Эдемов сад

Тишина в кабинете Аиды Ривервуд была абсолютной. Она сидела за столом, разложив перед собой чертежи модернизированного ружья, но не работала. Перо застыло в пальцах, чернила высохли на кончике, превратившись в тёмную, блестящую каплю. Она смотрела в окно, но не видела ни полигона, ни солдатов, ни серого неба, нависшего над старым штабом Разведкорпуса. Она смотрела внутрь себя. Там, где ещё несколько дней назад зияла трещина, сегодня образовалась пропасть. Не огромная — нет, только тонкая, едва заметная линия, как волосок на стекле. Но Аида знала: трещина не исчезает. Она только растёт. Я чувствую Она не хотела этого признавать. Не хотела даже думать об этом. Но мысли возвращались, как брошенный бумеранг, как навязчивая мелодия, которую невозможно забыть. Сосредоточься на работе. Она заставила себя опустить перо, взяла лист с чертежами, начала водить пальцем по линиям, проверяя размеры, допуски, углы наклона. Всё было правильно. Всё было точно. Всё было идеально. Кроме неё самой. В коридоре послышались шаги — быстрые, незнакомые. Не солдаты её отряда, не разведчики. Чужие. Аида замерла, прислушиваясь. Три шага, пауза, ещё три — так ходит человек, который не знает расположения комнат, который ищет нужную дверь. Она узнала этот ритм. Посыльный военной полиции. Сердце не ускорилось — оно вообще не реагировало на такие вещи. Но внутри, там, где ещё недавно была пустота, что-то дрогнуло. Не страх. Не предвкушение. Просто — осознание. Сейчас что-то произойдёт. Что-то, что вырвет её из этой комнаты, из этого странного состояния между сном и явью, между пустотой и ощущением, что она становится живой. Шаги остановились у её двери. Стук — три коротких удара. — Лейтенант Ривервуд? — голос молодой, чуть срывающийся — новобранец, не старше семнадцати. — Войдите, — сказала Аида, даже не повернув головы. Дверь открылась. В проёме стоял парень в форме военной полиции — свежей, накрахмаленной, с нашивками, которые ещё не успели выцвести на солнце. Его лицо было красным — то ли от быстрой ходьбы, то ли от волнения. В руках он держал запечатанный конверт с сургучной печатью. — Вам письмо от главнокомандующего, — сказал он, протягивая конверт. — Срочное. Велено передать лично в руки. Аида взяла письмо. Пальцы не дрожали — они никогда не дрожали. Она сломала печать одним движением, развернула лист, пробежала глазами по строчкам. Почерк Вилла был резким, угловатым, без лишних завитушек. Он не писал — он рубил слова, как топором. «Лейтенант Ривервуд. Немедленно прибыть в главный штаб военной полиции. Вопрос государственной важности. Ваше присутствие обязательно. Оставить дела на заместителей. Жду. Ник Вилл». Аида перечитала письмо дважды. Трижды. Вопрос государственной важности. Её присутствие обязательно. Оставить дела на заместителей. — Когда отправляться? — спросила она, поднимая глаза на посыльного. — Главнокомандующий сказал: «Чем быстрее, тем лучше». Лошадь ждёт у конюшни. Аида кивнула. Встала. Сложила письмо, убрала во внутренний карман кителя. Чертежи на столе — оставила как есть. Не нужно их прятать. Нечего скрывать. — Передай капитану Аккерману и майору Зое: до моего возвращения все тренировки — на них. Я вернусь через несколько дней. Не больше. — Так точно, — посыльный отдал честь и вышел. Аида осталась одна. Она стояла посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. Вопрос государственной важности. Что-то случилось в столице. Что-то, что требовало её присутствия. Может быть, новое задание. Может быть, допрос очередного преступника. Может быть, повышение — или понижение. Всё было возможно. Всё не имело значения. Она вышла в коридор. Шаги — бесшумные, но быстрые. На лестнице встретила Марка — тот нёс стопку грязной посуды в столовую. — Лейтенант! — он чуть не выронил тарелки, увидев её. — Вы куда? — В Митру. Вызов главнокомандующего. — А как же тренировки? — Вами займутся капитан Аккерман и майор Зое. Выполняйте их приказы как мои. — Но... — Без вопросов, — Аида прошла мимо, не оглядываясь. Марк остался стоять, глупо хлопая глазами. На плацу, как всегда, царила суета. Разведчики и солдаты военной полиции готовились к утренней тренировке — проверяли