Сломай меня, если сможешь

Такси остановилось у знакомого особняка за два квартала до нужного адреса. Наоми вышла на тротуар, и морозный воздух тут же обжег щеки. Она стояла посреди тихого, респектабельного района, сжимая в руке телефон с адресом подруги, и чувствовала себя самозванкой. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове пульсировала одна мысль: что я делаю? Она набрала номер. — Ты где? — голос в трубке звучал низко, с ленцой и легкой хрипотцой, будто его обладательница только что проснулась или, наоборот, еще не ложилась. — У поворота на Грин-стрит. — Стой там. Идиотка, замерзнешь. Через пять минут буду. Связь прервалась. Наоми убрала телефон и обхватила себя руками за плечи. Белое облачко дыхания таяло в воздухе. Она смотрела на яркие окна особняков и думала о том, что Мэй Мэй — единственный человек в этом районе, который никогда не вписывался в его аккуратные, подстриженные газоны. Мэй Мэй была старше всего на год. Но эта разница ощущалась как пропасть. Если Наоми и её круг жили по правилам, то Мэй Мэй эти правила с наслаждением нарушала. Она курила тонкие сигареты с ментолом, носила юбки короче, чем позволял дресс-код, и смотрела на парней таким взглядом, от которого они теряли дар речи и кошельки одновременно. Все знали, что Мэй Мэй помешана на деньгах. Она не скрывала этого. «Любовь приходит и уходит, а счет в банке остается», — любила повторять она, закатывая глаза на чужие драмы. У неё были вредные привычки, частые, ни к чему не обязывающие связи, и репутация, от которой матери семейств отводили глаза. Но при этом в Мэй Мэй было что-то цепляющее. Какая-то дикая, необузданная мудрость, знание жизни, которое не дают ни учебники, ни фамилия. Черный внедорожник бесшумно подкатил к тротуару. Затемненное стекло опустилось, и в проеме показалось лицо Мэй Мэй — идеальный макияж, белые волосы, собранные в косичку, и насмешливо приподнятая бровь. — Садись, принцесса. Замерзнешь до состояния статуи. В машине пахло дорогим парфюмом с тяжелыми, восточными нотами и ментолом от сигарет. Мэй Мэй окинула Наоми быстрым, оценивающим взглядом с ног до головы и покачала головой. — Так не пойдет. — Что? — Наоми посмотрела на свою форму. — Я не думала… — В том-то и дело, что не думала, — перебила Мэй Мэй, уже выруливая обратно на дорогу. — В этом твоем костюмчике тебя даже на порог не пустят. Или пустят, но будешь торчать там, как бельмо на глазу. А мы едем отдыхать, детка. Расслабляться. Она бросила быстрый взгляд на Наоми и усмехнулась. — Не смотри на меня так. Я знаю, что делаю. У меня в багажнике есть кое-что получше. Через десять минут они уже были в квартире Мэй Мэй — стильной, минималистичной студии в современном комплексе, которую та снимала сама, к вящему негодованию своей консервативной семьи. В воздухе витал запах кофе и чего-то сладкого. Мэй Мэй деловито открыла шкаф, забитый до отказа, и принялась методично перебирать вешалки. — Так, так, так… Она извлекла на свет божий крошечное черное платье. Оно было простым до неприличия: тонкие, как ниточки, бретельки, глубокий вырез, длина, заканчивающаяся там, где начинались приличия. Ткань мягко струилась в руках Мэй Мэй, обещая облегать фигуру, как вторая кожа. — Ты с ума сошла? — выдохнула Наоми. — Возможно, — невозмутимо ответила Мэй Мэй. — Но в этом-то и кайф. Примеряй. И вот это. Вслед за платьем на кровать полетела коробка с туфлями. Тонкие шпильки, черный лак, идеальный изгиб. Наоми сглотнула. Мэй Мэй подтолкнула её в сторону ванной. — Давай, шуруй. А я пока займусь твоим лицом. Твоя натуральная красота, конечно, хороша, но для вечеринки нужно оружие помасштабнее. Через полчаса Наоми стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Черное платье сидело безупречно, открывая плечи, ключицы и гораздо больше декольте, чем она привыкла демонстрировать. Тонкие бретельки казались ненадежными, будто в любой момент готовы были соскользнуть. Туфли добавляли роста, заставляя держать спину прямо и менять походку — она стала плавнее, опаснее, кошачьей. Но самым шокирующим был макияж. Мэй Мэй