Человек с картины

Туман лип к лобовому стеклу, размывая очертания острых крыш домов и неровные кроны деревьев. Рука дернулась к ручке включения дворников, но остановилась. Бесполезно. Машина плавно двигалась по узкой асфальтированной дороге, прямой, как палка, прочерченной линейкой по карте. Район старый, вероятно, практически ровесник стране. Из тех времён, когда города вырастали на неровной почве, застеленной густым первородным лесом. Арочные окна викторианских особняков тихо смотрели на него темными стеклами из-под ажурной резьбы, со временем превратившейся из белой в мутно-бежевую. Такую же, как воздух кругом. Шпили крыш осторожно втыкались в мягкую дымку неба, затекшего за контур. Минхо поежился от фантомного ощущения боли, будто его самого кольнули острой иглой в мягкую часть руки. И тишина. Тишина здесь похожа на подогретое молоко — такая же плотная и непрозрачная, слегка вяжет на основании языка. Она исходит от вековых деревьев с грубой, темной корой; от безлюдья и привычной этим местам настороженности. От молчаливых поворотов, за которыми не знаешь, чего ждать. От истории, скрытой за порогом каждого викторианского особняка. Ничего общего с жесткими и шумными кварталами Чикаго, в которых Минхо прожил всю жизнь. Там не успеваешь и подумать о том, что ждёт тебя за поворотом. Хотя Минхо даже там успевал замечать детали, которые потом переносил в свои рукописи. Если печатный текст на экране можно назвать рукописью. Ему нравится жить в большом городе, по правде, другого он и не знает. Он родился в Чикаго, в окружной больнице имени Джона Строгера-младшего. Он наизусть знает расписание электричек, и что на станции Клинтон лучше поторопиться на лестнице, иначе толпа работяг затянет его в свой поток и придется ждать следующий поезд. Он знает, что после одиннадцати вечера на улицу лучше не выходить, особенно в том районе, где он снимает квартиру — практически юг, где продавцы всех, — даже самых мелких, — магазинов хранят под прилавком огнестрел. В Дойлстауне население едва переваливает за восемь тысяч человек. Деревня, по сравнению с Чикаго, но, возможно, именно это и нужно сейчас Минхо. Он и сам не уверен, что конкретно ему нужно. Подъездную дорожку к дому завалило мелкими ветками и листьями, они захрустели под колесами, когда он свернул с основной дороги, медленно подкрадываясь к двухэтажному дому с почерневшим фасадом. Минхо пригнулся, вглядываясь в него, настороженно и недоверчиво. В утреннем тумане дом выглядел зловеще. И дело не в его викторианских стрельчатых окнах и остром шпиле на полукруглой башне, не в пыльных окнах, не в облетающих кустарниках, высаженных у входа. Дело в том, как дом смотрел на него. Словно из прошлого. То же самое чувствуешь, когда смотришь в глаза дряхлого старика, о жизни которого ничего не знаешь, но чувствуешь, что за его спиной таится что-то опасное. Минхо выдохнул. Заглушил двигатель и ещё минуту посидел в машине, не решаясь выйти наружу, где влажный ветер, пропитанный запахом сырой земли, проберет до костей. Температура еще не упала так сильно, чтобы заморозить, опустилась чуть ниже пятнадцати градусов, но и дело было вовсе не в температуре. Дело в этом месте. Минхо не верит в потустороннее, но дыхание чего-то неясного коснулось его затылка, как только он пересек черту города, где знак "Добро пожаловать в Дойлстаун" промелькнул за окном облупившейся краской. Он выдохнул ещё раз, застегнул ветровку и вынул ключи из зажигания. Рано или поздно выйти придется. Ему ещё нужно вызвать электриков сегодня, иначе ночью он останется без воды, света и отопления. Если снаружи дом казался устрашающим и зловещим, то внутри он выглядел попросту старым и пыльным. Минхо трижды чихнул, когда вошел, через пару минут зачесались глаза, так что он спешно распахнул окна на первом этаже. Бледный свет проник в комнаты. Минхо осмотрелся, скользнув взглядом по деревянным полам, с которых стёрся лак, и по мебели в плёночных чехлах. Всё выглядело неживым. Каким и был хозяин этого особняка. Выцветшие ковры кишили пылевыми клещами. Деревянные перила лестницы покрывал белесый слой пыли. Она поднялась в воздух, когда Минхо вошёл, и теперь кружила облаком под потолком, заново пытаясь осесть. Недовольная. Без особой надежды он щёлкнул выключателем света, ничего не произошло. Его предупреждали, что проводка здесь старая и изношенная, возможно, придется менять её целиком. На первое время можно было попросить в управляющей компании заново подключить его к сети. Он набрал номер, который получил от своей мамы, в трубке крякнул женский голос, сообщил, что электрик сможет приехать не раньше пяти вечера. К тому времени уже начнет смеркаться, если уже совсем не стемнеет. — Хорошо, я дождусь, — ответил Минхо. Женщина пожелала