снаряжение, разминались, перебрасывались короткими фразами. Напряжение между корпусами никуда не делось — оно просто ушло вглубь, под кожу, в молчаливые взгляды и сжатые кулаки. Леви стоял у края плаца, скрестив руки на груди. Увидев Аиду, он чуть приподнял бровь — единственный жест, который показывал, что он вообще заметил её присутствие. — Лейтенант, — бросил он коротко, когда она приблизилась. — Капитан. Я уезжаю в Митру. Вызов главнокомандующего. — Надолго? — Не знаю. Дней пять, может быть, неделя. Леви помолчал. Его серые глаза скользнули по её лицу — по синякам, которые уже начали бледнеть, по ссадинам на костяшках, по пустому взгляду. — А если ты не вернёшься? — спросил он. — Вернусь. — Уверена? — Абсолютно. Леви усмехнулся — одними глазами, без звука. — Хорошо. Тогда — счастливого пути, лейтенант. Аида кивнула и направилась к конюшне. Через минуту она уже сидела в седле, натягивая поводья. Лошадь — тёмная кобыла, та самая, что привезла её в Шиганшину месяц назад — нетерпеливо била копытом, чувствуя настроение всадницы. Она выехала за ворота, не оглядываясь. Дорога до Митры была долгой. Она ехала ровно, размеренно, позволяя кобыле выбирать удобный темп. Мысли текли медленно, как смола. Она не думала ни о предстоящей встрече, ни о Леви, ни о том, что оставила свой отряд на двух человек, которые не доверяли друг другу. Она думала о другом — о том, что внутри неё, там, где ещё недавно была пустота, теперь было что-то. Что-то, что нельзя было назвать. Это называется страхом? Или тревогой? Или просто — ожиданием? Она не знала. И не хотела знать. Когда вдали показались стены Митры, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Город встретил её запахом дыма, конского навоза и цветущих садов — странное сочетание, которое всегда казалось ей нелогичным. Здесь, в столице, жизнь текла иначе, чем в Шиганшине. Здесь не было титанов за стеной. Здесь были дворцы, парки, широкие улицы, вымощенные камнем. Здесь люди улыбались. Аида не понимала этого. Не умела. Но и не пыталась. Штаб военной полиции находился в центре Митры — массивное здание из тёмного камня, с колоннами и барельефами, изображающими сцены битв с титанами. Она въехала во внутренний двор, спешилась, передала поводья дежурному конюху и направилась к главному входу. Внутри было тихо. Слишком тихо. Обычно в это время суток штаб гудел — офицеры разбегались по кабинетам, курьеры сновали с бумагами, где-то стучали пишущие машинки. Сегодня — тишина. Словно все затаили дыхание. Аида поднялась на второй этаж. Коридоры были пусты. Даже дежурные у дверей главнокомандующего — и те куда-то исчезли. Она постучала в дверь кабинета Вилла. — Войдите, — голос главнокомандующего был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. Аида открыла дверь и шагнула внутрь. Кабинет Ника Вилла был большим — высокие потолки, тяжёлые портьеры на окнах, массивный дубовый стол, за которым обычно сидел сам главнокомандующий. Сегодня он стоял у окна, повернувшись спиной к двери. Руки — за спиной, пальцы переплетены. Но не это привлекло внимание Аиды. В кресле у стены сидела женщина. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, но глаза — острые, цепкие, как у хищной птицы — впились в Аиду в ту же секунду, как та переступила порог. Леди Катарина. Дама Доброты. Хозяйка Дома Милосердия. Аида замерла. Внутри неё — там, где ещё недавно была пустота, где потом появилась трещина, где потом что-то дрогнуло — всё оборвалось. Упало в пропасть, в ту самую, которую она носила в себе столько лет. Только теперь пропасть была не внутри. Она была снаружи, и она смотрела на Аиду глазами женщины, которая сломала её. — Аида, дитя моё, — голос Катарины был мягким, вкрадчивым, как у старой няньки, которая утешает провинившегося ребёнка. — Как я рада тебя видеть. Аида не ответила. Не могла. Слова застряли в горле — не от страха, не от волнения, а от того, что она вдруг поняла: та пустота, которую она носила в себе, не была её собственной. Это была пустота, которую оставили после себя эти женщины. Как выжженное поле. Как пустая комната, из которой вынесли всю мебель. — Лейтенант Ривервуд, — Вилл повернулся к ней. Его лицо было