колдовала над её лицом с сосредоточенностью скульптора. Черные стрелки взлетали к вискам, делая глаза огромными, бездонными, немного хищными. Идеально растушеванные румяна легли на скулы, придавая лицу свежесть и какую-то очаровательную, беззащитную дерзость. Губы блестели прозрачным блеском, делая их пухлыми и манящими. — Ну, — Мэй Мэй встала рядом, скрестив руки на груди, и тоже уставилась в зеркало. — Теперь ты похожа на ту, кого парни хотят, а девки боятся. Идеально. Наоми не могла отвести взгляд от своего отражения. — Мэй… А если меня кто-то увидит? — Весь смысл в том, чтобы тебя увидели, глупая, — фыркнула та. — Или ты для себя в музее стоишь? Слушай сюда. Забудь на один вечер, что ты Наоми из правильной семьи. Забудь про Сатору, про его брата, про всех, кто ждет от тебя идеального поведения. Сегодня ты просто красивая девушка, которая хочет выпить, потанцевать и, может быть, сделать какую-нибудь глупость. Идет? Наоми глубоко вздохнула. Внутри всё трепетало от страха и какого-то дикого, незнакомого возбуждения. — Идет, — выдохнула она. — Умница. Мэй Мэй хлопнула её пониже спины и подхватила с тумбочки клатч. — Погнали. Шоу начинается. ~ Коттедж, где гремела вечеринка, находился на отшибе района, у самой кромки леса. Огромный, двухэтажный, с панорамными окнами, из которых лился пульсирующий разноцветный свет, и тяжелым басом музыки, от которого вибрировал воздух даже на улице. Перед входом толпились машины — от скромных седанов до вызывающе ярких спорткаров. Кто-то курил, привалившись к капоту, кто-то громко смеялся, передавая по кругу плоскую фляжку. Наоми вышла из машины Мэй Мэй, и морозный воздух тут же обжег голые плечи. Но она почти не чувствовала холода. Только гулкий стук сердца и предвкушение, разливающееся по венам жидким огнем. — Держись меня, — Мэй Мэй взяла её за руку. — И улыбайся. Ты здесь самая красивая. Они вошли внутрь, и Наоми накрыло волной. Музыка била по ушам так, что закладывало. Басы пульсировали где-то в груди, в такт сердцу. Воздух был тяжелым, спертым, густым от смеси десятков парфюмов, пота, сладкого дыма вейпов и еще чего-то терпкого, травяного, что висело под потолком сизым туманом. Мелькали лица — знакомые и нет, все какие-то разгоряченные, раскрасневшиеся, с блестящими глазами. Кто-то танцевал в центре гостиной, где мебель сдвинули к стенам, кто-то сидел на диванах, тесно прижавшись друг к другу, передавая по кругу бутылки и самокрутки. Мэй Мэй уверенно лавировала в этом хаосе, таща Наоми за собой. Она кивала знакомым, обменивалась быстрыми фразами, которые тонули в музыке, и наконец дотащила её до импровизированного бара на кухне. — Держи, — Мэй Мэй сунула ей в руку высокий стакан с чем-то оранжевым, отдающим апельсином и спиртом. — Пей медленно. И оглядись. Осваивайся. Наоми сделала глоток. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом внутри. Она поморщилась, но сделала еще глоток. Потом еще. Алкоголь делал своё дело — страх отступал, уступая место странному, пьянящему ощущению свободы. Она рассматривала людей вокруг, их раскованные позы, откровенные наряды, смех, поцелуи, которые здесь, кажется, ничего не значили. Это был другой мир. Мир без правил и обязательств. И Наоми, стоящая в углу с бокалом в руке, чувствовала себя первооткрывательницей, ступившей на неизведанную землю. Она уже допивала второй коктейль, когда музыка ненадолго стихла, сменяя трек. И в этой внезапной, звенящей полутишине она почувствовала взгляд. Тяжелый, горячий, прожигающий кожу даже через толпу. Она медленно повернула голову. Рёмен Сукуна стоял у противоположной стены, отделенный от неё только танцующими телами. Он был здесь явно давно. Пиджак куда-то исчез, рубашка, расстегнутая на несколько пуговиц, открывала татуировки, спускающиеся к ключицам и ниже. Розовые волосы были в полном беспорядке, глаза блестели темным, маслянистым блеском — тот самый взгляд, который бывает после пары доз чего-то покрепче алкоголя. Он был пьян. Или под чем-то еще. Или и то, и другое. Но смотрел он абсолютно трезво. На неё. Его взгляд медленно, неспешно