Сломай меня, если сможешь

В комнате повисла тяжелая, влажная тишина, нарушаемая только приглушённым гулом музыки снизу и их прерывистым дыханием, которое постепенно выравнивалось. Сукуна лежал на кровати, раскинув руки, и смотрел в потолок. Розовые волосы слиплись от пота, грудь тяжело вздымалась, татуировки на бледной коже блестели в полумраке. Он потянулся куда-то в сторону, нашарил на тумбочке пачку сигарет и зажигалку. Щелчок — и комнату наполнил запах табака, терпкий, горьковатый, смешивающийся с запахом их тел. Наоми поднялась с кровати, и её ноги слегка подкосились. Внизу живота тянуло — непривычно, но не больно. Скорее, напоминание. Она нашла взглядом своё платье, валяющееся на полу, подняла его и начала молча одеваться. Пальцы слегка дрожали, когда она поправляла тонкие бретельки на плечах. В сумочке нашлась влажная салфетка. Она подошла к небольшому зеркалу на стене — мутному, в царапинах, явно не видавшему уборки со времен постройки этого коттеджа. То, что она там увидела, заставило её замереть. Тушь растеклась чёрными дорожками по щекам. Глаза опухли, губы припухли и покраснели. На шее — тёмные, уже наливающиеся синевой следы. Она выглядела… безумной. Чужой. Наоми аккуратно, насколько позволяла салфетка, стёрла разводы туши. Получалось плохо — кожа вокруг глаз сразу покраснела. Она смотрела на своё отражение и не могла поверить. Она думала, что это произойдёт иначе. С самого детства, сколько она себя помнила, существовал негласный, но нерушимый план. В 23 года — свадьба с Сатору Годжо. Объединение двух влиятельнейших семей. Белое платье, тысячи гостей, идеальные фотографии в журналах. А потом, возможно через год или два, — беременность. Идеальная, запланированная, как и всё в их жизни. Она должна была подарить ему наследника, продолжить род, и этот ребёнок рос бы в таком же стерильном, контролируемом мире, как и они сами. Она никогда не думала, что всё случится вот так. В какой-то грязной комнате на вечеринке, куда она пришла назло всем правилам. С парнем, от которого её предостерегали с первой же минуты знакомства. С Рёменом Сукуна — наркоманом, драчуном, позором своей семьи и главной головной болью академии. Она отдала ему свою девственность. Не Сатору. Ему. И самое страшное — она не жалела. Внутри не было отвращения или ужаса. Только странное, пьянящее чувство свободы, смешанное с ледяным страхом перед тем, что будет дальше. — О чём думаешь, куколка? Голос Сукуны вырвал её из оцепенения. Она обернулась. Он сидел на кровати, свесив ноги, абсолютно голый, и курил, глядя на неё из полумрака. Сигарета тлела в его пальцах, дым вился вверх. В его глазах не было ни смущения, ни нежности — только ленивое, сытое любопытство. — Ни о чём, — ответила она холодно. Он усмехнулся, затянулся и выпустил дым в сторону. — Врёшь. У тебя на лице всё написано. — Он протянул ей сигарету. — Будешь? Наоми поморщилась. — Я не курю. — Ну да, — он пожал плечами, забирая руку обратно. — Правильная девочка. Только что отсосала мне, а сигареты — фу, неприлично. Её лицо вспыхнуло. Она резко одернула платье, поправила волосы и направилась к выходу, даже не взглянув на него. — Стой. Голос был тихим, но в нём звякнул металл. И прежде чем она успела сделать второй шаг, его пальцы сомкнулись на её запястье — горячие, сильные, те самые, которые ещё несколько минут назад сжимали её бёдра в такт движениям. Она дернулась, но он не отпустил. — Пусти. Мне пора. — Сядь, — сказал он без нажима, просто устало. — Ноги всё равно трясутся. Упадёшь по дороге — кто тебя поднимет? Она замерла. Не потому, что он был прав — хотя он был прав, — а потому, что в интонации вдруг прорезалось что-то, не вписывающееся в образ. Ни наркоман, ни драчун, ни позор рода. Просто человек, который говорит так, будто знает её дольше нескольких часов. Она