серьёзным, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление. — Леди Катарина обратилась ко мне с просьбой. Она хочет, чтобы вы на неделю вернулись в Дом Милосердия. — Зачем? — спросила Аида. Голос был ровным — на удивление ровным, даже для неё. — О, дитя моё, — Катарина поднялась с кресла, сделала шаг к Аиде, протянула руки, словно хотела обнять. — Я так скучала по тебе. Все сёстры скучают. Ты была нашей лучшей воспитанницей. Мы хотим устроить в твою честь небольшой праздник. Вспомнить старые времена. — Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую Аида помнила с детства. Фальшивой. Лживой. Опасной. — Я не понимаю, — сказала Аида, глядя на Вилла. — Зачем мне ехать туда? Вилл вздохнул. — Леди Катарина — влиятельная женщина, лейтенант. Её муж — граф Ланкастер, член королевской свиты. Мы не можем отказать ей в такой малости, как недельный отпуск для нашей лучшей сотрудницы. — Он помолчал. — К тому же, ты не была в отпуске ни разу с момента поступления на службу. Отдохнёшь. — Я не нуждаюсь в отдыхе. — Это приказ, лейтенант, — голос Вилла стал жёстче. — Ты поедешь в Дом Милосердия. Пробудешь там неделю. Вернёшься к своим обязанностям. Всё. Аида молчала. Она смотрела на Катарину. На её улыбку. На её руки, которые она так и не опустила — всё ещё протянутые для объятия. Она знает. Она чувствует. Она что-то заметила. Откуда? Как? Аида не знала. Но она знала другое: если она поедет туда, она не вернётся прежней. Она вообще может не вернуться. — Есть, сэр, — сказала она. Катарина захлопала в ладоши. — Чудесно! Просто чудесно! Завтра утром за тобой пришлют экипаж. А сейчас — иди, собирайся. Мы так много должны обсудить, Аида. Так много! Аида повернулась и вышла из кабинета. В коридоре она прислонилась спиной к стене. Закрыла глаза. Дыхание — ровное, как всегда. Сердце — спокойное. Но внутри — там, где сегодня утром была трещина, теперь зияла рана. Она не хотела ехать. Но она поедет. Потому что приказ. Потому что долг. Потому что она — солдат. И потому что, если она откажется, Катарина найдёт способ заставить её подчиниться. Как всегда. Как в детстве. Я не изменилась. Я всё та же. Пустая. Холодная. Сломанная. Но почему же тогда мне страшно? * * * На следующее утро экипаж ждал её у ворот штаба. Чёрный, с гербом Дома Милосердия — двумя скрещёнными ладонями на фоне восходящего солнца. Аида села внутрь, не глядя на кучера. Ей не нужно было смотреть. Она знала эту дорогу. Знала каждый поворот, каждую выбоину, каждое дерево, мимо которого они проезжали. Детство. Ад. Воспоминания, которые она похоронила так глубоко, что думала — они никогда не вернутся. Когда экипаж въехал в ворота, Аида увидела, что на крыльце уже собрались сёстры. Ванесса — главная, с её вечно фальшивой улыбкой. Агнесса — правая рука, с холодными глазами и тонкими губами. Эвелин — самая молодая, с испуганным взглядом. И другие. Те, чьи имена Аида уже забыла. Или хотела забыть. — Аида, дорогая! — Ванесса спустилась с крыльца, раскинув руки. — Как же ты выросла! Какая красавица! Какая гордость нашего дома! Аида вышла из экипажа. Не улыбнулась. Не кивнула. Просто стояла, глядя на женщину, которая когда-то заперла её в клетке на два месяца. — Сестра Ванесса, — сказала она ровно. — О, не будь такой холодной! — Ванесса рассмеялась — звонко, фальшиво. — Иди же, обними меня! Аида не двинулась. Напряжение повисло в воздухе — густое, липкое, как патока. Сёстры переглянулись. Ванесса опустила руки, её улыбка стала тоньше. — Всё такая же нелюдимая, — сказала она с лёгкой обидой в голосе. — Что ж, проходи. Мы приготовили для тебя комнату. Твою старую комнату. Аида знала, что это значит. Не ту, в которой она жила последние годы. Ту, в которой её ломали. Ту, с решётками на окнах, с каменным полом, с запахом плесени и крови. Она вошла в здание. Внутри всё было по-прежнему — длинные коридоры, выскобленные до блеска полы, запах мыла и старого дерева. На стенах — портреты сестёр-основательниц, с их высокомерными лицами и пустыми глазами. Аида прошла мимо, не глядя. Комната была на втором этаже, в конце коридора. Та самая. Аида остановилась на пороге. Кровать с железной спинкой, тощий матрас, серое одеяло. Стол — царапины от ножа, которым она когда-то пыталась