Эдемов сад

Митра встречала Аиду запахом дыма. Не тем, привычным, от утренних пекарен и заводских труб, а горьким, едким — гарью пожарищ, которых не должно было быть в столице. Она въехала в город через северные ворота, когда солнце только поднялось над стеной, окрашивая черепичные крыши в ржаво-красный цвет. Патруль у ворот пропустил её без вопросов — узнали. Но взгляды солдат были тяжелыми, напряженными. Она направила лошадь не в штаб, а в обход. Ей нужно было увидеть город своими глазами, без фильтра официальных рапортов и докладов. Без лжи, которую приукрашивают из страха или из желания угодить начальству. Район за районом — как слои старого пирога, где каждый слой хранил свою боль, свои тайны, свою ненависть. Ближе к центру — чисто, тихо, прилично. Город для богатых. Мраморные фасады, кованые решётки на окнах, вывески с золотыми буквами. Здесь всё ещё мыли улицы по утрам, и запах свежей выпечки перебивал любые другие ароматы. Здесь не знали, что в нескольких кварталах отсюда горели дома. Дальше — к окраинам — начинались трущобы. Не Подземный город, нет. То, что на поверхности. Узкие улочки, где повозка не разъедется с другой повозкой. Покосившиеся лачуги, прилепленные друг к другу, как соты. В воздухе — запах гниющего мусора, дешёвого табака и чужого отчаяния. Аида спешилась, привязала лошадь к столбу у покосившейся таверны. Вывеска гласила: «Усталый путник», но название было написано криво, буквы съезжали, а сама таверна выглядела так, будто «усталый путник» — это тот, кто зашёл сюда и не смог выйти. Внутри было темно, прокурено и людно для раннего утра. Странно. Рабочие должны были быть на заводах, грузчики — в порту, торговцы — на рынках. Но здесь сидели. Пили. Шептались. Аида прошла к стойке, не снимая капюшона. За грязным прилавком стоял толстый мужчина с сальными волосами и равнодушным взглядом — тот, кто видел слишком много, чтобы удивляться. — Вина, — сказала она, положив монету. Мужчина плеснул в кружку мутную жидкость. Аида не стала пить. Придвинула кружку к себе, сделала вид, что пригубила, и замерла, вслушиваясь. Говорили вполголоса. Но в тишине таверны — той особой, напряжённой тишине, когда все ждут чего-то, — каждое слово разносилось как эхо. — …вчера на Южной, говорят, ещё один дом сожгли, — прошептал мужчина в потрёпанной куртке, обращаясь к соседу. — Угли ещё дымились, когда патруль пришёл. — Патруль? — сосед усмехнулся. — А что патруль? Пришли, посмотрели, ушли. Им плевать. — Тише ты… — Чего тише? Правду говорю. Военная полиция нас защищает? Эти выкормыши аристократские? Они же ни разу не были здесь. Даже не спускаются в наш район. Боятся, что форма испачкается. В другом углу — двое мужчин и женщина. Говорили ещё тише, но Аида слышала. Её слух был тренирован годами, когда тишина была вопросом выживания. — …и он сказал, что они ждут сигнала. Огонь с трёх сторон, чтобы патрули не успели. А потом — улицы. Мы выйдем на улицы. — Когда? — Скоро. Может, через неделю. Может, раньше. «Сыновья» готовятся. При упоминании названия культа пальцы Аиды, лежавшие на стойке, чуть заметно напряглись. Только чуть. Никто не заметил бы, кроме того, кто знал, как сжимаются её руки перед ударом. — А если военная полиция пришлёт подкрепление? — спросила женщина, и в её голосе дрожала надежда. — Не пришлют. У них своих проблем полно. Главнокомандующий ранен, они сейчас заняты только тем, чтобы спасти свои задницы. Им не до нас. Мужчина в потрёпанной куртке подался вперёд, его голос стал громче — его уже не волновало, что кто-то услышит. — Я вчера был на собрании. В подвале у старой мельницы. Человек двести, не меньше. И все хотят одного: чтобы их услышали. Чтобы военная полиция наконец увидела, что мы не скот, не расходный материал, не те, кем можно жертвовать, когда стены трещат. — И что сказал тот, кто говорил? — спросил кто-то из угла. — Сказал, что стены — это тюрьма. Что те, кто внутри, — не граждане, а заключённые. Что мы имеем право на свободу. На жизнь без страха. — Он сказал, что титаны — не враги. Враги — те, кто держит нас взаперти и называет это защитой. Кто-то зааплодировал — глухо, нестройно, но горячо. Кто-то зашипел, призывая к тишине. Аида сидела, не двигаясь. Внутри неё — пустота. Холодная, стерильная, идеальная. Но эта пустота запоминала. Каждое слово, каждое лицо, каждую интонацию. Двести человек. В подвале старой мельницы. Готовятся к выступлению. Ждут сигнала. И верят, что военная полиция не сможет их остановить. Она поднялась. Оставила кружку нетронутой. Мужчина за стойкой проводил её взглядом — равнодушным, как у рыбы, но Аида чувствовала, как он провожает её до двери, до улицы, до угла, за которым она исчезла. Её следующий шаг был к старой мельнице. Часть вторая: Подвал, где рождается ненависть Мельница стояла на отшибе, в районе, который называли Гнилым углом. Дома здесь были старыми, покосившимися, некоторые брошенными — владельцы сбежали, когда начались волнения, продали за бесценок, переехали ближе к центру, где стены толще, а патрули чаще. Здание мельницы было единственным, что ещё держалось. Кирпичное, массивное, с заколоченными окнами и тяжёлой дубовой дверью, обитой железом. Когда-то здесь мололи муку для полгорода. Теперь — мололи людские души, перетирая отчаяние в ненависть, а ненависть — в готовность убивать. Аида обошла здание по периметру. Ни одной живой души. Только ветер шелестел прошлогодней листвой, собранной в углах, только где-то далеко лаяла собака. Она нашла чёрный ход — неприметную дверь, скрытую за грудой досок, и вошла. Внутри пахло