медленно опустилась на край кровати. Матрас прогнулся, пружины жалобно скрипнули. В комнате снова повисла тишина — тяжёлая, влажная, нарушаемая только гулом музыки снизу. Сукуна докурил, затушил окурок в банке из-под энергетика, полной пепла, и откинулся обратно. Не потянулся за новой — просто положил руки за голову и уставился в потолок. — Зачем ты это сделала? — спросил он негромко. Она не поняла сразу. — Пришла сюда. Со мной. — Он не смотрел на неё. — Ты не из тех, кто делает такие вещи просто так. — Откуда тебе знать, из каких я? — ответила она холодно, разглядывая свои колени. На одном алел след от его зубов. — А ты из каких? — он повернул голову, и в его глазах не было насмешки. Только спокойное, ровное внимание, от которого ей стало неуютно. Она промолчала. Он тоже. Тишина затягивалась, становилась плотной, почти осязаемой. Наоми чувствовала, как он смотрит, и это было тяжелее, чем любой допрос. Она не привыкла, чтобы на неё смотрели так — не оценивая, не примеряя, а просто пытаясь разглядеть. — Ты всегда такая? — спросил он наконец. — Какая? — Молчаливая. Словно каждое слово — это монета, которую жалко тратить. — А ты всегда такой? — парировала она. — Говоришь, что думаешь, и плевать, как это звучит? — Да, — сказал он просто. — И что? Она не нашлась с ответом. Он усмехнулся — одними уголками губ. — Ты на меня злишься, — сказал он. — Нет. — Злишься. — Он подтянул колено, обхватил его руками. — Только не поймёшь на кого. На меня — глупо, сама пришла. На себя — страшно. Она резко повернулась к нему, готовая выплюнуть что-то резкое, но слова застряли в горле. Потому что он смотрел не победно, не насмешливо. Просто ждал. — Ты считаешь, что имеешь право меня анализировать? — спросила она тихо, и в голосе прозвучало что-то острее, чем ей хотелось. — А ты считаешь, что я неправ? Она отвернулась. — Неправ, — сказала она, но прозвучало это неубедительно даже для неё самой. Сукуна не стал спорить. Он молчал, и это молчание было тяжелее, чем если бы он продолжал. Она чувствовала его присутствие кожей, запах табака и пота, смешанный с чем-то горьковатым, и это мешало собрать мысли. — У тебя всё есть, — сказал он через минуту. — Семья, деньги, жених из золотого мальчика. Зачем тебе это? — он кивнул на разбросанную одежду, на смятую простыню, на неё саму. — А тебе какая разница? — огрызнулась она. — Никакой, — согласился он. — Просто интересно. Она сжала пальцы на коленях. Слова рвались наружу, но она держала их, потому что если сказать хоть одно — посыпется всё. — Ты когда-нибудь делала что-то просто потому, что хотела? — спросил он. — Не потому, что надо, не потому, что от тебя ждут, а просто… захотелось — и сделала. Она молчала. — Вот, — сказал он, и в его голосе не было торжества. Только спокойная, усталая констатация. — Я так и думал. — Думал что? — её голос дрогнул. — Что ты не знаешь ответа. И это пугает тебя больше, чем всё остальное. Наоми резко встала, подошла к зеркалу, вгляделась в своё отражение — растрёпанное, с растёкшейся тушью, с тёмными следами на шее. Она хотела сказать что-то язвительное, поставить его на место, но вместо этого спросила тихо: — А ты? Ты знаешь, чего хочешь? Он не ответил сразу. В комнате было слышно только её дыхание и далёкий гул музыки. — Я хочу, — сказал он наконец, и в его голосе впервые прорезалось что-то неуверенное, почти неуловимое, — чтобы однажды проснуться и не чувствовать, что ты должен кому-то что-то доказывать. Она обернулась. Он сидел на кровати, свесив ноги, и смотрел в пол. В его позе не было бравады — только тихая, неподвижная усталость, и это было настолько непохоже на всё, что она о нём слышала, что она вдруг почувствовала странную, неуместную жалость. — Ты тоже устал, — сказала она. Это был не вопрос. Сукуна поднял