Эдемов сад

Пробуждение было похоже на выход из глубокого, темного омута — медленное, тяжелое, с противным звоном в ушах и ощущением, что череп треснул пополам где-то по линии лба. Сначала она почувствовала запах. Мыло. Что-то чистое, свежее, с легкой горчинкой мужского одеколона. Не ее запах. Подушка была чужой, слишком жесткой, простыни — накрахмаленными до скрипа. Аида открыла глаза. Серый свет раннего утра сочился сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на полу бледные, призрачные полосы. Потолок был чужим — без трещины, которую она изучила до мельчайших изгибов за долгие бессонные ночи в своей комнате. Комната Леви. Она села на кровати слишком резко, и мир вокруг взорвался болью. Голова раскололась — не тупой, ноющей тяжестью, а острой, режущей вспышкой, которая заставила зажмуриться и стиснуть зубы до скрежета. Из глубин памяти всплыли обрывки. Кружки. Вино. Мутная жидкость в бутылке без этикетки — самогон Ханджи, который пах так, будто его перегоняли через старые портянки. Сара, икающая на полу. Кира, пытающаяся застегнуть пряжку и матерящаяся. Ханджи, которая рассказывала о титанах с горящими глазами и падала со стула, увлекая за собой стопки бумаг. А потом — дверь. Громкий стук. Леви на пороге. Вот тут память начинала давать сбои, рассыпаясь на отдельные, почти неправдоподобные картинки. Он был мокрым после душа. Волосы прилипли ко лбу. Рубашка расстегнута... Аида замерла, не дыша. Он схватил ее за шкирку. Волок по коридору. Втолкнул в эту комнату... Она провела ладонью по лицу, пытаясь стереть наваждение. Пальцы дрожали — не от страха, от дикой, чудовищной головной боли, которая пульсировала в такт сердцу. Он нависал над ней. Руки по обе стороны от головы. Глаза — серые, почти черные в полумраке. И сказал: «Ты заставляешь меня волноваться». Она не хотела в это верить. Не могла. Аида Ривервуд, лейтенант военной полиции, человек без эмоций — не могла спровоцировать капитана Леви Аккермана на такие слова. Не могла лежать на его кровати, смотреть на его шрамы и... Его губы коснулись ее лба. Горячие, сухие, почти невесомые. — Нет, — прошептала она в пустоту. Голос сел, сорвался на хрип. Горло саднило — от вина, от самогона, от невысказанных слов, которые душили ее сейчас, когда она наконец вспомнила. Она вспомнила все. Свою пьяную болтовню про его «рельефную грудь». Про то, как назвала его «милашкой» — или это было только в ее голове? Про то, как он перехватил ее запястье, когда она коснулась его губ. Про то, как он смотрел на нее — не как на подчиненную, не как на солдата, не как на пустое место. Она вспомнила, как он поцеловал ее в лоб. И как она улыбнулась ему вслед. — Идиотка, — выдохнула Аида, и это слово относилось ко всем сразу. К ней — за то, что напилась. К нему — за то, что не вышвырнул ее в коридор. К ним обеим — за этот немой, болезненный спектакль, который никто из них не должен был видеть. Она встала. Тело слушалось плохо — мышцы затекли, голова кружилась, а желудок тошнотворно сжимался при каждом резком движении. На ней была ее одежда — китель, рубашка, брюки — все в таком виде, будто она в них спала. Или нет, не спала. Лежала пластом, глядя в чужой потолок и чувствуя запах чужого мыла. Китель был смят. Рубашка выбилась из-под пояса. Волосы, выскользнувшие из узла, висели спутанными сосульками, падая на лицо и плечи. Аида подошла к маленькому зеркалу, висевшему у двери. На нее смотрела чужая женщина. Бледная, с темными кругами под глазами, с потрескавшимися губами, в уголках которых запеклась кровь. Волосы — длинные, до лопаток, цвета воронового крыла, как называла их когда-то мать, чье лицо она почти забыла, — висели безжизненными прядями, спутанными, грязными, сбившимися в колтуны. Она отвела взгляд. Не могла смотреть на это отражение — такое же пустое, как и она сама, но теперь в этой пустоте проступило что-то новое. Что-то, чему она не хотела давать имя. Он поцеловал меня в лоб. Как... как прощаются. Или как встречаются? Или как... Она оборвала мысль. Взяла со стула свой китель, перекинула через руку. На цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, прошла через кабинет Леви. Он спал? Не спал? Его стул стоял пустым, но на столе горела масляная лампа — догорающая, с закопченным стеклом. Она не стала искать его. Взялась за ручку двери, замерла на секунду, прислушиваясь. Тишина. Только