот и хорошо. Завтра, когда экипаж прибудет, ты получишь все необходимое для службы. Форма, снаряжение, даже личное оружие. Все, что нужно, чтобы ты могла выполнять свои обязанности с честью и достоинством. — Голос Дамы Катарины стал чуть мягче, но в нем все еще сквозила стальная решимость. — И помни, Аида, ты теперь не просто сирота. Ты — представительница Дома Милосердия. Твои действия будут отражать нашу репутацию. Не подведи нас. Аида молчала, лишь слегка кивнув. В ее глазах не было ни страха, ни радости, ни даже любопытства. Только пустота, тщательно культивируемая годами. — Можешь идти. — отпустила ее Дама Катарина, махнув рукой. — Отдыхай. Завтрашний день будет долгим. Аида развернулась и вышла из кабинета, ее шаги были бесшумны, как у тени. За дверью ее ждала другая жизнь, но она знала, что истинная свобода для нее — лишь иллюзия. Она была инструментом, отточенным и готовым к использованию. И в этом новом мире, где ей предстояло служить, она должна была быть еще более безупречной, чем когда-либо. Ведь теперь она несла на себе не только свою судьбу, но и репутацию тех, кто ее создал. И это было самым тяжелым грузом. За дверью кабинета, в полумраке коридора, Аида остановилась на мгновение. Воздух здесь был гуще, пропитанный запахом старого дерева и пыли, но для нее он был привычнее, чем любой аромат цветов. Она не чувствовала облегчения от того, что разговор окончен, лишь глухое предвкушение неизбежного. Двенадцать лет в Доме Милосердия научили ее одному: каждое слово, каждая улыбка, каждый жест здесь имели свою цену. И сейчас, когда лицемерные поздравления стихли, пришло время платить. Ее шаги по коридору были легкими, почти невесомыми. Она знала каждый скрип половицы, каждый шорох в стенах этого места. Дом Милосердия, призванный давать приют и надежду, для нее стал клеткой, пусть и украшенной золотом, и шелком. Дама Катарина, с ее холодным блеском в глазах и ядовитой улыбкой, была ее тюремщицей, а теперь и хозяйкой ее будущего. «Представительница Дома Милосердия», — повторила про себя Аида, и это звучало как приговор. Она должна была стать их витриной, их безупречным творением, которое будет служить их интересам. Военная полиция, Ник Вилл — эти имена ничего ей не говорили, но она знала, что это лишь очередная ступень в их игре. Ее острый ум и холодное сердце, как выразилась Дама, были ее единственным оружием, и она научилась использовать их с мастерством, отточенным годами. Она прошла мимо комнат других воспитанников, где, вероятно, сейчас царило такое же напряженное ожидание. Кто-то, возможно, радовался возможности покинуть стены Дома, кто-то, как и она, чувствовал лишь холодную пустоту. Но Аида знала, что ее путь будет отличаться. Она не была просто сиротой, которую «подобрали с улицы». Она была тем, кого они «сделали», и теперь они собирались использовать ее творение. Добравшись до своей скромной комнаты, Аида не стала распаковывать вещи, которые ей обещали. Она знала, что завтрашний день принесет ей новую одежду, новое снаряжение, новое оружие. Но истинное снаряжение, которое она несла в себе, было выковано в стенах этого Дома: умение скрывать свои истинные чувства, способность анализировать и просчитывать каждый шаг, и, самое главное, — полное отсутствие привязанностей. Она села на край кровати, ее взгляд устремился в окно, где уже сгущались сумерки. Завтрашний день будет долгим, как и предсказала Дама Катарина. Но для Аиды каждый день был долгим, наполненным ожиданием и тихим сопротивлением. Она была готова. Готова служить, готова выполнять приказы, готова быть тем, кем ее хотели видеть.