голову, посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? интерес? — и так же быстро исчезло. — Мы все устали, — сказал он. — Просто у каждого своя усталость. Она вернулась к кровати, села — уже не на край, а ближе, сама не понимая зачем. Между ними всё ещё оставалось расстояние, но уже не то, что раньше. — Моя семья… — начала она и замолчала. — Что — твоя семья? — спросил он. — Они решили за меня всё. С самого детства. Во сколько вставать, с кем дружить, в какой институт поступать, за кого выходить замуж. — Она говорила тихо, словно признавалась в чём-то постыдном. — Я никогда не выбирала сама. — И сегодня выбрала, — сказал он. — И сегодня выбрала, — повторила она. Она ждала, что он скажет что-то едкое, обесценивающее. Но он молчал. — Ты думаешь, это глупо? — спросила она, не глядя на него. — Нет, — сказал он. — Глупо другое — жить чужой жизнью и делать вид, что это нормально. Она подняла глаза. Он смотрел на неё спокойно, без обычной насмешки, и в этом взгляде было что-то, что заставило её выдохнуть — медленно, тяжело, как после долгой задержки дыхания. — Ты не похож на того, кого я себе представляла, — сказала она. — А ты не похожа на ту, с которой я обычно… — он запнулся, подбирая слово, — разговариваю. Она почти улыбнулась. Почти. — И на ту, с которой ты обычно спишь? — И на ту тоже, — сказал он без тени смущения. — Хотя, — добавил он, и в его голосе вернулась прежняя ленивая нотка, — с этим я, кажется, поторопился с выводами. Она невольно рассмеялась — коротко, тихо, но в этом смехе не было привычной сдержанности. Он заметил. — Вот, — кивнул он. — А говорила, что не умеешь. — Я не говорила. — Твоё лицо говорило. Они помолчали. Тишина теперь была другой — не напряжённой, а какой-то… уютной, что ли. Как в комнате, где можно не притворяться. — Что теперь будет? — спросила она. — С чем? — С этим. — Она не уточнила, что именно имела в виду, но он понял. — Ничего, — сказал он. — Будет то, что ты решишь. — А ты? — А я, — он пожал плечами, — я, наверное, буду лежать здесь, курить и ждать, когда ты соизволишь появиться снова. Если соизволишь. Она посмотрела на него внимательно, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно. По его лицу ничего нельзя было прочитать. — Ты всегда так спокоен? — Нет, — сказал он. — Просто не вижу смысла суетиться. Жизнь слишком короткая, чтобы тратить её на то, что не приносит удовольствия. — И что приносит тебе удовольствие? Он подумал. — Тишина, — сказал он наконец. — Когда можно не играть никакой роли. Когда никто от тебя ничего не ждёт. Она смотрела на него, и постепенно образ, который она составила себе по слухам и пересудам, начинал трескаться, осыпаться, как старая штукатурка. Под ним оказывалось что-то другое. Что-то, чего она не ожидала. — Я должна идти, — сказала она, но не двинулась с места. — Знаю, — сказал он. Она медлила, и он не торопил. Внизу кто-то громко засмеялся, хлопнула дверь, музыка сменилась на что-то медленное, гитарное. А в этой комнате время будто остановилось. — Сукуна, — сказала она. — Мм? — Я не знаю, приду ли я снова. — Она говорила правду, и это было страшно. — Но сегодня… сегодня я не жалею. Он кивнул, не глядя на неё. — Я знаю. Она встала, одёрнула платье, поправила волосы. У двери обернулась. Он так и сидел на кровати, голый, с сигаретой в пальцах, и смотрел на неё из полумрака. В его глазах не было ни надежды, ни сожаления. Только спокойное, твёрдое знание того, что она ещё вернётся. --- Коридор встретил её приглушённым гулом музыки и духотой. Она почти бежала к лестнице, сжимая сумочку в руке, чувствуя, как внутри всё кипит от ярости и непонятного, запретного возбуждения, которое до сих пор пульсировало где-то внизу живота. Внизу, в гостиной, всё так же гремела музыка, мелькали разгорячённые лица. Наоми пробиралась сквозь толпу, ища глазами Мэй Мэй — но подруги