где-то далеко, в конюшне, всхрапнула лошадь. Аида выскользнула в коридор и, не оглядываясь, пошла к себе. *** Ванна в ее комнате была маленькой, тесной, с облупившейся эмалью и чугунными ножками, покрытыми ржавчиной. Но вода в кране была горячей — по-настоящему горячей, почти обжигающей. Аида набрала полную ванну, не добавляя холодной. Она шагнула в ванну. Вода обожгла — горячая, почти кипяток. Аида не вздрогнула. Опустилась в нее медленно, позволяя теплу растекаться по телу, проникать в мышцы, в кости, в ту самую пустоту, которая зияла внутри. Она сидела в ванне, пока вода не остыла. Сначала — просто сидела, глядя в одну точку на стене, где плитка отошла, обнажив серый, шершавый бетон. Потом взяла мочалку — жесткую, почти абразивную — и начала мыться. Тщательно. Методично. Как чистила оружие. Она терла кожу до красноты, смывая грязь, которая въелась за эти два месяца. Смывала кровь — свою и чужую, которая запеклась под ногтями, в уголках ран, в складках ладоней. Смывала запах спиртного — тот самый, противный, сладковатый запах перегара, который въелся в волосы, в кожу, в каждую пору. Дважды мыла голову. Трижды. Пока вода, стекающая с волос, не стала прозрачной. Волосы были длинными — до ягодиц, как она любила, хотя военная полиция требовала коротких стрижек. Это было единственное неподчинение уставу, которое она себе позволяла. Сейчас они висели тяжелыми, мокрыми прядями, облепляя спину и плечи, — черные, с синеватым отливом, цвета воронового крыла, как говорила мать. Мать. Ее лицо она не помнила. Только голос — звонкий, как колокольчик. И смех. И руки, которые обнимали ее, когда она была совсем маленькой. До Дома Милосердия. До всего. Аида закрыла глаза. Вода давно остыла, стала ледяной, но она не выходила. Сидела, прижав колени к груди, и чувствовала, как остывшая вода смывает последнее — то, что нельзя было смыть мылом. Стыд? Нет. Стыда она не умела. Сожаление? Тоже нет. Просто — осознание. Что она, Аида Ривервуд, лейтенант военной полиции, человек без эмоций, сломалась не там, где ее били плетьми. А там, где ее поцеловали в лоб. Из ванны она вышла через два часа. Кожа покраснела, натертая мочалкой до блеска. Волосы, влажные и тяжелые, висели вдоль спины, стекая каплями на пол. Тело было чистым — впервые за два месяца по-настоящему, без боли, без запекшейся крови, без грязи. Она вытерлась жестким полотенцем, надела чистое белье — то, что хранила на дне старого сундука, в пакете из плотной ткани, чтобы не пылилось. Потом — черные лосины. Плотные, облегающие, не стесняющие движений. Ткань приятно скользнула по ногам, обтянула бедра, икры, щиколотки. Поверх — черная облегающая кофта с длинными рукавами, высоким воротником-гольф, закрывающим шею до подбородка. Она достала ее в день выпуска из Дома Милосердия. Единственная вещь, которую забрала с собой. Единственная, которая не пахла приютом, не пахла кровью, не пахла страхом. Теперь кофта пахла ею. Чистой. Живой. Почти. На ноги — ботинки на тугой шнуровке. Старые, разношенные, с толстой подошвой, которая не скользила на мокрой траве и глушила шаги. Она шнуровала их медленно, продевая шнурок в каждую дырочку, затягивая туго, чтобы нога была зафиксирована — в бою это спасало жизнь. Волосы она расчесала деревянным гребнем — долго, терпеливо, распутывая колтуны. Пряди ложились на спину тяжелой, черной волной, поблескивая синевой в тусклом утреннем свете. Она не стала собирать их в узел. Оставила распущенными. Последний раз взглянула в зеркало. Чистое, бледное лицо, острые скулы, пустые глаза. Но теперь, в этом обрамлении черных, влажных волос и черной одежды, она выглядела не как солдат. Как что-то другое. Опасное. Темное. — Достаточно, — сказала себе Аида и вышла из комнаты. *** Плац встретил ее тишиной. Солдаты стояли в две шеренги — военная полиция слева, разведчики справа. За время ее болезни Леви выстроил их в идеальный порядок: спины прямые, взгляды вперед, ни одного лишнего движения. Даже дыхание, казалось, было синхронизировано. Аида вышла на середину плаца. Волосы, еще влажные, тяжелыми прядями падали на плечи, закрывая лицо — она не убрала их. Черная кофта облегала тело, подчеркивая каждое движение, каждый изгиб мышц, которые она наращивала годами. Лосины не скрывали ног — сильных, мускулистых, готовых к бегу, прыжку, удару. Ботинки глухо ступали по утоптанной