плесенью, старой мукой и ещё чем-то — тем сладковатым, приторным запахом, который бывает в местах, где много людей дышат в тесноте. Подвал был под лестницей, в самом низу. Аида спустилась, стараясь не скрипеть. Ступени были каменными, старыми, стёртыми тысячами ног. Внизу — ещё одна дверь. Не заперта. Она толкнула её. Помещение оказалось большим — на удивление просторным для подвала. Сводчатый потолок поддерживали массивные колонны. Пол был земляным, утрамбованным до тверди камня. В воздухе — запах дыма, пота и той самой сладковатой вони, которую она учуяла наверху. Людей было не двести. Триста. Может, триста пятьдесят. Они стояли плотными рядами, плечом к плечу, — мужчины, женщины, даже подростки, лет тринадцати-четырнадцати. Их лица были разными — старые и молодые, чистые и в шрамах, уставшие и горящие. Но в глазах у всех горел один и тот же огонь. Тот, который Аида видела в Доме Милосердия, когда дети смотрели на сестёр с ненавистью, боясь даже дышать громко. Здесь не боялись. Здесь ждали. На импровизированной сцене — ящики из-под снарядов, сдвинутые вместе и накрытые тканью — стоял человек. Невысокий, плотный, с бритой головой и тяжёлой челюстью. Одет просто — тёмная куртка, грубые штаны, сапоги. Ни нашивок, ни знаков отличия. Но в том, как он держался, была власть. Та, которую дают не приказом, а верой. — …и они говорят нам: «Терпите», — голос его был низким, грудным, без микрофона разносящимся под сводами. — «Терпите, мы вас защитим». А что они защитили? — он обвёл взглядом зал. — Ваши дома сгорели? Ваши дети не голодают? Ваши жёны не торгуют собой, чтобы купить кусок хлеба? Толпа загудела. Негромко, но с яростью. — Они защищают свои дворцы, — продолжал оратор. — Свои золотые унитазы, свои выезды в парк, свои обеды, где подают мясо, которое вы не видели годами. А вы — вы для них пустое место. Расходный материал. Те, кого можно бросить на убой, когда стены треснут, а королевская семья сбежит в своё подземное убежище. — Что же делать? — крикнул кто-то из толпы. — Что делать? — оратор усмехнулся. — А что делают звери, когда их запирают в клетке? Они грызут прутья. Они ломают замки. Они вырываются на свободу. Даже если ценой жизни. Потому что жизнь в клетке — не жизнь. Это медленная смерть. — А если нас убьют? — спросила женщина у колонны, прижимая к груди ребёнка. Девочка лет пяти смотрела на сцену огромными, ничего не понимающими глазами. Оратор посмотрел на неё. В его взгляде — ни жалости, ни сочувствия. Только расчёт. — Если тебя убьют — твой ребёнок будет жить свободным. Если ты не будешь бороться — он умрёт рабом. Выбирай. Женщина опустила голову. — Но мы не одни, — голос оратора стал тише, заставляя толпу прильнуть к нему, ловить каждое слово. — С нами те, кто видит дальше. Те, кто знает, как сломать эту систему. «Сыновья Стен» не оставят вас. Мы дадим вам оружие. Мы дадим вам план. Мы дадим вам — надежду. Толпа взорвалась. Аплодисменты, крики, свист. Кто-то плакал. Кто-то обнимал соседа. Кто-то сжимал кулаки и смотрел на сцену с таким выражением, будто готов был идти за этим человеком в ад. Аида стояла у стены, в тени колонны, и запоминала. Лица, позы, реакцию. Кто аплодирует первым — тот, кто ведёт. Кто аплодирует последним — тот, кто сомневается. Кто молчит, прижавшись к стене, — тот, кого привели насильно или который ищет, кому донести. Она заметила троих. Первый — мужчина у сцены, справа. Аплодировал первым, громче всех, но взгляд его был не на ораторе, а на толпе. Он сканировал. Оценивал. Искал тех, кто не хлопает. Организатор. Не лидер — шестёрка. Но тот, кто знает больше, чем говорит. Второй — женщина в тёмном платке, стоявшая у выхода. Она не аплодировала. Она смотрела на дверь. Смотрела на часы. Ждала кого-то. Или боялась, что кто-то войдёт. Наблюдатель. Часовой. Тот, кто знает о времени и месте следующего сбора. Третий — парень лет шестнадцати, с горящими глазами и сжатыми кулаками. Он стоял в первом ряду и ловил каждое слово оратора, как приговор. Его лицо было бледным, на щеке — свежий шрам, на губе — запёкшаяся кровь. Его кто-то ударил. Недавно. Может быть, вчера. Может быть, сегодня утром. И он жаждал мести. Такие — самые опасные. Таких вербуют первыми. Такие горят ярко и быстро. Аида ждала. Стояла неподвижно, сливаясь с тенью, дыша так тихо, что даже если бы кто-то подошёл вплотную — не услышал бы. Оратор говорил ещё полчаса. О долге, о свободе, о крови, которая смоет грязь с лица этого мира. Его слова были простыми, грубыми, как наждак, но они попадали в цель. Потому что были правдой. Хотя бы частично. — …и когда зажжётся первый факел, — голос оратора стал почти шепотом, — вы выйдете на улицы. Вы не будете прятаться. Вы не будете бояться. Вы будете — силой, которую никто не сможет остановить. Ни военная полиция, ни гарнизон, ни сам король со своей гвардией. Потому что нас — миллионы. А их — тысячи. Толпа замерла. Тишина стала вязкой, как смола. — Вы готовы? — спросил оратор. — Да! — закричали десятки глоток. — Я не слышу. — ДА! — Ещё раз! — ДА!!! Аида выскользнула за секунду до того, как толпа хлынула к выходу. Она поднялась по лестнице, вышла через чёрный ход, прижалась к стене, пропуская поток людей. Шли молча, быстро, не оглядываясь. Только шорох одежд и глухой топот десятков ног. Она ждала. Через несколько минут из подвала вышел тот, кого она ждала. Мужчина у сцены. Организатор. Он шёл один, не спеша, засунув руки в карманы. Курил. Дым от сигареты тянулся вверх, растворяясь в сером утреннем небе. Аида двинулась за ним. Она шла на расстоянии, держась