ему хорошего дня. Такого никогда не случилось бы, позвони он в управляющую компанию в Чикаго, там звонок бы скинули раньше, чем он успел договорить фразу. Он чихнул снова. Провел рукой по лицу и ещё раз осмотрелся. Чехлы с мебели хорошо бы снять, кажется, диван и кресла, хоть и старые, ещё вполне пригодные. Он дёрнул молнию на одном из них, с трудом стянул пластик с пухлой обивки и осторожно опустился, боясь, что из диванной подушки может либо выпрыгнуть пружина, либо подняться ещё больше пыли, или оттуда полезут мухи — кто знает. Ноги налились тяжестью. Он провел за рулём часов восемь или девять, остановился всего раз, чтобы заправиться и взять себе плохой кофе с сендвичем на заправке. Кофе обжёг ему язык, до сих пор стояло неприятное ощущение во рту. И он вымотался. Дорога показалась нескончаемой и однообразной, как будто смотришь на серую рябь помех в телевизоре. Пейзаж за окном с каждым часом становился всё более мрачным и темным, серые города редели и становились меньше, приземистей, дорога у́же, а лес, наоборот, набирал силу. Злые чикагские ветра остались позади, сменившись плотным влажным воздухом, в котором ощущалась хвоя и природная глубина. Дом молчал в анабиозе, кажется, даже не заметив, что кто-то проник внутрь, отперев тяжёлую дверь ключом. Мать говорила, что на чердаке могли остаться вещи, надо будет перебрать их и отнести часть к антиквару. Или в комиссионку, если ничего путного не попадется. Хотя у его тети вряд ли не завалялась пара бесполезных красивых вещиц, типа лампы от Тиффани или губной гармошки времён гражданской войны. Этот дом достался Минхо в наследство именно от нее, бумаги пришли ещё год назад, когда тетушка скончалась. Двоюродная тетушка. Она была двоюродной сестрой его матери, старше нее почти на пятнадцать лет. Минхо не очень хорошо её знал. Она приезжала на семейные праздники пару раз в год. Высокая, выше его отца, статная, всегда с прямой спиной; тёмно-красные губы и шлейф парфюма, аромат которого витал в воздухе даже спустя дни после её отъезда. Она была писательницей, как и сам Минхо. Никогда не была в браке, не имела детей. Мама считала, что она несчастна. В детстве Минхо не понимал, что такое счастье, для него счастьем было, если удавалось сэкономить на обеде пару долларов и потом потратить их на книгу или какую-нибудь безделушку, которую родители отказывались покупать. Тетя не казалась ему несчастной, она казалась классной и далёкой. Сейчас, осматривая её дом, полный дорогой мебели, сделанной точно под её вкус, он не был уверен, что счастлива была как раз таки его мать. До приезда электриков он успел снять все чехлы с мебели и подняться на второй этаж. Лестница натужно скрипнула всего пару раз, хороший знак. Возможно, её даже не придется менять. Тетя ухаживала за домом как могла, но под конец жизни ей было уже под семьдесят, она редко выходила на улицу, не занималась садом и мелочами, типа починки текущей крыши. Минхо заметил жёлтое пятно на потолке в коридоре второго этажа. Сверху расположились две просторные спальни, ванная комната и каморка для прислуги, в которой его тетя устроила кабинет. Странный выбор, она могла бы поставить стол в любой другой комнате, а не в этом закутке, но вопросы отпали, как только он выглянул в окно. Небольшой яблоневый сад на заднем дворе увядал, темнел мокрой корой. Осень уже скинула с него листья и втоптала их в пожухлую некошенную траву. Минхо с трудом открыл окно, влипшее в раму, в лицо ему пахнуло терпким дыханием сырости и сладостью гниющих яблок. Он глубоко вдохнул свежий воздух, представляя, как его тетя делала точно так же. Распахивала настежь окно, прислушивалась к щебетанию птиц. Её романы казались ему слегка темными, но полными жизни, звуков и запахов. Полными, как реки весной, буйными и впечатляющими. Сам он едва ли мог написать так же. Минхо начал писать ещё в школе. Публиковал свои рассказы в студенческом журнале, они были слегка наивными, но правдивыми, такими, какие можно написать, только когда тебе ещё нет двадцати. Надрывные, даже нигилистичные. Сейчас он уже не чувствовал себя так. Его первая и пока что единственная книга получила хорошие отзывы, и оправданно. Но среди них мелькали слова "односложно", "пустовато" и "плоско". Плоско. Это не понравилось ему больше всего. Он и сам чувствовал, что ему не достает чего-то в тексте, но нащупать правильные слова не удавалось. Первый роман вышел два года назад, агент уже ждал следующую рукопись, но Минхо было нечего ему предложить. Всё, что он писал, было всё таким же односложным, пустоватым и плоским. Неодушевленным. Стоячая вода. Не хватало цельности и глубины. Деталей, возможно. Или этих деталей было так много, что за ними терялась сама мысль. Он закрыл окно. Провел пальцами по