вскрыть вены. Окно — решётка, толстые прутья, вросшие в камень. — Нравится? — спросила Ванесса, стоя за её спиной. — Я здесь не за этим, — ответила Аида. — Вы сказали — праздник. Воспоминания. — О, будут и воспоминания, — голос Ванессы изменился — стал ниже, тише, опаснее. — Будут. Обещаю. Дверь за её спиной закрылась. Щёлкнул замок. * * * Первый день был странным. Сёстры обращались с Аидой почти ласково — кормили завтраком, поили чаем, расспрашивали о службе. Ванесса не отходила от неё ни на шаг — всё улыбалась, всё говорила о том, как гордится своей воспитанницей. Аида отвечала односложно. Не потому, что боялась. А потому, что не видела смысла в разговорах. К вечеру её позвали в общую комнату — ту самую, где когда-то выстраивали детей перед господами. Теперь там стоял длинный стол, накрытый белой скатертью. Сёстры сидели по одну сторону, Аида — по другую. — Сегодня мы хотим показать тебе, как изменился дом, — сказала Катарина, которая приехала к вечеру. — Как выросли наши девочки. Она хлопнула в ладоши. Из-за двери вышли дети. Маленькие. Лет пяти-шести. В одинаковых серых платьях, с одинаково прямыми спинами и одинаково пустыми глазами. Аида смотрела на них — и видела себя. — Они учатся, — сказала Ванесса. — Как ты когда-то. У некоторых получается лучше. У некоторых — хуже. Но мы не отчаиваемся. Она подошла к одной из девочек — худенькой, светловолосой — и взяла её за подбородок. — Эта, например, до сих пор плачет по ночам. Но ничего. Мы вылечим её. Аида молчала. — Ты знаешь, Аида, — Катарина отпила чая из своей позолоченной чаши, — ты всегда была нашей гордостью. Идеальная воспитанница. Пустая, холодная, послушная. Мы так старались, чтобы сделать тебя такой. — Вы сделали, — сказала Аида. — Да, — кивнула Катарина. — Но теперь... — она поставила чашу на стол, наклонилась вперёд, вглядываясь в лицо Аиды. — Что-то изменилось, дитя моё. Ты уже не та. Аида не дрогнула. — Я та же. — Нет, — Ванесса покачала головой. — Твои глаза... раньше они были пустыми. А теперь в них что-то есть. Что-то, чего не должно быть. Она подошла к Аиде, взяла её за руку — сжала пальцы, слишком сильно, почти до хруста. — Что ты чувствуешь, Аида? Страх? Боль? Гнев? — голос Ванессы стал тише, почти ласковым. — Расскажи нам. Мы хотим знать. Аида выдернула руку. — Ничего. — Лжёшь, — сказала Катарина, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Мы учили тебя не врать. Врать — это проявление слабости. А слабость мы искореняем. Она кивнула Ванессе. Та подошла к двери, открыла её. В комнату вошли две служанки — здоровенные, с грубыми лицами и тяжёлыми руками. — Отведите её в подвал, — сказала Катарина. — Пусть вспомнит, кто она есть. Аида не сопротивлялась. Она могла бы. Они были сильными, но она была быстрее. Она могла бы вырубить их обеих, прежде чем они успели бы моргнуть. Могла бы выбить дверь, сбежать, вернуться в Шиганшину, к отряду, к Леви, к той жизни, которая почти начала казаться ей своей. Но она не стала. Потому что, если она сбежит, они найдут другой способ. Косвенный. Через её отряд, через её солдат, через людей, которым она начала доверять. Катарина была влиятельной. Она могла всё. Аида подчинилась. Подвал встретил её запахом сырости, плесени и крови. Те же стены — серые, шершавые, с тёмными пятнами, которые не оттирались. Тот же пол — холодный камень, неровный, со щербинами. Те же решётки — на окнах, на дверях, на душе. Она стояла посреди комнаты, глядя на Ванессу, которая вошла следом. За ней — Агнесса. Катарина осталась наверху — ей не нужно было пачкать руки. — Раздевайся, — сказала Ванесса. Аида не двинулась. — Я сказала — раздевайся. Медленно, словно каждое движение причиняло боль — хотя боли не было, была только тяжесть, — Аида расстегнула китель, сняла его, повесила на крючок у двери. Рубашку — следом. Брюки. Сапоги. Она стояла перед ними в одном белье, голая до пояса, на бледной коже — шрамы, старые, белые полосы от плети. Те самые, которые сёстры когда-то сводили мазями, но рубцы всё равно остались. Ванесса подошла ближе, провела пальцем по одному из шрамов — на спине, там, где кожа была особенно грубой. — Ты помнишь этот? — спросила она. — Нет, — ответила Аида. — А