теней, шагая туда, где её шаги заглушались шумом ветра или далёким лаем собак. Её учили этому в Доме Милосердия — ходить так, чтобы тебя не слышали. Потом — в академии. Потом — на службе. Она была тенью, которая не имела веса, не имела запаха, не имела страха. Мужчина свернул в переулок, потом в другой, потом в третий. Он петлял, проверял, не следят ли за ним. Аида не приближалась. Она знала маршрут — каждый поворот, каждый тупик, каждую подворотню. Она изучала карту Митры ночами, когда другие спали. Мужчина остановился у дома — неброского, серого, с выбитым окном на втором этаже. Постучал — три коротких, два длинных. Дверь приоткрылась. Он скользнул внутрь. Аида подождала минуту. Две. Подошла к дому. Прислушалась. Изнутри доносились голоса. Несколько человек. Мужчины. Говорили тихо, но она прижалась ухом к щели в стене — там, где доски отошли, оставив узкую полость, — и услышала. — …Люди готовы. Они ждут сигнала. — Сигнал будет, когда все восемь глав подтвердят. Пока — только шесть. — А седьмой? — Седьмой молчит. — А восьмой? Голос, который ответил, был другим — выше, с неприятной скрипучей интонацией, похожей на звук несмазанной петли. Аида напряглась, пытаясь разобрать слова. — Восьмой… восьмой сказал, что мы должны подождать. Что сейчас не время. — Не время? — голос первого стал громче, раздражённее. — Люди голодают, мрут как мухи, а он говорит «не время»? Он вообще понимает, что если мы не начнём сейчас — народ выйдет сам, без нас, и тогда мы потеряем контроль? — Он сказал, что среди нас — предатель. Тишина. Такая, что Аида услышала, как бьётся её сердце. Слишком громко. Она задержала дыхание. — Кто? — Не сказал. Сказал — тот, кто носит форму, но в душе — с нами. Аида отпрянула от стены. Медленно, бесшумно, как змея, которая не торопится, потому что знает — добыча никуда не денется. Она обошла дом, нашла окно с выбитым стеклом, заглянула внутрь. Там было пятеро. Тот, за кем она шла — сидел на ящике, курил, слушал. Ещё четверо — стояли, сидели, один ходил взад-вперёд. Их лиц она не видела — только спины, профили, края одежды. Восемь глав. Шесть подтвердили. Седьмой молчит. Восьмой… Восьмой что-то знает. Восьмой знает о предателе. Аида слушала ещё несколько минут. Но говорили уже о другом — о поставках оружия, о деньгах, о том, где спрятать запасы, когда начнутся обыски. Она ушла так же тихо, как пришла. В голове складывалась карта. Не географическая — логическая. Связи, нити, узлы, которые нужно разорвать или затянуть. Восемь глав. Шесть активны. Седьмой — неизвестен. Восьмой — осторожен, возможно, боится. Предатель в форме. Тот, кто носит форму, но в душе с ними. Кто? Она перебирала в уме лица офицеров военной полиции, которых знала. Спринкл — нет. Слишком предан короне. Вилл — нет. Слишком стар, слишком циничен, чтобы верить в идеалы. Младшие офицеры? Возможно. Кто-то, кто видел ту же грязь, что и эти люди. Кто-то, кто устал защищать тех, кто не хочет защищаться сам. Аида не знала. Но она узнает. На следующий день Митра горела. Не вся — кварталы. Три очага. Южный рынок, где торговали в основном беднота. Восточная окраина, где жили рабочие с кожевенных заводов. И район у северных ворот — там, где селились нелегалы, контрабандисты и те, у кого не было документов. Аида услышала о пожарах, когда была в штабе, просматривая донесения за прошедшую ночь. Она не спала — она вообще перестала спать после разговора у старой мельницы. Три-четыре часа в сутки, урывками, сидя за столом с картами и отчётами. Этого хватало. Организм привык. — Подожгли одновременно, — докладывал офицер, стоя перед ней по стойке смирно. — В трёх местах. Везде использовали масляные смеси — горело быстро, тушить не успевали. — Пострадавшие? — Пятнадцать человек погибли. Больше сотни — ранены. Точное количество пока неизвестно — разбирают завалы. — Кто поджёг? Офицер помедлил. Потом сказал тише, будто боялся, что стены услышат: — По показаниям свидетелей — свои. Из местных. На Южном рынке видели, как четверо мужчин вылили из вёдер жидкость и бросили факелы. Их лица были закрыты, но одежда — как у рабочих. Грязные куртки, сапоги. — Схватили? — Нет. Скрылись в толпе. Аида кивнула. — Дай мне список задержанных за последнюю неделю по этому району. И список тех, кто был замечен в связях с подпольем. — Слушаюсь. Она работала до вечера. Списки, имена, показания. Систематизировала, сравнивала, искала совпадения. Три имени всплывали снова и снова. Лёгкие — не те, кто планировал, не те, кто командовал. Исполнители. Те, кого можно принести в жертву, если что-то пойдёт не так. Она отложила бумаги, вышла из штаба. Нужно было увидеть своими глазами. Южный рынок дымился. Пепел, запах гари, мокрые головешки, которые шипели под ногами. Десятки людей бродили среди развалин, разбирая обгоревшие доски, вытаскивая то, что можно спасти. Кто-то плакал. Кто-то ругался. Кто-то сидел на земле, обхватив голову руками, и раскачивался вперёд-назад. Аида прошла по периметру. Солдаты военной полиции оцепили место, но не вмешивались — помогали вытаскивать пострадавших, переносить вещи. Их было мало. Слишком мало. Она увидела женщину. Лет сорока, в чёрном, грязном платье. Она стояла у того, что осталось от её дома, и смотрела прямо перед собой — невидящими, мёртвыми глазами. Рядом сидел мужчина, её муж — он обнимал её за плечи, что-то шептал, но она не слышала. Аида подошла. — Кто это сделал? — спросила она тихо. Мужчина поднял голову. Его лицо было красным — то ли от жара, то ли от сдерживаемой ярости. — Свои, — сказал он. Голос сел, сорвался. — Свои