столу, смахнул пыль. От чего-то поежился и решил пока не думать о работе. На самом деле, он приехал сюда с надеждой, что смена обстановки поможет ему с романом. Так делали многие писатели двадцатого века — уезжали в уединенные места в горах или на море и посвящали себя делу. В этом что-то есть. Он может себе представить, как встаёт ранним утром, когда солнце еще не взошло, делает себе кофе, открывает окна в доме. Прохлада заполнит комнаты. Тени заскользят по стенам. И слова сами собой польются из него. Без шума и яркости города. В этом городке жизнь кажется матовой и замедленной. Он пока не решил, как поступит с домом. Мама посоветовала отремонтировать его и продать. Зачем Минхо это старье так далеко от Чикаго? Вряд ли он будет часто сюда ездить, с этим местом его ничего не связывает, кроме слабых воспоминаний о редких приездах к тёте. Он был у нее раза четыре, в те времена, когда ещё ходил в начальную и среднюю школу. Родители брали его с собой в путешествия на летних каникулах, они останавливались здесь на пару дней, кажется, ходили в музей с привидениями или вампирами, или чем там славится Пенсильвания. Гораздо лучше Минхо помнит, как засыпал в одной из спален на втором этаже. Это был разгар лета, не жаркого, здесь они не бывают жаркими. За окном стрекотали сверчки, а вокруг уличного фонаря вились полчища мошек, налетевших с речушек, текущих сквозь густые Пенсильванские леса. Здесь было тихо и пахло свежестью, не машинным маслом и горячим асфальтом, как это было в городе. Ещё Минхо помнит горячие вафли, которые его отец привез на завтрак из кафешки. Они были щедро политы кленовым сиропом, чавкали, когда берешь их в руки. Потом можно было облизать пальцы, пока мама не видит. Когда это увидела тётя, Минхо стушевался. Он ожидал, что его статная и загадочная тетя нахмурится и скажет, что так делают только бомжи или футбольные болельщики на стадионе, но она только косо усмехнулась, ничего не сказав. Электрики пришли в половину пятого. С сомнением осмотрели распредкоробку и сказали, что всю проводку придется менять, если он не хочет сгореть вместе с домом. — Я подключу вас к системе, но будьте осторожны, не включайте одновременно много электроприборов. Пробки выбьет, — сказал электрик, качая головой. Сухой мужик в синем комбинезоне. Кожа на его лице натянулась так сильно, что скулы могли бы порвать её, улыбнись он достаточно широко. К моменту, когда они ушли, Минхо уже едва держал глаза открытыми. Хотелось спать, но ложиться наверху показалось странно. Там была спальня его тёти, где она провела свои последние дни. В призраков и духов Минхо не верит. Обычно. Но здесь, среди тишины окружающих город лесов, среди чужой мебели с резными деревянными подлокотниками. Среди закрытых простынями зеркал... Он уже не был так уверен в своём неверии. Слабое ощущение, что он в доме не один, поселилось внутри и не отпускало. Пару раз ему показалось, что мимо него лёгкой вуалью пронесся шлейф женского парфюма. Настольный торшер с цветными стеклами тускло осветил большую гостиную первого этажа. На улице уже стемнело. Здесь ночи намного чернее, чем в Чикаго, в ясную погоду можно увидеть звезды. Минхо подошёл к окну, едва различая очертания качающихся на ветру голых ветвей деревьев. На стекло упало несколько капель дождя, они покатились по его мутному отражению. Ночью обещали грозу. Реальность ощущалась как сон. Ноги покалывало от усталости, в голове словно надымили благовониями из ведьмовской лавки. С ним так происходит в новых местах. Иногда он чувствует себя так, будто наблюдает за жизнью со стороны, будто он и есть призрак. Возможно, это место подойдёт ему даже больше, чем он мог подумать. Когда он уже собрался отойти, в доме напротив неожиданно погас свет. Странно. Ещё слишком рано, чтобы ложиться спать, только если его соседи так же, как и он, не провели большую часть дня за рулём. Минхо не был любопытным человеком, но был наблюдательным, и сейчас у него всё равно не осталось сил ни на что, кроме наблюдения. В темноте было плохо видно, но он заметил, как из парадного входа кто-то вышел и двинулся в дождливую ночь, ссутулив плечи. Фигура человека показалась ему смятой и напряжённой. Зачем ему понадобилось куда-то идти в такую погоду по темноте? Даже без машины. В таких местах редко кто не имеет машину, общественный транспорт в маленьком городе практически отсутствует, никто не ходит пешком. Фигура растворилась в темноте быстрее, чем Минхо успел осознать, что уже не видит человека за окном. Он постоял ещё несколько секунд, решил, что его это не касается, и задернул тяжёлые шторы, отрезая себя от внешнего мира до утра. Уснул он прямо в гостиной на диване, укутавшись одеялом по самые уши. Этой ночью ему не приснилось ничего, только темнота.