этот? — Агнесса ткнула в другой, на плече. — Нет. — Хорошо, — Ванесса усмехнулась. — Значит, мы сделаем новые. Она взяла с полки плеть — старую, с засохшей кровью на рукояти. Кожаная, с узлами, с металлическими наконечниками. — Ты знаешь правила, Аида. Ты всегда их знала. Считай. Первый удар пришёлся на спину — резкий, хлёсткий, как в детстве. Аида не вздрогнула. Не охнула. Кожа лопнула, кровь потекла, но она стояла ровно, глядя прямо перед собой, на решётку окна, за которой темнело небо. — Один, — сказала она. Второй удар — ниже, по пояснице. — Два. Третий — по плечам, туда же, где был старый шрам. — Три. Она считала, как учили. Ровно, без эмоций, без дрожи в голосе. Она уже проходила это. В двенадцать лет. В тринадцать. В четырнадцать, после побега, когда её ломали два месяца — не плетьми, а голодом, холодом, одиночеством. Это было легче. Это было просто боль. А боль — это сигнал. Сигнал можно игнорировать. Десять ударов. Пятнадцать. Двадцать. Кровь текла по спине, капала на пол, смешивалась с пылью. Аида не шевелилась. — Хватит, — сказала Агнесса. — Она не чувствует. Как всегда. — Нет, — Ванесса покачала головой. — Она чувствует. Я вижу. По глазам. Они уже не пустые, Агнесса. В них есть огонь. Она опустила плеть, подошла к Аиде вплотную. Взяла за подбородок — сильно, грубо, заставляя смотреть в глаза. — Ты злишься, Аида? — спросила она тихо. — Ты хочешь ударить меня? Убить? — Она усмехнулась. — Давай. Попробуй. Покажи, что ты не пустая. Аида смотрела на неё. В её глазах — ничего. Пустота. Та самая, которую сёстры вбили в неё годами тренировок и пыток. — Я не злюсь, — сказала она. — Я ничего не чувствую. Ванесса вглядывалась в её лицо секунду, другую, третью. Потом отпустила. — Пока нет, — сказала она. — Но скоро. Мы сделаем так, чтобы ты почувствовала. Всю боль. Всю ярость. Всё, что ты подавляла годами. А потом — мы сломаем тебя снова. И сделаем ещё более совершенной. Она повернулась к двери. — Оставьте её здесь. На ночь. Без еды, без воды. Пусть подумает о своей жизни. Дверь закрылась. Аида осталась одна. Она стояла посреди подвала — босая, в одном белье, со спиной, разодранной в кровь. Плеть упала на пол, оставив на камне тёмное мокрое пятно. Она не села. Не легла. Просто стояла, глядя на решётку окна, за которой звёзды смотрели на неё — холодные, равнодушные, вечные. Звезды. Вы смотрите на меня. Вы видите. Вы знаете, что я чувствую, даже если я сама не знаю. Скажите мне. Скажите, что это. Страх? Боль? Ярость? Или что-то другое — то, чему нет названия? Или это просто — жизнь? Аида закрыла глаза. В темноте под веками — ничего. Только пустота. Та самая, которую она носила в себе столько лет. Но теперь пустота была другой. Не стерильной, не чистой, не успокаивающей. А тёмной, тяжёлой, как свинец. Пустота, наполненная болью. Завтра они придут снова. Будут бить, издеваться, пытаться сломать. Она вспоминала. Не по своей воле — воспоминания приходили сами, как вода сквозь трещину в плотине. Дом Милосердия. Клетка. Плеть. Голод. Холод. Тишина. Она вскрыла вены в двенадцать. Не потому, что хотела умереть. А потому, что хотела, чтобы боль прекратилась. Но сёстры не позволили. Зашили. Вылечили. Наказали. Ты наша собственность, Аида. Ты не имеешь права умирать без нашего разрешения. Она помнила эти слова. Помнила голос Ванессы — мягкий, почти ласковый, как у матери, которая утешает плачущего ребёнка. Только Аида не плакала. Она уже разучилась. Сейчас я умею. Или нет? Она провела рукой по лицу — сухо. Ни слезинки. Даже сейчас, когда боль была почти невыносимой, даже когда внутри всё кипело и рвалось наружу — ни одной слезы. Я не человек. Я — кукла. Сломанная кукла, которую хотят починить, чтобы сломать снова. Аида подняла голову. Посмотрела на решётку окна, за которой звёзды смотрели на неё холодными, равнодушными глазами. Она не знала, сколько времени прошло. Час? День? Вечность? Сёстры приходили и уходили. Иногда приносили еду. Иногда — инструменты. Аида не сопротивлялась. Не пыталась сбежать. Не просила пощады. Я просто буду переживать это. Снова и снова. Пока не перестану чувствовать. Утро шестого дня встретило её тишиной. Дверь подвала открылась ровно в семь. Ванесса вошла