же. Соседи. Я знаю их. Видел одного — он живёт через два дома от нас. Вчера ещё здоровались. — Почему? Мужчина усмехнулся — горько, безнадёжно. — Потому что мы не захотели идти с ними. Сказали, что не хотим жечь. Что не хотим воевать. А они сказали: «Кто не с нами — тот против нас». Он замолчал. Женщина вдруг закричала — глухо, надрывно, как кричат, когда теряют всё. Крик затих так же внезапно, как начался. Аида отошла. Кто не с нами — тот против нас. Вербовка через страх. Если не присоединишься добровольно — заставим. Сожжём твой дом. Убьём твою семью. Оставим тебя смотреть на пепел. На восточной окраине было то же самое. Только дома здесь были хуже, дороги грязнее, а люди — злее. Их уже не нужно было убеждать. Они сами были готовы. Аида заметила группу мужчин — человек двадцать, все с битами, ножами, топорами. Они стояли у дороги, перекрывая проход, и смотрели на патруль военной полиции с вызовом. — Вы не защитили нас, — сказал один, когда Аида подошла ближе. — Теперь мы будем защищать себя сами. — От кого? — спросила она. — От тех, кто жжёт наши дома. От тех, кто говорит, что мы — быдло. От тех, кто кормит нас объедками, пока сам живёт во дворцах. — И вы пойдёте жечь их дворцы? Мужчина усмехнулся. — А что нам остаётся? Аида посмотрела на него. В его глазах — ненависть. Чистая, незамутнённая, как дистиллированная вода. Такая, которая не требует доказательств, не ищет оправданий. Она просто есть. Его уже не переубедить. Его можно только остановить. Она вернулась в штаб. Часть четвёртая: Логические цепи и слепые пятна Ночь Аида провела за составлением схем. Большой лист бумаги, расчерченный на сектора. В центре — «Сыновья Стен». От него — восемь лучей к восьми главам. Шесть лучей обведены красным — активны. Седьмой — синим — неизвестен. Восьмой — зелёным — осторожен, возможно, сомневается. От каждого луча — разветвления. Террористические ячейки, вербовщики, исполнители, склады оружия, маршруты поставок. Она работала как машина. Факты, даты, имена. Перекрёстные ссылки, временные линии, географические совпадения. То, что другие увидели бы за неделю, она видела за часы. Не потому, что была гениальна — потому, что не тратила время на эмоции. На сомнения. На то, чтобы пожалеть кого-то или усомниться в своих выводах. К трем часам ночи у неё были ответы. Не все — достаточно. Седьмой глава — женщина. Это следовало из показаний задержанного, который упомянул «ту, кто говорит шёпотом». Восьмой глава — кто-то из военных. Слишком хорошо информирован о передвижениях патрулей, слишком точно знает, где и когда будут обыски. Предатель в форме. Тот, кто носит форму, но в душе — с ними. Аида перебирала в уме всех, кого знала. Офицеры военной полиции в Митрe — около трёхсот человек. Полевые командиры, штабные крысы, те, кто давно служит, и те, кто только пришёл. Круг сужался. Те, у кого был доступ к информации о передвижениях отрядов. Те, кто был недоволен своей службой. Те, кто имел связи в Подземном городе — через родственников, через друзей, через тайные сделки. Три имени. Два — маловероятны. Одно — возможно. Она отложила перо. Подошла к окну. Город спал. Только редкие огни — патрули, спешащие на вызовы, да факелы на стенах — напоминали, что жизнь продолжается. Звёзд не было — небо затянуло тучами. Такими же серыми, как её мысли. Я не доверяю никому. Даже себе. Особенно себе. Потому что я уже ошиблась. Уже поверила, что могу быть другой. Уже почти позволила себе стать живой. И чуть не умерла. Больше никаких ошибок. Только факты. Только действия. Только результат. Она легла на койку — не раздеваясь, сапоги на ногах, оружие под подушкой. Закрыла глаза. Сон не пришёл. В голове крутились обрывки фраз — те, что она услышала у старой мельницы. Не важные. Не те, которые могли бы помочь в расследовании. «Она ребёнок луны, потомок бога войны». Что это значит? Бред? Символ? Что-то, что имеет значение для культа? Аида отогнала мысль. Неважно. Не сейчас. Она уснула под утро — на час, не больше. И ей приснились звёзды. Холодные, равнодушные, вечные. Они смотрели на неё, и в их взгляде не было ничего. Как и в её. * * * На рассвете Аида отправилась в Подземный город. Она знала, что это опасно. Значит, это необходимо. Она оставила китель военной полиции в штабе — слишком приметный, слишком официальный. Надела тёмную куртку, старые брюки, сапоги, которые носили грузчики и докеры. Волосы стянула в низкий хвост, спрятала под потрёпанную кепку. В зеркале отражался незнакомец. Худой, бледный, с пустыми глазами. Никто не заподозрил бы в этом оборванце лейтенанта военной полиции. Она спустилась в Подземный город через южный спуск — тот самый, где полгода назад ловила контрабандистов с оружием. Внизу было темно, сыро, пахло гнилью и отчаянием. Стены здесь были не из камня — из грязи, слёз и крови. Люди, которые жили тут, не видели солнца годами. Некоторые — никогда. Они рождались, жили и умирали в этом мраке, не зная, что такое небо. Аида шла по узким, извилистым улочкам, держась теней. Она знала, где искать информатора — старого Арни, который торговал не тем, что лежит на витрине. Он знал всех. Слышал всё. И умел молчать, когда нужно. Арни сидел в своей лавке — крошечной, заваленной хламом, который никому не нужен, но который он называл «антиквариатом». Увидев Аиду, он не удивился. Только прищурился, рассматривая её. — Ты не из наших, — сказал он. Голос его был скрипучим, как несмазанная дверь. — Не из ваших. — Чего хочешь? — Александра. Брата Адольфа. Арни помолчал. Потом достал из-под прилавка глиняную кружку, плеснул в