прошелся по её фигуре — от взлетающих стрелок на глазах, по открытым плечам, по вырезу платья, по ногам на этих безумных шпильках. Он смотрел так, будто раздевал. Будто пробовал на вкус. Будто уже знал, какова она на ощупь. Их глаза встретились. Медленная, опасная улыбка тронула его губы. И он облизнулся. Язык скользнул по пирсингу в нижней губе, и этот простой, почти животный жест ударил Наоми под дых сильнее любого коктейля. Он оттолкнулся от стены и двинулся к ней сквозь толпу. Люди расступались перед ним сами, даже не замечая этого. Он шел, не отрывая от неё взгляда, и с каждым его шагом сердце Наоми билось быстрее, громче, заглушая музыку. Он подошел вплотную. Так близко, что она ощутила жар его тела, запах табака, алкоголя и чего-то еще, горьковато-сладкого, дурманящего. Его рука легла ей на талию. Просто легла, без спроса, без разрешения. Ладонь была горячей, пальцы сильными, и они сжимали её сквозь тонкую ткань платья так, будто имели на это полное право. Наоми вздрогнула. Маленькая, едва заметная дрожь прошла по позвоночнику. Но она не отстранилась. — А ты умеешь удивлять, — сказал он, перекрывая музыку. Голос был низким, хриплым, с ленивой, пьяной растяжкой. — Думал, ты побежишь жаловаться своему белоголовому телохранителю. — Я никому не жалуюсь, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. Голос прозвучал тверже, чем она ожидала. — Вижу, — он усмехнулся, и его пальцы на талии чуть сжались, притягивая её ближе. — Вижу, что ты умеешь быть не только правильной девочкой. — А ты, как всегда, делаешь только то, что хочешь, — парировала она, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее, дерзкое. Алкоголь и его близость делали своё дело. — Не боишься, что Сатору узнает? Сукуна рассмеялся — коротко, хрипло, без тени веселья. — Сатору, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Сатору далеко. А я — здесь. И ты — здесь. В этом платье. Смотришь на меня так… — он наклонился ниже, почти касаясь губами её уха, и жар его дыхания обжег кожу. — …будто хочешь, чтобы я сделал тебе больно. Сердце Наоми пропустило удар. В голове вспышкой пронеслось лицо Сатору, его слова, его вечная опека. «Остерегайся их всех. Особенно его». Её всю жизнь опекали, оберегали, говорили, как правильно, как надо, как безопасно. И ей это надоело. До зубного скрежета. До желания разбить всё к чертям. Она смотрела в эти темные, бездонные глаза, чувствовала его руку на своей талии, его дыхание на своей коже, и внутри закипала дикая, пьяная смелость. — Знаешь что? — сказала она тихо, почти неслышно. — Мне надоело, что все решают за меня. И прежде чем она успела подумать, прежде чем страх снова взял верх, Наоми схватила его за руку и потащила сквозь толпу, прочь из гостиной, прочь от музыки и чужих глаз. Она сама не знала, куда тащит, просто искала место, где не будет никого, кто мог бы остановить её или осудить. Они пошли по коридору, до свободной спальни. Темноволосая влетела внутрь, таща его за собой, и дверь с гулким стуком захлопнулась за их спинами. В комнате было темно, только свет от уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя бледные полосы на стенах и кровати. Здесь было тише — музыка доносилась приглушенным, пульсирующим гулом. Наоми, не отпуская его руки, сделала шаг назад и просто… откинулась на кровать. Платье задралось, открывая ноги, волосы разметались по покрывалу темным веером. Она смотрела на него снизу вверх, тяжело дыша, с бешено колотящимся сердцем. Сукуна замер в дверях. Его пьяные, тяжелые глаза не отрывались от неё. Он медленно прошелся взглядом по её телу, по разметавшимся волосам, по блестящим от блеска губам. Во взгляде было что-то первобытное, голодное, но в то же время удивленное. Будто он не ожидал такого от правильной девочки. — Ни хрена себе, — выдохнул он хрипло. Он шагнул к кровати, и его тень накрыла её. — Ты знаешь, что делаешь? — спросил он, останавливаясь у края. В его голосе не было насмешки. Только вопрос. И предупреждение. — А ты всегда спрашиваешь разрешение? — выдохнула она, глядя на него из