земле. Солдаты смотрели на нее. Кто-то — с удивлением, кто-то — с восхищением, кто-то — со страхом. Аида не замечала взглядов. Она смотрела на строй — на тех, кого должна была превратить в единый отряд. На тех, в ком провалилась. — Результаты, — сказала она. Голос ее был ровным, пустым, лишенным всяких интонаций. — За время нашего совместного обучения вы научились одному. Не смотреть друг на друга волками. Она сделала паузу. — Этого недостаточно. В шеренгах никто не шелохнулся. Но Аида видела — краем глаза, боковым зрением — как напряглись плечи. Как сжались кулаки. Как побледнели лица. — Вы не стали товарищами, — продолжила она. — Вы научились терпеть друг друга. Терпеть — это не доверие. Терпеть — это значит, что в бою вы не подставите спину под удар, но и не прикроете соседа. Терпеть — это значит, что вы не сбежите, но и не броситесь спасать. Она обвела взглядом строй. — Мои ожидания не оправдались. Ни одно подразделение не дотянуло до того уровня, который я считаю минимальным. Военная полиция — вы медленны. Вы умеете держать строй, но не умеете думать. Разведкорпус — вы хаотичны. Вы умеете думать, но не умеете держать строй. Она замолчала. Тишина на плацу стала плотной, почти осязаемой. — Это моя вина, — сказала Аида. — Я не смогла вас научить. Я была... занята. Болела. Исчезала. Это не оправдание. Это — факт. Она сделала шаг вперед. — Но теперь, — ее голос стал жестче, — у нас нет времени на ошибки. Через неделю экзамен. Командование будет смотреть. Ваши командиры будут смотреть. Ваши товарищи, которые не пройдут этот отбор, будут смотреть. И вы не опозоритесь. Она кивнула Куперу, который стоял в первой шеренге. — Купер. Твоя ошибка на полосе препятствий — падение с каната. Двадцать дополнительных подтягиваний. За каждое падение — двадцать. Ты падал трижды. Шестьдесят. Купер не двинулся. Только челюсть его напряглась. — Лилит. Твоя ошибка — в спарринге. Ты позволила противнику обойти тебя с левого фланга. Тридцать приседаний с выпрыгиванием. За каждую ошибку — тридцать. Ты ошиблась четырежды. Сто двадцать. Лилит побледнела, но промолчала. — Марк. Ты нарушил дистанцию в строю. Это не просто ошибка. Это потенциальная гибель твоего соседа. Пятьдесят бёрпи. Каждое нарушение — пятьдесят. Ты нарушил дважды. Сто. Марк сжал кулаки. Его лицо покраснело — от стыда или от гнева, Аида не разбирала. Она прошлась по каждому. Называла ошибки. Назначала наказания. Голос ее был ровным, механическим, как у машины, которая не знает пощады. — Элиза. Ты провалила тактическую задачу. Неверно оценила расстояние до цели. Двадцать километров кросса с полной выкладкой. За каждые сто метров ошибки — километр. Ты ошиблась на двести метров. Двадцать километров. Элиза не вздрогнула. Только зубы сжала. Аида повернулась к разведчикам. — Оруо. Твоя ошибка — излишняя самоуверенность. Вместо того чтобы зачистить угол, ты бросился вперед, оставив за спиной небо. Сто ударов по манекену. За каждый неверный шаг — сто. Ты сделал три неверных шага. Триста. Оруо, который обычно огрызался, молчал. Его лицо было бледным. — Петра. Ты не прикрыла своего напарника. Думала, он справится сам. Он не справился. Двести приседаний в полной выкладке. Петра опустила глаза. — Гюнтер. Ты недооценил противника. Позволил себя обойти. Пятьдесят бросков ножа. За каждую ошибку в оценке — пятьдесят. Ты ошибся дважды. Сто. Гюнтер кивнул — коротко, по-военному. — Эрд. Ты не удержал позицию. Отступил, когда нужно было стоять насмерть. Три часа отработки защитной стойки. Без перерыва. Эрд сжал зубы, но промолчал. Аида обвела взглядом строй. — Вы думаете, что я жестока, — сказала она. — Вы думаете, что я хочу вас наказать. Вы думаете, что это месть за то, что вы меня бесите. Она покачала головой. — Нет. Это не месть. Это — необходимость. Если вы ничему не научились — это моя вина. Я буду исправлять свою вину так, как умею. Я буду гонять вас до тех пор, пока ваши ошибки не исчезнут. Или пока вы не исчезнете. Третьего не дано. Она замолчала. Ветер шевелил ее волосы, черные пряди падали на лицо, закрывая глаза, но она не убирала их. — Ваши ошибки не имеют значения, — сказала она наконец. — Имеет значение только результат. Вы должны быть лучше. Вы должны быть быстрее. Вы должны быть надежнее. Она повернулась и пошла к краю плаца, откуда обычно командовала. — Начинаем, — сказала Аида, не