неё мутной жидкости, отхлебнул. — Опасно, — сказал он. — Его ищут многие. Те, кто хочет награду. Те, кто хочет мести. Те, кто хочет его убить. Никто не нашёл. — Я найду. — Самоуверенна. — Уверена. Он усмехнулся — беззубым ртом, криво. — Пятьдесят золотых, — сказал Арни, вытирая губы тыльной стороной ладони. — И я скажу, где его искать. Аида положила на прилавок мешочек. Даже не взвесила — знала, сколько там. Пятьдесят ровно. — Ты даже не торгуешься, — старик хмыкнул. — Значит, дело серьёзное. — Дело не твоё. Говори. Арни отодвинул кружку, наклонился ближе. В полумраке лавки его лицо напоминало маску — морщинистую, потрескавшуюся, с глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться. — Александр не прячется. Он ждёт. У него есть люди, которые следят за входами в Подземный город. Знают всех, кто спускается и поднимается. — Старик понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Он знает, что ты здесь. Уже знает. Аида не вздрогнула. — Где он? — В старых шахтах. За северным тоннелем, туда, где никто не ходит. Там целый город брошенных штолен. Он обосновался в самой глубокой, туда, где воздух спёртый, а свет не проникает. — Арни помолчал. — Но одному тебе туда не пройти. У него охрана. И не просто головорезы с ножами — бывшие солдаты, дезертиры. Те, кому нечего терять. — У меня тоже. Старик посмотрел на неё долго, внимательно. Потом кивнул — не то соглашаясь, не то прощаясь. — Дело твоё. Но помни: в шахтах тебя никто не услышит. Если крикнешь — эхо унесёт голос в пустоту. Если умрёшь — никто не найдёт. Аида встала. На пороге обернулась. — Арни. — Что? — Если ты врёшь — я вернусь. И ты пожалеешь, что родился на свет. Она сказала это ровно, без угрозы в голосе. Но старик побледнел. Потому что понял — это не угроза. Это обещание. Северный тоннель был завален. Точнее — создавал видимость, что завален. Аида заметила это сразу: камни лежали неестественно, будто их набросали наспех, а не обрушила природа. Между валунами — щель, в которую мог протиснуться человек. Худой. Не боящийся темноты. Она протиснулась. За тоннелем открылась пустота — огромная, чёрная, с далёким, едва слышным гулом, похожим на дыхание спящего зверя. Аида достала фонарь — маленький, масляный, который давал ровно столько света, чтобы видеть на два шага вперёд. Ни больше. Потому что лишний свет — это лишняя цель. Стены шахты были влажными, скользкими. С потолка капала вода — размеренно, монотонно, как метроном, отсчитывающий секунды до чьей-то смерти. Аида шла медленно, ставя ноги бесшумно, дыша через раз — носом, тихо-тихо, чтобы даже эхо не уловило. Через несколько сотен шагов тоннель расширился. Воздух стал спёртым, тяжёлым, с привкусом металла и горелой смазки. Гул нарастал — Аида поняла: это не дыхание зверя. Это голоса. Много голосов, приглушённых толщей земли. Она погасила фонарь. Темнота стала абсолютной — такой, в которой теряешь чувство направления, чувство тела, чувство времени. Аида замерла, привыкая. Минута. Две. Пять. Её зрачки расширились, пытаясь поймать хоть крупицу света. Бесполезно. Она двинулась на звук. Через десять шагов — вспышка. Слабый, далёкий огонь, который пробивался сквозь щель в стене. Факелы. Аида приблизилась, заглянула внутрь. Просторная камера, вырубленная в породе. Посередине — стол, заставленный картами и какими-то схемами. Вокруг — человек десять. В основном мужчины, все при оружии. Двое стояли у входа — охранники. Остальные сидели, стояли, слушали того, кто говорил. Александр. Она узнала его сразу — по фотографии, которую видела в деле. Высокий, худой, с длинными тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Шрам на щеке — старый, белый, от скулы до подбородка. Глаза — глубокие, почти чёрные, с тем странным, нездешним огнём, который бывает у фанатиков. — …брат мой, Адольф, умер не напрасно, — говорил Александр, и голос его разносился под сводами, не громкий, но властный, заставляющий слушать. — Он умер за дело. За то, во что мы верим. И мы отомстим за него. Не сейчас. Но скоро. Один из сидящих — мужчина с бритой головой и тяжёлой челюстью, тот самый, кого Аида видела на собрании у старой мельницы, — подал голос: — Наши люди готовы. Верхний город ждёт только сигнала. Но военная полиция усилила патрули после покушения на Вилла. Если мы начнём сейчас — они задавят нас числом. — Мы не начнём сейчас, — Александр покачал головой. — Мы подождём. Пока они не устанут. Пока их солдаты не начнут спать на постах. Пока их командиры не поверят, что опасность миновала. — А если кто-то из наших не выдержит? Если начнут раньше времени? — Тогда те, кто начнёт, станут героями. А мы — продолжим. Их гибель не будет напрасной — она отвлечёт внимание. Аида слушала, застыв у щели. Внутри — пустота. Холодная, чистая, позволяющая фиксировать каждое слово, каждый жест, каждое движение. Александр — лидер, но не безрассудный. Он готов жертвовать своими людьми, но не попусту. Он ждёт. Ищет момент. Он не один. С ним — командиры ячеек. Те, кто будет отдавать приказы на местах, когда начнётся восстание. Она начала считать. Голоса, силуэты, оружие. Десять человек в комнате — плюс те, кто снаружи, в тоннелях. Может быть, двадцать. Может быть, тридцать. Может быть, больше. Охранники у входа — двое. Один с короткоствольным ружьём, второй с ножом и арбалетом. Ружьё заряжено — патронташ на поясе, шесть гнёзд, все полные. Арбалет взведён — тетива натянута, болт на месте. Войти через дверь — самоубийство. Есть другой вход? Она обвела взглядом камеру. Слева — завал, старый, поросший плесенью. Справа — ещё