полумрака. Угол его губ дернулся в усмешке. Он опустился на кровать, нависая над ней, опираясь на руки по обе стороны от её головы. Его колено оказалось между её ног. — Нет, — ответил он просто. — Никогда. Он склонился ниже, и теперь их лица разделяли сантиметры. Она чувствовала его дыхание — горячее, с запахом алкоголя, видела блеск пирсинга на его губе, бешеный пульс на его шее. — Такая красивая, — прошептал он, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта, от которого у него самого перехватило дыхание. Он протянул руку и медленно, кончиками пальцев, провел по её скуле, очерчивая линию стрелки. — И такая… неправильная сегодня. Моя. — Я не твоя, — выдохнула Наоми, но голос предательски дрогнул. — Пока нет, — согласился он, и его пальцы скользнули ниже, по шее, к бретельке платья. Он взялся за тонкую ниточку ткани и чуть потянул вниз, обнажая плечо. — Но я умею ждать. И умею брать то, что хочу. — И что ты хочешь? — спросила она, глядя в его глаза. Внутри всё горело. Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько темной, опасной нежности, что у неё перехватило дыхание. — Хочу, чтобы ты перестала притворяться, — сказал он тихо. — Хочу увидеть ту, настоящую. Ту, которая ударила меня сегодня. Ту, которая потащила меня сюда. Хочу, чтобы ты кричала моё имя так, чтобы твой Сатору услышал на другом конце района. Наоми закусила губу, чувствуя, как жар разливается по телу. — А если я не буду кричать? Сукуна наклонился ещё ниже, и его губы почти касались её губ. — Будешь, — выдохнул он. — Иди ко мне, — низко, почти рычаще произнес Сукуна, запуская ладонь в темные волосы Наоми и притягивая её к своей груди. Его пальцы тут же начали медленный, успокаивающий массаж её головы, путаясь в тяжелых прядях. Наоми зарылась лицом в его горячее тело, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бьется его сердце — часто, сильно, не в такт её собственному. Она шумно выдохнула, прижимаясь крепче, но на губах, скрытых от его взгляда, расцвела хитрая, торжествующая улыбка. Пальцы вцепились в ткань рубашки, вдыхая запах — табак, алкоголь, терпкий мужской пот и что-то еще, дурманящее, принадлежащее только ему. Её рука медленно поползла вверх, перебирая пуговицы. Одна. Вторая. Третья. Губы коснулись открывшейся кожи ключицы, оставляя влажный след. Она целовала его грудь, вдыхала жар, чувствуя, как под её губами напрягаются мышцы. Сукуна резко отстранил её, схватив за плечи. Его глаза — мутные от выпитого и чего-то еще, но в них плескалась абсолютная, пугающая трезвость желания — впились в её лицо. — Ты чего творишь? — голос низкий, с хрипотцой, но стальной. Наоми посмотрела на него из-под ресниц. Глаза блестели, но это был не страх. Совсем не страх. — Хочу тепла, — выдохнула она. — Твоего тепла. Сукуна шумно, со свистом выдохнул сквозь зубы. А в следующую секунду его рот впился в её губы — жадно, собственнически, безжалостно. Ладонь сжала талию, и он одним движением перевернул их, опрокидывая Наоми на спину, нависая сверху, не разрывая поцелуя. Их языки сплелись в диком, голодном танце — борьба, где не было побежденных. Его свободная рука уже нетерпеливо задирала подол её платья, сминая ткань. Наоми жалобно, но согласно простонала ему в губы, впиваясь ногтями в его плечи, пока его пальцы до боли сжимали её ягодицы. Сукуна рванул платье вверх, оголяя бедра. Наоми послушно вытянула руки, помогая избавиться от ненужной ткани. Платье полетело куда-то на пол, затерявшись в темноте комнаты. Он тут же впился губами в её шею — кусал, всасывал кожу, оставляя темные метки, которые завтра будет невозможно скрыть. Пальцы Наоми зарылись в его розовые волосы, прижимая его голову крепче к себе, заставляя кусать сильнее. Сукуна послушно вел губами по контуру её лица, пока снова не нашел её рот. Длинные, горячие пальцы ловко нащупали застежку лифчика и расстегнули её одним привычным движением. Ткань упала, обнажая грудь, и его губы тут же скользнули вниз. Язык прошелся по напрягшемуся соску, вылизывая, всасывая, играя. Рука тем временем скользнула ниже, под кружево белья, проникая