оборачиваясь. Тренировка была адом. Она не давала поблажек. Не смотрела на усталые лица, на дрожащие руки, на взгляды, в которых читалась мольба о пощаде. Она требовала — и требовала больше, чем они могли дать. Марк упал с каната снова. Аида заставила его лезть пятый раз, десятый, пятнадцатый — пока его ладони не стерлись в кровь, а канат не пропитался красным. — Еще раз, — сказала она, когда он рухнул на землю, не в силах подняться. — Встал. Пошел. Марк встал. Пошел. Упал снова. — Двадцать отжиманий, — сказала Аида. — За каждое падение. Она не объясняла. Не показывала. Не помогала. Элиза, бежавшая кросс с полной выкладкой, начала задыхаться на пятнадцатом километре, сбилась с дыхания, замедлилась. Аида подошла к ней, когда та проходила мимо, и сказала тихо, так, чтобы слышали только они: — Если ты остановишься — твой отряд умрет. Ты хочешь, чтобы они умерли? Элиза не остановилась. Оруо, отрабатывая удары по манекену, разбил костяшки в кровь. Кровь текла по пальцам, капала на землю, смешиваясь с пылью. Аида стояла рядом, скрестив руки на груди, и считала. — Двести двенадцать, — сказала она, когда он замешкался. — Двести тринадцать. Двести четырнадцать. Быстрее. — У меня руки, — начал Оруо. — Руки заживут. Стыд — нет. Двести двадцать три. Не останавливайся. Петра, приседая с полной выкладкой, упала на сотом повторении — ноги подкосились, она рухнула на колени, не в силах встать. Аида подошла, наклонилась, посмотрела в глаза. — Вставай, — сказала она. — Не могу, — прошептала Петра. В глазах ее стояли слезы — не от боли, от бессилия. — Тогда умрешь, — ровно ответила Аида. — Вставай. Петра встала. Гюнтер, отрабатывавший защитную стойку, стоял уже три часа. Его ноги тряслись, спина покрылась испариной, но он не двигался. Аида прошла мимо, даже не взглянув на него. — Смена стойки, — бросила она на ходу. — Левая нога вперед. Руки выше. Он выполнил. Солдаты падали, вставали, снова падали. Кто-то плакал — украдкой, стирая слезы вместе с потом и пылью. Кто-то ругался — сквозь зубы, тихо, чтобы не услышала. Аида слышала все. И не обращала внимания. К вечеру, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, тренировка закончилась. Солдаты стояли в две шеренги — изможденные, грязные, окровавленные, но живые. Аида прошла вдоль строя, заглядывая в глаза каждому. — Завтра будет тяжелее, — сказала она. — А послезавтра — еще тяжелее. Вы будете ненавидеть меня. Вы будете проклинать меня. Вы будете мечтать, чтобы я сдохла, сломалась, ушла. Она остановилась в центре. — Но вы будете делать то, что я скажу. Потому что если вы не сделаете — вы умрете. А я не хочу хоронить вас. Она развернулась и пошла к зданию, не оглядываясь. *** В кабинете было темно. Аида не зажигала лампу — сидела за столом, глядя в окно на темнеющее небо. Звезды еще не зажглись, но она знала, что они появятся. Как всегда. Как каждую ночь. Она провела пальцами по столешнице — там, где чернильница оставила темное пятно, которое она не заметила утром. Или не захотела заметить. В дверь постучали. Один раз. Коротко. Леви. — Войдите, — сказала Аида, не оборачиваясь. Дверь открылась. Леви вошел — бесшумно, как всегда. Он был одет в форму, сухой, чистый, без единой пылинки. И глядя на него, нельзя было сказать, что он отсутствовал весь день. Но Аида знала. Ей доложили. Он уезжал по делам Разведкорпуса — срочный вызов в столицу, к Эрвину. — Ты их угробишь, — сказал Леви, останавливаясь у двери. Голос его был ровным, но в нем чувствовалась усталость. — Не угроблю, — ответила Аида. — Ты загнала Петру до слез. — Значит, она слаба. — Она не слаба. Она устала. — Усталость — не оправдание. Леви помолчал. Потом подошел к столу, сел на стул напротив — тот самый, на котором сидел ночью, когда она бредила в горячке. — Ты изменилась, — сказал он. — Я не меняюсь. — Изменилась. Ты требовала от них невозможного. И они делали. Потому что боялись тебя. Раньше ты не требовала невозможного. Ты требовала только того, что они могли дать. Сейчас — больше. Аида повернулась к нему. В темноте кабинета его лицо казалось высеченным из камня — острые скулы, глубокие впадины под глазами, тонкая линия губ. — Они должны быть лучше, — сказала она. — Я должна сделать их лучше. — Ценой их здоровья? — Ценой их жизней. Леви сжал челюсть. — Ты жестока, Ривервуд. — Я эффективна. — Это не эффективность. Это