первой — свежая, отдохнувшая, с фальшивой улыбкой. За ней — Агнесса, с подносом, на котором стояла миска с кашей и кружка воды. И ещё одна женщина — та, которую Аида не узнала. Высокая, с жёсткими чертами лица и холодными глазами. — Сегодня особенный день, — сказала Ванесса, ставя поднос на пол. — Сегодня мы поговорим о твоей семье. Аида не ответила. Она сидела у стены, прижав колени к груди, и смотрела в одну точку. Ванесса подошла ближе, присела на корточки, заглянула в лицо. — Ты хочешь узнать, кто были твои родители? — спросила она мягко, почти ласково. — Нет, — ответила Аида. — Я расскажу, — Ванесса улыбнулась. — Твоя мать, Адриана Ривервуд, была военным дипломатом. Она вела переговоры между королевством и народом. Умная, красивая, влиятельная женщина. Идеальная, можно сказать. Аида не шелохнулась. — А твой отец, Сильвестр Ривервуд, был правой рукой самого Верховного главнокомандующего Дариуса Закклая. Он командовал элитным отрядом, который защищал стены от титанов. Его уважали. Боялись. Обожали. Ванесса выпрямилась. — У тебя был брат. Старший. Люциус. Ему было девятнадцать, когда он умер. — Что случилось? — голос Аиды был ровным, пустым. Ванесса посмотрела на неё с интересом. — Ты не знаешь? Ты ничего не помнишь? — Нет. — И не вспомнишь, — сказала Ванесса, подходя к столу с инструментами. — Мы позаботились об этом много лет назад. Но сегодня... сегодня ты вспомнишь. Она взяла с подноса небольшой пузырёк с мутной жидкостью. — Это не для боли, — сказала она, показывая его Аиде. — Это для памяти. Зелье, которое открывает то, что спрятано глубоко. То, что ты сама похоронила. Агнесса и вторая женщина подошли к Аиде, схватили за плечи, прижали к стене. Аида не сопротивлялась. Ванесса поднесла пузырёк к её губам. — Пей. Аида открыла рот. Жидкость была горькой, обжигающей, как кислота. Она текла по горлу, разливалась по пищеводу, попадала в желудок. Аида чувствовала, как тепло расползается по телу — не приятное, как от горячего чая, а злое, колючее, как тысячи игл, впивающихся в кожу изнутри. — Отведите её в кресло, — приказала Ванесса. Аиду подняли, поволокли к чёрному деревянному креслу с металлическими застёжками. Посадили. Зафиксировали запястья, лодыжки, грудь, талию. Ванесса села напротив, сложив руки на коленях. — А теперь — ждём. Воспоминания пришли не сразу. Сначала — только тьма. Глубокая, тягучая, как смола. Потом — вспышки. Обрывки. Картинки, которые мелькали перед глазами, не задерживаясь. Большой дом. Светлые стены. Запах цветов — жимолость, кажется. Смех. Мужской, низкий, раскатистый — и женский, звонкий, как колокольчик. — Папа, смотри! Красивый парень. С тёмными волосами и небесными глазами — такими же, как у неё. — Люциус, осторожнее! Женщина в военной форме. Строгая, красивая, с золотыми нашивками на рукавах. Обнимает мальчика, целует в макушку. Рядом — мужчина. Высокий, широкоплечий, в тёмном мундире. На груди — награды. На поясе — меч. Папа. Мама. Брат. Аида не понимала, что происходит. Она видела это — но не чувствовала. Как чужая выставка картин, который показывают в тёмном зале. Картинка мелькала, сменялась другой. Девочка. Маленькая, лет трёх-четырёх. Сидит на руках у отца и смеётся. — Аида, моя маленькая звёздочка, — говорит он. — Ты будешь такой же сильной, как мама. — Сильнее, — поправляет мать, улыбаясь. — Она будет сильнее нас всех. Аида смотрела на девочку — на себя — и не узнавала. Эта девочка умела смеяться. Эта девочка умела любить. Эта девочка была живой. — Она была желанным ребёнком, — сказала Ванесса из темноты. Голос её звучал отстранённо, как будто она читала лекцию. — Твои родители ждали тебя. Молились о тебе. Радовались, когда ты родилась. Она помолчала. — А потом их убили. Картинка изменилась. Тот же дом — но другой. Тёмный. Занавески задёрнуты. Слышны крики — не человеческие, звериные. — Люциус, забери сестру! — кричит мать. Парень хватает девочку за руку, тащит куда-то. Коридор. Лестница. Подвал. — Спрячься и не выходи, что бы ни случилось, — говорит он, заталкивая её в какой-то чулан. — Я вернусь за тобой. Он не вернулся. «Мама! Папа! Помогите!» Потом — тишина. И огонь. Дом горел. Дым застилал глаза, горло, лёгкие. Девочка сидела