между влажных, горячих складок. Он массировал клитор, слушая её стоны, и довольно, хищно улыбался. — Красиво стонешь, — хрипло шепнул он, сжимая грудь в ладони и слегка подаваясь бедрами вперёд, давая почувствовать свою напряженную плоть сквозь остатки одежды. Наоми откинула голову назад, выгибаясь, подставляясь под его руку, позволяя пальцам проникнуть глубже. Один палец вошёл внутрь, и она всхлипнула, сжимаясь вокруг него. — Сукуна… — выдохнула она прерывисто. — Я больше не могу… Возьми меня уже. — Терпи, — усмехнулся он, глядя, как она буквально тает в его руках. — Ты ещё не отработала своим ротиком. Наоми задвигала бедрами, насаживаясь глубже на его пальцы, которые ускорили темп, входя в неё всё быстрее. — Ещё! — выкрикнула она, чувствуя, как внутри закипает горячая волна. — Ещё, пожалуйста! — Тише, — он накрыл её рот поцелуем, заглушая крики. — Нас услышат. Она кончила с его именем на губах, сжимаясь вокруг его пальцев в судороге оргазма, и обессиленно упала на него, тяжело дыша. Наоми улыбнулась, целуя его влажную шею. — У тебя пальцы волшебные, — прошептала она. — Как и всё остальное. — Тогда спускайся вниз, — усмехнулся Сукуна, сжимая её волосы в кулак и слегка толкая вниз. — И поблагодари как следует. Наоми послушно опустилась на колени прямо на холодный пол. Сукуна откинулся на спину, развалившись на кровати, и прикрыл глаза, тяжело дыша. Она медленно потянула пряжку ремня, расстегивая, затем спустила молнию на брюках. Он приподнял бедра, помогая ей стянуть и брюки, и бельё. Перед ней открылось его возбужденное тело. Наоми закусила губу, разглядывая идеальные вены, напряженную плоть. Желание коснуться было невыносимым. Она провела языком по головке, обводя по кругу, чувствуя солоноватый вкус, а потом сомкнула губы, начиная медленное, глубокое движение. Сукуна зашипел сквозь зубы, сжимая одной рукой простынь, а второй надавливая на её затылок. — Черт… — выдохнул он хрипло. — Быстро учишься. Глубже. Еще. Она послушно брала глубже, до самого основания, касаясь носом его паха, а потом медленно возвращалась обратно, играя языком с головкой. Рукой она массировала то, что не помещалось в рот. — Работай ртом, — рыкнул Сукуна, снова насаживая её на себя. — Не останавливайся. Он двигался в её рте резко, глубоко, заставляя её давиться, но в эти моменты чуть отпускал волосы, давая перевести дух, чтобы тут же войти снова — до упора, до спазма в горле. — Иди ко мне, — выдохнул он, резко поднимая её за волосы наверх. Она послушно забралась на него сверху, чувствуя бедром его напряженный член. Он поцеловал её — глубоко, жадно, со вкусом её самой на своих губах. — Блять, — выдохнул Сукуна, отрываясь от её губ. — У меня нет гондонов. Наоми замерла на секунду, глядя ему в глаза. Внутри боролись осторожность и дикое, пьяное желание. — И что будем делать? — спросила она тихо. Сукуна смотрел на неё тяжелым, голодным взглядом. Его руки всё ещё сжимали её бедра. — Решать тебе, — ответил он хрипло. — Я могу остановиться. Но если ты останешься… назад дороги не будет. Тишина в комнате звенела, разбавляемая только приглушенным гулом музыки снизу и их прерывистым дыханием. Наоми смотрела в его глаза и видела в них не только похоть. Что-то еще. Что-то, от чего внутри всё переворачивалось. Она медленно, не отводя взгляда, приподнялась на коленях и, глядя ему прямо в глаза, опустилась обратно, беря его в себя. Сукуна застонал сквозь зубы, запрокидывая голову. — Сумасшедшая, — выдохнул он. Сукуна лежал под ней, откинув голову, розовые волосы разметались по подушке, глаза прикрыты, на губах играла довольная, хищная улыбка. Его пальцы до боли сжимали её бедра, направляя, задавая ритм — чуть быстрее, чуть глубже, вот так, да. — Хорошая девочка, — выдохнул он хрипло, открывая глаза и глядя на неё из-под тяжелых век. В этом взгляде было что-то первобытное, собственническое. — Кто бы мог подумать, что правильная Наоми так умеет скакать на члене. Она улыбнулась, наклоняясь к нему, проводя языком по его пирсингу на губе. — Ты меня развращаешь, — прошептала она. — Нет, малышка, — он