нигде не было. Она вытащила телефон, игнорируя десятки пропущенных от Сатору, и открыла сообщения. Мэй Мэй: Детка, я свалила, тут подвалил один интересный экземпляр. Не ищи меня, вызывай такси и пиши завтра. Целую в губы 💋 Наоми выдохнула смешок — нервный, истерический. Конечно. Мэй Мэй была верна себе. Она быстро вызвала такси через приложение и выскользнула на улицу. Морозный воздух обжёг лицо, заставив поёжиться. Платье было слишком тонким для такой погоды, но она почти не чувствовала холода. Внутри полыхал пожар. Машина приехала быстро. Наоми села на заднее сиденье, назвала адрес и откинула голову назад. За окном проплывали огни ночного района — дорогие особняки, аккуратные газоны, идеальные улицы. --- Такси остановилось у знакомых ворот. Наоми расплатилась, вышла и глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Нужно взять себя в руки. Зайти в дом. Улыбнуться. Сказать, что всё хорошо. Она толкнула калитку, прошла по дорожке к двери, открыла своим ключом. И замерла на пороге. Из гостиной доносился запах. Тот самый, который она знала с детства. Мята. Свежесть. Морозный воздух. Годжо Сатору был здесь. Она медленно разулась, повесила пальто и вошла в гостиную. Картина, открывшаяся ей, была до боли привычной и одновременно чужой. На большом диване, развалившись с ногами, сидел её брат-близнец Хакай — точная копия её самой, только с более резкими чертами и вечно насмешливым выражением лица. Рядом с ним, поджав под себя ноги, устроилась Юна, младшая сестра Сатору — шестнадцатилетняя вихрь с короткими светлыми волосами и огромными голубыми глазами, в которых сейчас горело неподдельное любопытство. А в кресле напротив, слегка откинувшись на спинку, сидел Сатору. Белые волосы мягко падали на лоб, очки лежали на журнальном столике — значит, он здесь давно и чувствует себя как дома. На нём была простая футболка и домашние штаны — он переоделся, значит, заходил к себе. Взгляд — спокойный, даже расслабленный — был устремлён на неё. Но Наоми знала этот взгляд. За этой расслабленностью скрывалось абсолютное, тотальное внимание. Он сканировал её с ног до головы, и от этого взгляда невозможно было ничего скрыть. — О! — Юна первой нарушила тишину. — Явилась! А мы тут гадаем, куда ты пропала. Мэй Мэй, говоришь? — она хитро прищурилась. — А Мэй Мэй сейчас, между прочим, тусит с каким-то универом в "Чёрном лебеде", я в инсте видела. Хакай хмыкнул. — Попалась, сестрёнка. Колись, где шлялась? Наоми заставила себя улыбнуться — той самой дежурной, идеальной улыбкой, которую оттачивала годами. — Просто гуляла. Устала. Можно я пойду спать? — Мы тебя два часа ждали с пиццей! — возмутилась Юна. — Сатору всё извёлся, телефон оборвал. — Юна, — тихо сказал Сатору, и этого одного слова хватило, чтобы девушка притихла. Наоми перевела взгляд на него. Их глаза встретились. И в этот момент она поняла: он знает. Не детали. Не имена. Но он знает, что произошло что-то, что выходит за рамки. Что-то, что изменило её. Он всегда чувствовал это — с самого детства, когда они были неразлучны, когда он защищал её от обидчиков, когда они сидели вот так же в гостиной и смеялись до утра. Его взгляд медленно, почти незаметно скользнул по её шее. Туда, где под разметавшимися волосами прятались тёмные следы. Наоми внутренне похолодела. — Иди спать, — сказал Сатору ровно. — Завтра поговорим. Это было не предложение. Это был приговор. Хакай и Юна переглянулись, почувствовав напряжение, но ничего не сказали. Наоми молча кивнула и вышла из гостиной. Она поднималась по лестнице, чувствуя спиной его взгляд. Каждый шаг давался с трудом. Войдя в свою комнату, она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Внизу, в гостиной, Сатору всё так же сидел в кресле, глядя на пустой проём двери. Он не знал, с кем. Но он знал, что потерял её сегодня.