самоуничтожение. Ты уничтожаешь их, потому что не можешь уничтожить себя. Аида замерла. Внутри — там, где еще вчера было тепло (или показалось, что было), снова застыла пустота. — Может быть, — сказала она. — Но у нас нет выбора. Через неделю экзамен. Если они провалят его — их разлучат. Никогда больше не будет совместных операций. Военная полиция останется военной полицией. Разведкорпус — разведкорпусом. И мы продолжим ненавидеть друг друга до тех пор, пока титаны не сожрут нас всех. Она помолчала. — Я не допущу этого. Леви смотрел на нее. Долго. Внимательно. — Ты не сможешь их изменить, — сказал он. — Не за неделю. — Смогу, — ответила Аида. — Или умру, пытаясь. Он усмехнулся — одними глазами, без звука. — Ты всегда выбираешь смерть, Ривервуд. Ты не умеешь выбирать жизнь. Она не ответила. Леви встал. Направился к двери, но на пороге остановился. — Сегодня я был в столице, — сказал он, не оборачиваясь. — Вилл спрашивал о тебе. Говорил, что ты его лучший лейтенант. Что он гордится тобой. Аида молчала. — Я не сказал ему, что ты вытворяешь, — продолжил Леви. — Не сказал, что ты спишь по два часа в сутки. Что ты перестала есть. Что ты гоняешь солдат до кровавых мозолей. Он повернулся к ней. — Я сказал ему, что ты выжила. Что ты борешься. Что ты... — он запнулся, — что ты почти живая. Он вышел. Дверь закрылась. Аида осталась одна. Сидела в темноте, глядя на закрытую дверь. Почти живая. Почти. Не совсем. Не до конца. Она закрыла глаза. Звезды за окном еще не зажглись. Но она знала, что они появятся. Как всегда. Как каждую ночь. Почти. * * * Ночь опустилась на старый штаб Разведкорпуса, как тяжелое, черное одеяло. Безлунная, беззвездная, пропитанная запахом сырости и той особой, давящей тишиной, которая бывает перед грозой. Аида сидела в своем кабинете, не зажигая лампы. Темнота давно стала ее союзником, не требующим объяснений и не задающим вопросов. Она перебирала в уме сегодняшнюю тренировку. Ошибки, наказания, лица солдат — в них не было больше ненависти. Было что-то другое. Усталое, но живое. «Почти живая», — прокрутила она слова Леви. Он ошибался. Она не была почти живой. Она просто научилась лучше притворяться. В коридоре послышались шаги. Не размеренные — сбивчивые, торопливые. Не солдатские. Чужие. Аида напряглась, но не пошевелилась. Ее рука скользнула под стол, где в специальном кожаном чехле был закреплен метательный нож. Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял посыльный — тот самый молодой парень, который неделю назад привозил ей письмо от Вилла. Теперь он выглядел иначе: лицо серое, глаза бешеные, форма в крови. Не его — чужой. На груди — нашивка военной полиции, но такого грязного, измятый, будто он всю дорогу полз по канавам. — Лейтенант, — голос его сорвался, он сделал шаг, замер, — Главнокомандующего... на него напали. Аида встала. Медленно, но каждое движение было пружиной, готовой разжаться. — Говори. Парень сглотнул, провел дрожащей рукой по лицу, стирая пот, смешанный с грязью. — Сегодня вечером, в Митре. Главнокомандующий Вилл возвращался с совещания во дворец... Его экипаж обстреляли на северной улице. Охрана — все мертвы. Главнокомандующий ранен. Пуля в плечо, потерял много крови. Сейчас он в главном госпитале Митры. Врачи говорят... — парень запнулся, — говорят, что он выживет. Но его отключили лекарствами. Не приходил в сознание. — Кто напал? — голос Аиды был ровным, пустым. Только пульс — чуть быстрее обычного — выдавал, что внутри нее что-то дрогнуло. — Неизвестно. Засада была спланирована. Пять человек, все в масках. Исчезли сразу после нападения. Патрули прочесывают город, но пока ничего. Она кивнула. Подошла к вешалке, сняла китель — черный, запасной, который всегда висел здесь, наготове. — Ты свободен. Передай командору Спринклу, что я выезжаю. — Но, лейтенант, командор еще не знает... Он приказал всем оставаться на местах. Аида повернулась к нему. Взгляд был холодным, как лезвие. — Я не спрашиваю разрешения. Я выполняю долг. Посыльный понял. Кивнул и исчез в коридоре. Она не собиралась долго. Оружие, документы, сменная форма — всё было упаковано в походную сумку еще после первого вызова из Митры. Аида перекинула ремень через плечо, вышла в коридор. Ноги сами понесли ее не к выходу. К другой двери. Комната Леви. За ней свет не горел, но Аида знала — он не спит. Он никогда не спал, когда