перехватил инициативу, резко переворачивая её на спину и нависая сверху. — Я просто показал тебе, кто ты есть на самом деле. Он вошёл в неё резко, глубоко, до самого упора, и Наоми выгнулась, впиваясь ногтями в его спину. Комната плыла перед глазами, музыка внизу превратилась в один сплошной, пульсирующий ритм, вторящий их движениям. Сукуна двигался в ней сильно, жадно, без той фальшивой нежности, к которой она привыкла. Здесь было всё по-настоящему. И в этот момент в её сумочке, валяющейся где-то на полу, зазвонил телефон. Наоми вздрогнула. Сукуна замер на секунду, но не остановился. — Не обращай внимания, — выдохнул он ей в шею, продолжая движение. Телефон надрывался. Снова и снова. Короткая пауза — и новый звонок. Сукуна раздражённо цокнул языком. — Кого там черти носят? Наоми закусила губу. Она знала. Знала, чей это рингтон. Она сама его ставила когда-то давно, смеясь, что так всегда отличит его звонок от тысяч других. — Сатору, — выдохнула она. Сукуна усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то опасное. — Серьёзно? Прямо сейчас? — он толкнулся в неё глубже, будто наказывая. — Ответь. — Что? — Ответь, — его голос стал низким, приказным. — Хочу посмотреть, как ты будешь с ним разговаривать, пока я внутри тебя. Телефон продолжал звонить. Наоми понимала: Сатору не отстанет. Если она не возьмёт трубку, он начнёт обзванивать всех, поднимет на уши всю академию, приедет сюда лично. Он такой. Он всегда её найдет. Она потянулась к сумочке, дрожащей рукой выудила телефон. На экране горело фото — они с Сатору на её дне рождения, он обнимает её за плечи, оба смеются. Таким родным, таким далёким. Сукуна смотрел на неё сверху вниз, не останавливаясь. Медленно, глубоко, смакуя каждый момент. — Давай, детка, — прошептал он. — Поговори со своим белоголовым. Она провела по экрану, поднося телефон к уху. — Алло? — её голос прозвучал удивительно ровно, учитывая обстоятельства. — Наоми? Ты где? — голос Сатору ворвался в ухо, взволнованный, требовательный. — Я заехал к тебе, твои сказали, ты ушла. Куда? С кем? — Я… с Мэй Мэй, — выдохнула она, и в этот момент Сукуна толкнулся особенно глубоко, заставляя её закусить губу, чтобы не застонать. — Всё нормально. — С Мэй Мэй? — в голосе Сатору послышалось недоверие. — Вы где? — Просто… отдыхаем, — она говорила отрывисто, стараясь контролировать дыхание. Сукуна ускорился, глядя на неё с дьявольской усмешкой. — Сатору, не звони мне. Я перезвоню позже. — Наоми, что за… Она нажала отбой, не дослушав. И почти сразу перевела телефон в беззвучный режим. Швырнула его обратно в сумочку и посмотрела на Сукуну. В её глазах горел вызов. — Доволен? Вместо ответа он схватил её за бёдра и перевернул на живот, рывком приподнимая таз. Наоми ахнула, уткнувшись лицом в подушку. — Ты охренеть какая смелая, — его голос звучал хрипло, с рычащими нотками. — Сказала ему "не звони". При мне. Пока я в тебе. Он вошёл в неё сзади — резко, глубоко, до самого предела. Наоми закричала в подушку, сжимая простыни. — А знаешь, что бывает со смелыми девочками? Он не ждал ответа. Он просто начал трахать её — жестко, безжалостно, с какой-то первобытной, животной страстью. Каждый толчок отдавался в ней дрожью, заставляя забыть, где она, кто она, забыть обо всём на свете. — Думаешь о нём? — рычал он ей в ухо, вбиваясь в неё снова и снова. — Думаешь, что он бы сделал с тобой? Нежничал бы? Целовал ручки? — Нет… — выдохнула она сквозь стоны. — Правильно, — он сжал её волосы в кулак, оттягивая голову назад, заставляя выгнуться. — Потому что ты сейчас со мной. И ты моя. Она кончила с его именем на губах, выкрикивая в подушку, содрогаясь всем телом. Но он не остановился. Продолжал двигаться в ней, растягивая удовольствие, доводя до исступления. — Ещё, — приказал он. — Я не отпущу тебя, пока не возьму всё. Где-то внизу, в сумочке, беззвучно мигал экран телефона. Один пропущенный. Второй. Третий. Но Наоми ничего не видела. Она видела только его — Рёмена Сукуну, который брал её так, как никто и никогда не брал. Который заставлял её чувствовать себя живой.