один тоннель, узкий, почти незаметный в полумраке. Уходил вверх, под углом. Вентиляция? Старая штольня, которую забыли засыпать. Аида отползла от щели. Бесшумно, как тень, как призрак, как смерть, которая ещё не выбрала жертву. Она нашла вход в штольню — узкий лаз, в который с трудом мог протиснуться человек. Шахта уходила вверх, петляя, сужаясь, расширяясь. Пол был усыпан острыми камнями, потолок нависал так низко, что приходилось ползти на четвереньках. Аида ползла. Минута. Две. Пять. Камень царапал ладони, колени ныли, воздух становился всё спёртее. Она не чувствовала усталости — только холодный, механический расчёт: каждый сантиметр приближает её к цели. Вентиляционная решётка выходила в камеру — справа от стола, почти под потолком. Аида замерла, оценивая расстояние до пола. Три метра. Прямо под решёткой — пустое место, никто не стоит. Хорошо. Она выбила решётку ногой. Металл лязгнул о камень — громко, как выстрел. В камере воцарилась тишина на секунду, потом крики, бряцание оружия, топот. Аида прыгнула. Приземлилась на корточки, перекатилась, вскочила. Нож — в правой руке, левая уже выхватывает второй, из-за голенища сапога. Первый охранник, тот, что с ружьём, бросился к ней, пытаясь взвести курок — но Аида была быстрее. Лезвие вошло в горло, вышло, кровь брызнула на стену, тело рухнуло, даже не вскрикнув. Второй охранник — с арбалетом — выстрелил. Болт просвистел в сантиметре от её уха, вонзился в стену, выбив сноп искр. Аида не уклонилась — шагнула внутрь его атаки, схватила за запястье, вывернула, услышала хруст кости и вонзила нож под рёбра. Два движения. Три секунды. Два трупа. В комнате осталось восемь. Плюс Александр. Они смотрели на неё. Кто-то — с ужасом, кто-то — с ненавистью, кто-то — с растерянностью человека, который не ожидал, что смерть войдёт к нему в дом через чёрный ход. — Аида Ривервуд, — Александр произнёс её имя медленно, пробуя на вкус, как вино — или яд. Он не двигался. Не пытался бежать. Только смотрел — чёрными, глубокими глазами, в которых не было страха. — Лейтенант военной полиции. Убийца моего брата. — Твой брат умер, потому что совершал преступления, — ответила Аида. Голос её был ровным, пустым, как стены этой шахты. — Я только исполнила приговор. — Приговор? — Александр усмехнулся. — Ты пытала его. Сдирала кожу, пока он не потерял сознание. А потом добила. Это не приговор. Это месть. — Я не мщу. Я выполняю приказы. — Ты лжёшь. — Он сделал шаг вперёд, и его люди расступились, пропуская. — Ты мстишь за то, что мы сделали с твоей семьёй. За твоего отца. За твою мать. За твоего брата, который пытался тебя спасти. Аида замерла. Внутри — пустота. Только пустота. Но слова Александра вонзались в эту пустоту, как ножи, оставляя следы, которых не должно было быть. — Ты знаешь, кто их убил? — спросила она. — Знаю. — Александр остановился в трёх шагах от неё. — И знаю, кто приказал. — Говори. — Зачем? Чтобы ты убила их? Как убила моего брата? — он покачал головой. — Нет. Ты умрёшь первой, Ривервуд. А потом я скажу. Может быть. Он подал знак. Его люди бросились на неё. Восемь против одного. Аида не отступила. Она не умела отступать — не потому, что была храброй, а потому, что не видела смысла. Бегство — это стратегия. Отступление — это тактика. Но когда враг перед тобой, а за спиной стена — остаётся только одно. Убивать. Или быть убитой. Первый был самым быстрым — высокий, тощий, с ножом-бабочкой, который он крутил в пальцах с ловкостью фокусника. Он бил снизу вверх, целя в живот. Аида ушла в сторону, перехватила его запястье, сжала — кости хрустнули — и, разворачивая его тело, подставила под удар второго. Нож вошёл в спину первого. Тот захрипел, обмяк, увлекая за собой нападавшего. Аида добила обоих одним движением — коротким, хлёстким, как удар плети. Второй и третий. Четвёртый был с цепью — ржавой, тяжёлой, с грузом на конце. Он размахивался, описывая дугу, целясь в голову. Аида нырнула под удар, цепь просвистела над ней, врезалась в стену, выбив фонтан каменной крошки. Она схватила конец цепи, дёрнула на себя — противник потерял равновесие, шагнул вперёд, и её нож вошёл ему в горло. Пятый не успел даже поднять оружие. Он стоял ближе всех, смотрел на неё расширенными от ужаса глазами, и она ударила его в сердце, даже не взглянув на лицо. Шестой — седьмой — восьмой. Она не считала. Тело работало быстрее мысли, мышцы помнили каждое движение, каждый угол, каждую точку, куда нужно вонзить лезвие, чтобы убить быстро, чисто, без лишней боли. Или с болью — если противник заслуживал. Они не заслуживали. Они были просто солдатами. На другой стороне. Не врагами — целями. Когда последний рухнул на пол, захлебываясь кровью, Аида выпрямилась. Её одежда была в крови — своей и чужой. Ножи скользили в пальцах, липкие, тёплые. Дыхание — ровное. Сердце — спокойное. Александр стоял у стола, не двигаясь. Смотрел на неё. — Восемь против одной, — сказал он. — Ты убила их всех. — Я делаю свою работу. — Твоя работа — убивать. — Он усмехнулся. — Ты даже не запыхалась. В тебе нет ничего человеческого, Ривервуд. Ты — чудовище. Как и они. — Кто — они? — Твои создатели. Сёстры Милосердия. Те, кто вытравил из тебя душу и заменил её пустотой. Ты — их идеальное творение. Холодная, безжалостная, слепая. Аида сделала шаг к нему. Он не отступил. — Ты сказал, что знаешь, кто убил мою семью. — Знаю. — Говори. — Я скажу, если ты выполнишь одно условие. — Какое? — Убей их. Всех. А потом — убей себя. Потому что ты тоже часть этой системы. Ты тоже виновата. Твоими руками они убивали, пытали, уничтожали. Ты — не жертва. Ты — орудие. А орудия не заслуживают пощады. Аида смотрела на него. Внутри — пустота. Он прав. Я — орудие. Я убивала по приказу. Я пытала по приказу. Я уничтожала по приказу. Даже когда приказы были неправильными, даже когда они противоречили тому, что я считала справедливым — я выполняла. Потому что не умела не выполнять. — Я не буду убивать себя, — сказала она. — Я не закончила. — Что ты не закончила? — Свою работу. Она ударила его. Не ножом — кулаком. В челюсть. Александр отлетел к стене, упал, попытался встать, но она уже нависала над ним, схватив за воротник, прижимая к камню. — Ты не умрёшь сегодня, — сказала Аида, глядя ему в глаза. — Ты будешь жить. И ты расскажешь мне всё. Кто ваши люди в городе. Кто командиры ячеек. Кто ваши покровители среди аристократов. — Я не скажу, — прохрипел он, сплёвывая кровь. — Скажешь. — Она вытащила из-за пояса верёвку — тонкую, прочную, капроновую. — Не сейчас. Потом. У меня есть время. Она связала его. Профессионально — так, что он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Заткнула рот кляпом — не дай бог, закричит, привлечёт лишнее внимание. Потом обыскала камеру. Карты, схемы, списки имён, адреса явок, планы складов с оружием. Всё это она сложила в рюкзак — один из тех, что валялись у стены. Потом подошла к Александру. — Твои люди погибнут, — сказала она. — Те, кто остался в городе. Те, кто ждёт сигнала. Я найду их. Всех. Один за другим. — Ты не сможешь, — прошептал он сквозь кляп. — Я уже иду. Она вытащила его из камеры, поволокла к выходу. Тело его было тяжёлым — он не сопротивлялся. Шёл, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Аида не помогала. Наверху, в городе, её ждали. Не патрули, не посыльные. Те, кого она вызвала перед тем, как спуститься в Подземный город. Четыре человека из её отряда — Купер, Элиза, Марк и Лилит. Она не доверяла им до конца, но они были лучшими. И они были здесь. — Лейтенант, — Купер шагнул вперёд, увидев её, измазанную кровью, с пленным на буксире. — Вы… — Молчать. — Она передала ему верёвку, к которой был привязан Александр. — Отвезите его в штаб. Заприте в подвал. Никому не говорите, кто это. Никому не говорите, где вы его взяли. — А если спросят? — Скажете, что поймали на месте преступления. Этого достаточно. Купер кивнул. Элиза и Марк взяли Александра под руки — он не упирался, смотрел в землю, молчал. — А вы, лейтенант? — спросил Марк. — Вы с нами? — Нет. У меня есть ещё дела. Она повернулась и пошла прочь. Не в штаб. В город. Там, где горели дома, где люди боялись выходить на улицы, где ненависть кипела, готовая выплеснуться. Она ребёнок луны, потомок бога войны. Слова всплыли в памяти, непрошеные, липкие. Аида отогнала их. Неважно. Ничего не важно, кроме задачи. Я найду их. Я найду всех. Или умру. Час спустя она сидела в своей временной комнате — той самой, в штабе Митры, которую занимала раньше. На столе — карты, списки, схемы. В углу — рюкзак с документами из шахты. Она работала. Первым делом — списки имён. Она переписала их аккуратным, каллиграфическим почерком — так, как учили сёстры в Доме Милосердия. Три колонки: имена, адреса, роли в организации. Вербовщики, курьеры, боевики, финансисты. Семьдесят три человека. Семьдесят три цели. Она не чувствовала ничего — ни азарта охотника, ни тяжести ответственности, ни страха перед тем, что кто-то из них может быть невиновен. Факты. Только факты. Она начала прокручивать в голове возможные сценарии. Вариант первый: тотальная облава. Обыскать все адреса одновременно, арестовать всех, кого найдут. Но это требует сотен солдат — а их нет. Военная полиция растянута, гарнизон не подчиняется напрямую, разведкорпус не даст людей. Вариант второй: точечные удары. Арестовать командиров ячеек, разгромить штабы, перерезать линии связи. Это возможно — но потребует времени. За это время культ может нанести удар. Вариант третий: ждать. Пусть они начнут первыми. Тогда народ увидит их истинное лицо — убийц, поджигателей, террористов. Тогда военная полиция получит поддержку, а не проклятия. Но сколько умрёт, пока они начнут? Аида отложила перо. Встала. Подошла к окну. Город спал — тревожно, неспокойно. Где-то лаяли собаки, где-то кричал ребёнок, где-то пьяный голос выводил заунывную песню. Я — аналитик. Я — стратег. Моё дело — думать. Просчитывать. Находить оптимальные решения. Оптимальное решение здесь — не самое гуманное. Самое быстрое. Она вернулась к столу. Открыла чистый лист. Написала: «План «Тишина». Фаза первая: выявление командиров ячеек через слежку и агентурную работу. Фаза вторая: одновременный захват всех командиров в ночное время. Фаза третья: допросы, получение информации о рядовых членах, аресты. Фаза четвёртая: публичное разоблачение культа, демонстрация доказательств, восстановление доверия населения». Она перечитала. Дописала внизу: «Срок исполнения — десять дней. Ответственный — лейтенант Аида Ривервуд. Контроль — Командор Спринкл». Завтра она начнёт. А сегодня — допрос Александра. Подвал штаба военной полиции встретил Аиду тишиной. Не той, обычной, когда заключённый спит или притворяется, что спит, а той, особенной — пустой, звенящей, которая бывает только в местах, откуда кто-то только что исчез. Она почувствовала это за секунду до того, как спустилась по лестнице. Запах — чужой, не вписывающийся в сырую вонь подвала. Табак. Дорогой, с пряными нотками, — такой не курят солдаты, такой курят в кабинетах с дубовыми панелями, где решаются судьбы. И тишина. Слишком правильная. Слишком нарочитая. Аида остановилась у тяжёлой