что-то происходило. Слишком много лет на грани, слишком много смертей, чтобы позволить себе роскошь закрывать глаза в тревожной тишине. Она постучала. Один раз. Коротко. — Войдите. Она толкнула дверь. Леви сидел за своим столом, при свете масляной лампы. Перед ним — карта, какие-то бумаги, кружка с остывшим чаем. Он смотрел на нее сразу же, как только она переступила порог. Не удивленно. Внимательно. Оценивающе. — Гонец? — спросил он. — На Вилла напали. Он в госпитале Митры. Я выезжаю. Леви не двинулся. Только пальцы его, лежавшие на столе, чуть заметно сжались. — Кто приказал? — Никто. Это мое решение. — Ошибаешься. — Он встал. Медленно, плавно, как хищник, который еще не решил — атаковать или подождать. — Ты под моим присмотром. Приказ главнокомандующего не отменен. Ты остаешься здесь. — Вилл при смерти, Леви. — Вилл в госпитале, под охраной. Там лучшие врачи и полк военной полиции. Твое присутствие ничего не изменит. — Изменит. Он — мой командир. Он доверял мне. — И поэтому ты бросаешь отряд? Срываешь подготовку к экзамену? Ради чего? Чтобы сидеть у его постели и смотреть, как он дышит? Аида шагнула к нему. Еще шаг. Они стояли друг напротив друга, разделенные только столом, на котором горела лампа. — Ради правды. Кто-то пытается убить главнокомандующего Военной полиции. Это не случайность. Это начало. — Она помолчала. — Ты знаешь это. Я знаю это. Мы оба знаем, что за этим стоит что-то большее. Леви смотрел на нее долго, тяжело. Его лицо не выражало ничего — привычная маска, отточенная годами. Но в глазах... в серых, холодных глазах, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться, было что-то другое. Он не хотел ее отпускать. Он не хотел, чтобы она уезжала в город, где каждую минуту кто-то умирает от рук невидимых врагов. Где ее могли ждать не только ответы, но и пули. — Ты не поедешь, — сказал он. Голос стал жестче. — Ты не можешь мне приказать. — Могу. Я капитан. Ты — под моим присмотром. Приказ остается в силе. — Приказ не запрещает мне покидать штаб. Приказ запрещает мне командовать отрядом. Я не командую. Я еду как солдат — по зову долга. Леви сделал шаг в обход стола. Оказался рядом. Она чувствовала его дыхание — ровное, но чуть быстрее обычного. Чувствовала запах мыла, старой кожи и еще чего-то — того, что осталось после их последней ночи, когда она лежала на его кровати и он поцеловал ее в лоб. — Ты нужна здесь, — сказал он тише, почти шепотом. — Там я нужнее. — Кто тебе сказал? — Никто. Я знаю. — Упрямая дура. — Ты уже говорил. Он схватил ее за плечо. Не больно — крепко. Пальцы впились в ткань кителя, там, где под черной тканью скрывались шрамы от его бинтов, от его заботы, от его молчаливого присутствия. — Если ты уедешь, — сказал он, и в голосе его впервые за все время проскользнуло что-то, похожее на... не страх, нет. Досаду. Сожаление. Бессилие, — если ты уедешь, я не смогу тебя защитить. — Я не просила защиты. — Я знаю. — Он отпустил ее плечо. Отступил на шаг. — Поэтому и бесит. Она смотрела на него. На его лицо — непроницаемое, холодное, но в уголках глаз — едва заметная тень, которую она научилась читать за эти недели. — Леви, — сказала она тихо. — Я вернусь. — Обещаешь? — Не могу сказать точно. — Тогда не обещай. Он отвернулся к окну. В темном стекле отражался его профиль — острый, напряженный. — Делай, что должна, — сказал он, не оборачиваясь. — Но помни: если не вернешься, я сам приеду за тобой. И привезу с собой весь отряд. Аида не ответила. Она хотела сказать что-то — может быть, «спасибо», может быть, «прощай», может быть, то, чему еще не было названия. Вместо этого она просто кивнула. Повернулась и вышла. В коридоре она остановилась на секунду. Прижалась лбом к холодной стене. Глаза защипало — нет, не слезы. Сырость. Просто сырость. Он не сказал «останься». Не попросил. Только приказал. Но я слышала. Я слышала, что он не хотел меня отпускать. И это хуже любого приказа. Дорога до Митры заняла меньше времени, чем обычно. Аида гнала лошадь, не жалея ни сил, ни поводьев. Ночь сливалась в серую, размытую полосу, ветер хлестал по лицу, забиваясь под воротник кителя. Она въехала в город, когда небо на востоке только начинало светлеть — бледно-серое, без розовых оттенков. Митра спала. Но не мирно — тревожно. Патрули военной полиции сновали по улицам чаще обычного, у ворот стояли усиленные наряды. Главный