в чулане, прижав колени к груди, и плакала. Плакала, пока слёзы не кончились. Плакала, пока голос не сорвался. Плакала, пока не потеряла сознание. А потом — ничего. Ничего, кроме темноты. И голоса — чужого, холодного, равнодушного: — Ещё одна. Забирайте. Аида открыла глаза. В комнате было тихо. Ванесса сидела напротив и смотрела на неё с интересом. — Вспомнила? — спросила она. — Да, — ответила Аида. Голос её был ровным, как всегда. — Что ты чувствуешь? — Ничего. Ванесса усмехнулась. — Врёшь. Я вижу. В твоих глазах — боль. Тоска. Одиночество. Ты вспомнила, кого потеряла, и тебе больно. Аида молчала. Она закрыла глаза. — Мы продолжим, — сказала Ванесса, вставая. — Сегодня — только разминка. Завтра — настоящее веселье. Седьмой день. Ванесса пришла без инструментов. Только Агнесса и две служанки. — Сегодня мы будем стирать память, — сказала она. — Не ту, которую ты только что вспомнила. Ту, которая заставила тебя чувствовать. Она подошла к креслу, наклонилась, заглянула в лицо Аиде. — Ты слишком долго была пустой, Аида. Слишком долго — идеальной. А потом что-то случилось. Что-то заставило тебя ожить. Мы должны это уничтожить. Аида не ответила. — Ты знаешь, что это было? — спросила Ванесса. — Что заставило тебя почувствовать? Аида подумала. Леви. Его взгляд. Его слова. Его руки на моём горле. Ханджи. Её улыбка. Её тепло. Солдаты. Марк. Купер. Элиза. Те, кто смотрел на меня не как на куклу, а как на человека. — Нет, — сказала она. — Лжёшь, — Ванесса усмехнулась. — Но ничего. Мы вытащим это из тебя. Вместе с кровью. Она кивнула служанкам. Руки завели за спину, связали грубой верёвкой. Аида стояла голая посреди комнаты, и сёстры смотрели на неё — на шрамы, старые и новые, на синяки, которые ещё не прошли, на следы от игл и клещей, которые останутся с ней навсегда. — Красивое тело, — сказала Ванесса, обходя её вокруг. — Жалко портить. Но искусство требует жертв. Она взяла со стола тонкий, гибкий прут — не плеть, не цепь. Что-то новое. Что-то, что Аида не видела раньше. — Это — ротанг, — пояснила Ванесса. — Очень тонкий, очень гибкий, очень... болезненный. Он не рвёт кожу, как плеть. Он оставляет глубокие, внутренние гематомы. Кровь запекается внутри, а снаружи — только тонкие, почти невидимые полоски. Она размахнулась и ударила. Удар был хлёстким, быстрым, как змеиный язык. Аида не вскрикнула, но тело её дёрнулось, напряглось, пытаясь уйти. Боль. Острая, жгучая, как огонь. Второй удар. По спине. Третий. По ногам. Четвёртый. По животу. Аида стояла, привязанная к столбу, который служанки установили посреди комнаты. Руки за спиной. Ноги раздвинуты и привязаны к кольцам в полу. Она не могла упасть — только стоять и терпеть. Ванесса била методично, без жалости. Считала? Не считала. Ей не нужно было считать. Она просто била — раз за разом, удар за ударом, пока ротанг не пропитался кровью. Аида не кричала. Она стояла и смотрела на лампу, висящую под потолком, и внутри неё, там, где недавно была пустота, что-то умирало. И это — хуже любой боли. — Ты плачешь, — заметила Ванесса, опуская ротанг. Аида не чувствовала слёз — только мокрые дорожки на щеках. — Это хорошо, — сказала Ванесса. — Значит, мы на верном пути. Восьмой день. Аида не спала. Она вообще перестала спать после того, как выпила зелье. Воспоминания возвращались — не по одному, а целыми потоками, заливая сознание, как вода прорывает плотину. Отец, который держит её на руках, подбрасывает вверх, ловит. Она смеётся — звонко, заливисто. Мать, которая учит её читать, водит пальцем по буквам, терпеливо повторяет слоги. Брат, который защищает её во дворе от мальчишек, которые дразнят её из-за длинных волос. Я была счастлива. По-настоящему, по-человечески счастлива. А потом они умерли. И меня убили вместе с ними. Не физически — духовно. Сёстры вырезали из меня всё, что было живым. Оставили только пустоту. А теперь они хотят вырезать воспоминания о том, кем я была. Чтобы пустота стала полной. Чтобы я забыла даже то, что когда-то умела чувствовать. Аида закрыла глаза. Девятый день. Вместо ротанга — калёное железо. Ванесса поднесла к лицу Аиды раскалённый прут. Жар чувствовался даже на расстоянии. Кожа на щеках начала сохнуть, трескаться. — Это — не для тела, — сказала Ванесса. — Это — для души. Она прижала прут к внутренней стороне запястья Аиды. Запах палёной плоти. Шипение. Аида не закричала — только дёрнулась, пытаясь вырвать руку, но верёвки держали крепко. Боль. Невыносимая, чудовищная боль. Я хочу умереть. Пожалуйста, пусть я умру. — Ты не умрёшь, — сказала Ванесса, как будто прочитав её мысли. — Ты — наша собственность. Ты не имеешь права умирать без нашего разрешения. Она прижала прут к другому запястью. — Это — чтобы ты помнила. Каждый раз, когда посмотришь на шрамы, ты будешь вспоминать этот день. И понимать, кто ты есть. — Кто я? — прошептала Аида. Голос её был слабым, почти неслышным. — Ты — ничто, — ответила Ванесса. — Пустота. Инструмент. Кукла. Ты не человек. Ты никогда им не была. Аида закрыла глаза. Ничто. Пустота. Инструмент. Кукла. Она права. Я никогда не была человеком. Я была копией. Имитацией. Попыткой быть той, кого убили, когда мне было три года. Той девочки больше нет. Есть только я — пустая, холодная, сломанная. — Я — ничто, — повторила Аида. Ванесса улыбнулась. — Хорошая девочка. Десятый день. Кровотечение не останавливалось. Аида лежала на полу подвала в луже собственной крови. Она не знала, откуда она текла — из ран было слишком много, чтобы определить источник. Может быть, из запястий. Может быть, из спины. Может быть, из того места, где сёстры вчера прижигали ей живот. Она чувствовала, как слабеет. Как сердце бьётся всё реже, всё тише. Как мир вокруг теряет цвета, звуки, запахи. Я умираю. Мысль была спокойной. Даже — радостной. Наконец-то. Она закрыла глаза. В темноте под веками — не пустота. Лица. Те, кого она потеряла. Отец, мать, брат. Они стояли и смотрели на неё. Не осуждающе. Не жалко. Просто — смотрели. Я скоро приду к вам. — Нет, — сказал кто-то рядом. Голос был резким, властным. — Мы тебя не отпустим. Аида открыла глаза. Над ней стояла Агнесса. В руках — игла с ниткой. — Вы теряете слишком много крови, — сказала она. — Если не остановить, вы умрёте. А этого нельзя допустить. — Почему? — прошептала Аида. — Потому что вы — наша собственность. Агнесса опустилась на колени, взяла её руку, начала зашивать рану на запястье. Игла входила в кожу легко — Аида не чувствовала боли. Она вообще уже ничего не чувствовала. Только холод. Только пустоту. Только тьму, которая сгущалась вокруг, затягивала, поглощала. Это называется смертью? Нет. Это называется — сдаться. Одиннадцатый день. Аида не помнила, как её перенесли из подвала. Не помнила, как обрабатывали раны. Не помнила, как кормили — или не кормили. Она помнила только одно: темноту. Глубокую, тягучую, бесконечную, как сама пустота, которая всегда была внутри неё. Я умерла? — Нет, — сказал голос. Ванессы. — Ты просто перестала быть. Аида открыла глаза. Она лежала на кровати. Белые простыни, чистая комната, свет из окна — не подвала, нормального, с цветными стёклами. На тумбочке — ваза с цветами. Живыми. Что это? — Ты была без сознания три дня, — сказала Ванесса, сидя у окна с вязанием. — Мы думали, ты не очнёшься. — Жаль, — сказала Аида. Ванесса усмехнулась. — Ты — сильная, Аида. Сильнее, чем мы думали. Но это ничего не меняет. Она отложила вязание, подошла к кровати, села на край. — Ты помнишь, что было? — Да, — ответила Аида. — Что ты чувствуешь? — Ничего. — Совсем? — Совсем. Ванесса наклонилась, заглянула в глаза. В них — пустота. Абсолютная, стерильная, совершенная. — Хорошо, — сказала она. — Мы сделали это. Она погладила Аиду по голове, как маленькую девочку. — Ты снова идеальна, Аида. Пуста. Холодна. Безжалостна. — Я знаю, — ответила Аида. — Завтра ты вернёшься в свой отряд. И будешь делать то, что должна. Выполнять приказы. Убивать, если прикажут. Умирать — если прикажут. — Я знаю. Ванесса встала. — Отдыхай. Завтра — долгая дорога. Аида осталась одна. Она лежала на кровати, глядя в потолок. Внутри неё — ничего. Ни боли, ни страха, ни надежды. Только пустота. Та, которую сёстры вырезали в ней много лет назад. Та, которую они вернули на место. Я что-то чувствовала. Одна мысль — слабая, почти умирающая — мелькнула в сознании. Когда-то. Не помню когда. Не помню что. Но это было. А теперь — нет. И не будет никогда.