железной двери, за которой должен был сидеть Александр. Замок — открыт. Не взломан, не сбит. Открыт ключом. Её пальцы скользнули по металлу — ни царапин, ни следов отмычки. Кто-то вошёл сюда с ключом. Кто-то, у кого был доступ. Она толкнула дверь. Цепи, которыми Александр был прикован к полу, валялись в углу, аккуратно сложенные, как верёвки после корабельной стоянки. Не срезанные, не перерубленные — расстёгнутые. Тот, кто освобождал пленного, не торопился. Он знал, что времени достаточно, что его никто не потревожит, что подвал пуст — потому что знал расписание патрулей. Потому что сам, возможно, его составлял. Стул, на котором сидел Александр, стоял ровно, даже не сдвинутый. На столе — пустая кружка, остывший чай, который принесла охрана. И больше ничего. Ни крови, ни борьбы, ни следов сопротивления. Александр ушёл сам. Или его увели. Но он не сопротивлялся. Аида стояла посреди камеры, закрыв глаза, и собирала информацию, как рассыпанные монеты. Запах табака. Дорогой, не солдатский. Ключ, а не отмычка. Знание расписания патрулей. Цепи расстёгнуты, не срезаны — значит, освобождавший знал механизм замка. Это не случайный пособник. Это кто-то из своих. Кто-то с доступом в подвал. Кто-то, кому не задали бы вопросов, если бы увидели у двери. Шпион. Предатель. Тот, о ком говорил Александр. «Тот, кто носит форму, но в душе — с нами». Она открыла глаза. Внутри — пустота. Но пустота эта была не пассивной, не выжидательной — активной, как предгрозовое затишье, когда воздух становится тяжёлым, а тишина давит на барабанные перепонки. Аида подошла к столу охраны, стоявшему у входа в подвал. За ним — двое солдат. Один спал, уронив голову на сложенные руки. Второй сидел с открытыми глазами, глядя в одну точку на стене, и дышал часто, поверхностно — человек, который боится пошевелиться, потому что внутри него разрывается бомба страха. — Кто заступал сегодня? — спросила Аида. Голос её был ровным, без эмоций, но солдат вздрогнул, будто его ударили. — Я… я и рядовой Томпсон, лейтенант. Мы заступили в двадцать два ноль-ноль. — Кто заступал до вас? — Лейтенант… я не помню. Там… список на стене. На стене — расписание дежурств. Аида подошла, провела пальцем по строчкам. Смена за сменой. Имена, звания, время. Восемнадцать ноль-ноль — двадцать два ноль-ноль: сержант Мартин Кроу, рядовой Эрик Холл. Двадцать два ноль-ноль — два ноль-ноль: капрал Сэм Брайт, рядовой Томпсон. Два ноль-ноль — шесть ноль-ноль: лейтенант Итан Райс, рядовой Оливер Фрост. — Где Кроу и Холл? — Ушли, лейтенант. После смены. В казарму. — Где лейтенант Райс? Солдат замялся. Его взгляд метнулся к выходу, потом к спящему соседу, потом обратно к Аиде. — Лейтенант… он… он сказал, что его вызвали. Срочно. Сказал, что вы прислали за ним. — Я не присылала. — Я… я понял. Теперь понял. Он побледнел — не постепенно, а сразу, как полотно, которое окунули в отбеливатель. Губы задрожали. На лбу выступила испарина — крупными, тяжелыми каплями, которые скатывались по переносице и падали на стол. — Лейтенант… я не знал. Он сказал, что вы… что вы приказали… Он был в форме, с вашим значком… — С каким значком? — С… с личным. У вас есть личный значок, лейтенант. Я видел его у него на груди. Я подумал… я не знал, что… Аида достала из кармана свой значок — медный, с выгравированным номером, который крепился на китель под левым клапаном. Показала солдату. — Он был у меня весь день. Солдат смотрел на значок, потом на её лицо, потом снова на значок. Его глаза расширились — не от ужаса, от осознания. Того, что он сейчас скажет, будет достаточно, чтобы его расстреляли. Или хуже — чтобы его отправили в Подземный город, откуда не возвращаются. — У него… у лейтенанта Райса был такой же. Я видел. Он мне показал. Сказал, что вы дали ему на время, потому что доверяете. Что вы… что вы работаете вместе. — Мы не работаем вместе. — Я… я понял. Аида отвернулась от стола. Прошла к выходу из подвала. Остановилась на нижней ступеньке, глядя вверх, на тусклый свет масляной лампы, которая горела в коридоре. Итан Райс. Лейтенант. Командир взвода резерва. Переведён в штаб три месяца назад — после того, как его предыдущий взвод попал в засаду в Подземном городе. Потери — семь человек убитыми, трое ранеными. Райс не пострадал. Говорил, что повезло. Ему не везло. Его отвели. Специально, чтобы сохранить ценного агента. — Объявите розыск, — сказала она, не оборачиваясь к солдату. — Лейтенант Итан Райс подозревается в государственной измене, пособничестве врагу и освобождении особо опасного преступника. Ориентировки — во все посты. Описание — из личного дела. — Есть, лейтенант. — И передайте Командору Спринклу: мне нужен допуск к личным делам офицеров штаба. Всех. Без исключения. — Лейтенант… — солдат запнулся, — это… это не в моей компетенции… — Передайте. Он поймёт. Она поднялась по лестнице. В коридоре — уже суета. Кто-то бежал, кто-то кричал, кто-то пытался навести порядок в хаосе, который неизбежно наступает, когда становится известно, что заключённый сбежал, а офицер оказался предателем. Аида шла не спеша. Каждый шаг — выверен, каждая мысль — отточена до лезвия. Внутри — пустота. Но пустота эта не мешала — помогала. Не затуманивала разум эмоциями, не заставляла сомневаться, не шептала на ухо «ты могла предотвратить это, если бы не ушла». Она не могла предотвратить. Она сделала всё, что должна была. А то, что произошло — произошло не по её вине. В системе была трещина. И этот трещиной воспользовались. Её задача — не корить себя, а заделать трещину. И найти тех, кто за ней стоит.