госпиталь располагался в северной части города, рядом со штабом. Массивное здание из серого камня, с высокими окнами и тяжелыми дверями. Возле входа — караул. Половина из них — солдаты военной полиции, половина — люди в штатском, с холодными, цепкими глазами. Аида спешилась. Офицер, командовавший караулом, узнал ее, отдал честь. — Лейтенант. Главнокомандующий в третьей палате. С ним врач и два адъютанта. — Состояние? — Стабильное, но тяжелое. Пуля задела ключицу, потеря крови. Врачи говорят, что если бы не его крепкое сердце... — офицер не закончил. Аида кивнула. Прошла внутрь. В коридорах пахло лекарствами, йодом и той особой, больничной тишиной, которая давит сильнее, чем любой крик. Она миновала пост охраны, поднялась на второй этаж. У двери в третью палату сидел адъютант — молодой лейтенант с красными от недосыпа глазами. Увидев Аиду, вскочил. — Лейтенант Ривервуд? Вы... вы здесь? — Где Главнокомандующий? — Внутри. Но врач сказал... Она не стала слушать. Открыла дверь и вошла. В палате было полутемно — шторы задернуты, горела только одна лампа у кровати. Вилл лежал на спине, бледный, с закрытыми глазами. Левое плечо забинтовано, поверх бинтов — темное пятно проступившей крови. Рядом — капельница, какие-то приборы, которые она не узнала. Врач — пожилой мужчина с усталым лицом — обернулся на звук. — Вы кто? — Лейтенант Ривервуд, военная полиция. Врач вздохнул, потер переносицу. — Он спит. Я дал ему успокоительное. Операция прошла успешно, но организм ослаблен. Если не будет осложнений, через два-три дня придет в себя. — Что случилось? — Нападение. Засада. Стреляли из укрытия, из арбалета. Обычные арбалеты, с разрывными болтами. Охотничье оружие, зарегистрированное? — он пожал плечами. — Не знаю. Это к вам, лейтенант. Аида подошла к кровати. Посмотрела на Вилла — на его лицо, обычно строгое, властное, теперь бледное, беззащитное. Его рука — правая, не раненая — лежала поверх одеяла, пальцы чуть сжаты. Как будто он даже во сне сжимал оружие. — Кто будет командовать, пока он не придет в себя? — спросила она. — Командор Спринкл? — врач неуверенно посмотрел на нее. — Я не знаю. Это не моя компетенция. Но в городе... — он понизил голос, — в городе неспокойно. Патрули докладывают о драках на улицах, о людях, которые пропадают по ночам. Аристократы грызутся друг с другом, как псы. Кто-то распускает слухи, что военная полиция не может защитить народ, что стены рухнут, что титаны скоро будут здесь... — Истерия, — сказала Аида. — Да. Но опасная. Вчера толпа чуть не сожгла дом купца, которого заподозрили в сотрудничестве с нападавшими. С трудом разогнали. Она отошла от кровати. — Мне нужны данные. Все, что известно о нападавших. И о тех, кто стоит за ними. — Обратитесь в штаб. Там сейчас... — он запнулся, подбирая слова, — там сейчас хаос. Спринкл пытается держать все под контролем, но без Вилла... — Я поняла. Она направилась к выходу, но у двери остановилась. — Если он очнется, немедленно сообщите в штаб. Меня найдут. — А вы? Куда вы? Аида посмотрела на врача. В ее глазах — пустота. Но за этой пустотой — сталь. — Туда, где меня не ждут. В штабе военной полиции царил бедлам. Обычно строгий, вылизанный до блеска, он напоминал сейчас растревоженный улей. Солдаты сновали по коридорам, офицеры совещались в полголоса, у карт толпились люди в форме, которую Аида не сразу опознала. Форма была не военной полиции. Не гарнизона. Не разведкорпуса. Гражданские. Она прошла мимо, не замедляя шага. Кабинет Спринкла был на втором этаже, в конце коридора. Дверь открыта — это уже о многом говорило. Спринкл не любил, когда его заставали врасплох. Он сидел за столом, заваленным бумагами. Перед ним — карта Митры с разноцветными пометками. Рядом — двое офицеров, которых Аида не знала, и женщина в строгом костюме, с папкой в руках. — Ривервуд, — Спринкл поднял голову. В его глазах — усталость, но не растерянность. — Быстро ты. — Я была в штабе Разведкорпуса. Приехала, как узнала. — Садись. — Он кивнул на стул. Женщина в костюме посторонилась. — У нас проблемы. Большие. — В городе неспокойно, — сказала Аида, садясь. — Мягко сказано. — Спринкл провел рукой по лицу. — За последние три дня пропало семнадцать человек. Семнадцать, Ривервуд. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Люди исчезают прямо с улиц, из домов, из лавок. Ночью — тишина. Утром — пустая кровать. — Кто похищает? — Если бы мы знали. Есть версия, что это аристократы. Кое-кто из них замешан в темных делах. Но доказательств — ноль. Кое-кто говорит о бандитах. Кое-кто — о культе. — Культе? — Аида напряглась. Женщина в костюме шагнула вперед. — Лейтенант, я — Амели Корн, советник по особым поручениям при Главнокомандующем. — Она говорила быстро, четко. — У нас есть информация, которую мы не успели доложить Виллу до нападения. Она открыла папку, достала лист. — Задержанный, о котором вы писали в своем рапорте, Адольф М., был не просто преступником. Он был частью сети. Его брат, Александр, является одним из лидеров организации «Сыновья стен». Аида взяла лист, пробежала глазами. Фотография — нечеткая, но видно: высокий, худой, с длинными волосами, шрам на щеке. Глаза — темные, глубокие. — «Сыновья Стен»? — Религиозный культ. Они считают, что стены — это тюрьма, что человечество должно жить свободно, даже ценой жизни миллионов. Они отрицают власть короля, аристократов, военных. И они готовят переворот. Аида отложила лист. — И Александр — один из них? — Восемь глав культа. Восемь человек, которые управляют всей этой сетью. Мы знаем имена пятерых. Александр — один из них. Он же — организатор поставок оружия и контрабанды. Он же — тот, кто финансировал террористические ячейки внутри стен. Спринкл встал, подошел к карте. — Мы подозреваем, что нападение на Вилла — их рук дело. И исчезновения людей — тоже. Они вербуют, запугивают, устраняют. Мы не знаем, какова их конечная цель, но ясно одно: они готовятся к чему-то масштабному. Аида смотрела на карту. На разноцветные флажки, которыми были отмечены места нападений, исчезновений, столкновений. — Что вам известно о местонахождении Александра? — Ничего. Он исчез после того, как мы арестовали его брата. По нашим данным, он скрывается в Подземном городе, но где именно — неизвестно. — А остальные семь глав? — Мы знаем их имена, но не личности. Они тщательно конспирируются. И мы подозреваем, что некоторые из них связаны с аристократией. Может быть, даже с королевским двором. Аида повернулась к Спринклу. — Вилл приказал мне расследовать это дело? — Вилл был ранен, прежде чем успел что-либо приказать. Но я, как исполняющий обязанности главнокомандующего, поручаю это тебе. — Спринкл посмотрел ей прямо в глаза. — Ты знаешь культ. Ты допрашивала Адольфа. Ты понимаешь, с кем имеешь дело. Я даю тебе полномочия, Ривервуд. Любые ресурсы, любые люди, любые методы. Найди Александра. Найди остальных. Придумай план уничтожения культа. Аида молчала несколько секунд. — Есть, сэр, — сказала она наконец. Она вышла из кабинета, не оглядываясь. В коридоре она прислонилась к стене. «Сыновья Стен». Восемь глав. Александр. Брат того, кого она пытала. Брат того, чья кровь была на ее руках. Он будет мстить. Он уже мстит. Она закрыла глаза. В голове — карта Митры, флажки на местах исчезновений, показания свидетелей, отрывочные, пугающие. И одна мысль, холодная, как лезвие: Они не остановятся. Пока их не уничтожат — или пока они не уничтожат всех нас. Аида открыла глаза. Значит, мы должны стать быстрее. Жестче. Безжалостнее. Она оттолкнулась от стены и пошла к выходу. На рассвете она уже была в седле. Лошадь — новая, взятая из штабной конюшни, — нетерпеливо била копытом, чувствуя настроение всадницы. В сумках — документы, карты, личное дело Александра М., известное на сегодняшний день. В голове — план. Сначала — Подземный город. Там, где всегда царили свои законы, свой порядок, свой ад. Там, где прячутся те, кому не место наверху. Аида дернула поводья. Лошадь рванула с места, и город остался позади. Но перед тем, как выехать за ворота, она остановилась. Повернула голову. Посмотрела в сторону старого штаба Разведкорпуса — туда, где остался отряд, где остался Леви, где осталась та странная, почти живая часть ее, которую она не хотела признавать. А если не вернусь — найди меня. Но сначала дай мне сделать то, что должна. Она развернула лошадь и поскакала прочь. Ветер трепал волосы, черные пряди выбивались из-под капюшона, хлестали по лицу. Небо над головой светлело, обещая новый день. Но Аида знала: этот день будет длинным. И кровавым. Восемь глав. Сеть. Культ. И брат Адольфа, который, возможно, уже знал, кто убил его брата. И жаждал мести. Она подстегнула лошадь. Пусть охотится. Я тоже умею.