Человек с картины

Минхо проснулся из-за тишины. Полутьма в комнате не сразу дала понять, наступило уже утро или ещё нет. Он сонно моргнул и приподнял голову с подушки, присматриваясь к большим часам на стене. 7:26 Он снова упал на подушку, тяжёлыми руками потер лицо и прислушался. Дождь больше не стучал по крыше и подоконникам. Он шел почти три дня с редкими перерывами, размыл дорожку, ведущую от низкого забора к входной двери, сделал кору деревьев почти что черной от впитавшейся влаги. А сейчас прекратился, и теперь дом ощущался замолкшим. Минхо немного познакомился с ним за это время. Вся мебель оказалась вполне пригодной, даже лак на подлокотниках не истёрся от времени. Он бродил по узким коридорам, рассматривая масляные картины и выцветшие фотографии. На некоторых из них был он сам — маленький и пухлый, как зефир, — а рядом стояла его тетя, именно такая, какой он её запомнил. Острые темные глаза пронзительно смотрели с фотографий, следили за ним, исследующим её опустевший дом. Довольно жутко. Её взгляд, как взгляд Мона Лизы, лип к нему, куда бы он ни пошел. Не осуждающий, без угрозы, но внимательный. Кошачий. Будто ей нравилось смотреть на него в своём доме. Он ничего не писал, даже не открывал ноутбук. Большую часть времени он спал, усыпленный стуком капель по окнам. Один раз вышел в небольшой сад за домом. Запах мокрой зелени и земли осел на волосах. Он нашел в сарае грабли и спонтанно решил сгрести опавшие листья в кучу, чтобы хоть чем-то заняться. Дом тоже надо было начинать приводить в порядок. Пока он заваривал кофе, на столе завибрировал телефон. — Ну что, как дела? — зевнул в трубку Чанбин. Минхо подхватил стакан и забрался на диван с ногами. По полу гулял сквозняк, хотя все окна были закрыты. Наверное, зимой тут тот ещё холодильник. — Почему ты звонишь мне в такую рань? — буркнул Минхо. Чанбин прекрасно знает, что по утрам разговоры даются ему тяжело. Все это знают, даже мама не звонит ему раньше двенадцати. — Потому что потом я буду на работе, а вечером ты опять скажешь, что у тебя нет сил говорить. Давай, рассказывай, — Чанбин звонко цокнул. Минхо знаком с ним уже лет двадцать. Друг детства, с которым они успели вместе окончить школу, пожить вместе, снимая маленькую квартирку на двоих; разругаться пару раз, помириться. Они сделали вместе больше, чем по одиночке. Если бы не работа, Чанбин и сюда бы напросился поехать вместе с Минхо. Он был бы тут кстати, руками Чанбин работает хорошо. Не пришлось бы нанимать кровельщика, чтобы залатать крышу, а нанять его точно придется — пятно на потолке второго этажа за эти несколько дождливых дней набухло и стало пахнуть сырым гипсом. Рассказывать было нечего. Дом красивый и старый, чёрт его знает, сколько он будет стоить на рынке. Минхо ещё даже не решил, будет ли продавать его. — А с работой как? Оба замолчали. Минхо прикусил губу и глотнул кофе, поморщился от того, какой он горячий, и оставил на стеклянный столик с коваными ножками. — Расскажу, когда напишу хоть что-то. Я не включал ноут с приезда. Тут и интернета нет. — А я думал, ты просто игноришь мои сообщения. — О, я бы их в любом случае проигнорил, не переживай. — Ну ты и говно, — фыркнул Чанбин. Они молчали несколько секунд. У Чанбина что-то тихо гудело. Наверное, он собирается на работу. Сейчас в Чикаго разгар рабочей недели, в метро будет толкучка. — С соседкой познакомился. Она принесла мне яблочный пирог, — сказал Минхо, откинув голову на диванные подушки. — Красивая? — Ей лет пятьдесят, — усмехнулся Минхо. — Ей как моей маме, чувак. — Ага, я не это спросил. — Фу, ты мерзкий, — Минхо наморщился, в голове непроизвольно всплыл образ матери в её любимом коричневом свитере. Тонкая кожа вокруг глаз собралась мелкими морщинами от улыбки. Чанбин рассмеялся грудным, глубоким смехом. Он такой шумный, здесь он ощущался бы странно. Как электрогитара на вечере фортепианной музыки. — Пирог хоть вкусный? — Нормальный, — пальцы начали ковырять обивку. — Ещё познакомился с парой по соседству, когда листья в саду грёб. Тут все такие приветливые, это странно. — Почему странно? — Дома моя соседка снизу дважды вызывала на меня полицию, потому что я ночью туалет смывал, и она вызвала их жалобой на шум. А тут все какие-то сахарные. А нет. Погоди. — Минхо подскочил, ужаленный внезапной мыслью, которой ему нужно было поделиться с Чанбином. — Есть ещё один тип, и вот он правда странный. — Страннее тётушек с пирогами? — скептично протянул Чанбин. — Замолчи, — Минхо отмахнулся, — короче. В первый день я видел что-то страное. В доме напротив живёт парень, и он куда-то уходил ночью, когда на улице лил дождь. Без машины, даже без зонта. Ночью. Тебе не кажется это странным? Повисло молчание. Ноготь продолжал ковырять обивку практически антикварного дивана, но Минхо уже не замечал этого. Возможно, вслух это не звучало так уж необычно, в Чикаго Минхо бы и внимания не обратил на такое, но здесь… Что-то было в этом тревожное, внутреннее трепетание подсказывало Минхо, что не стоит отводить взгляд. То же чувство однажды сказало Минхо: «не садись в этот автобус». Автобус, в который не сел Минхо, в тот день влетел в грузовик и загорелся. Это показывали по новостям. Обожжённый пластик и покореженный черный металл походили на труп, который достали из пожара. В той аварии погибло пять человек. Одним из них мог стать и Минхо. Не стал. — Ты следил за каким-то мужиком в окно? — устало и не удивлённо спросил он — Я не следил, я… — Наблюдал, ага. — Но это же странно. Чанбин вздохнул. Он не верил в интуицию и предчувствие. Человек логики. Приземлённый и твёрдо стоящий на ногах. Иногда он говорит, что Минхо сумасшедший. — Тебе не похер? — обречённо спросил он. — А если он серийный убийца? — пальцы нашли торчащую из шва ниточку. — Выходит из дома по ночам, находит жертву, убивает её и скидывает в канаву в лесу. Дождь размывает следы. Как Тед Банди. — Ну тогда тебе нечего бояться. Банди не убивал мужчин. — А если как Даммер? — Тогда не бери у него пирог, если предложит, — усмехнулся Чанбин. — Да блин, Минхо, почему сразу серийник? Мало ли зачем он из дома вышел. Может, у него бумага туалетная кончилась. Срочно понадобилась. Минхо фыркнул. — Я бы не пошел. — Фу. Друг… — Там лило, как при всемирном потопе. — Чувак… — Что? — Ты в одном разговоре соединил Библию и дерьмо. Минхо сжал губы и сморщился, чтобы не засмеяться. — Я заканчиваю этот разговор, — произнес он, выдыхая. — Иди на работу, Со Чанбин. И не звони мне больше. — Ага, обязательно. — Если меня убьют, я буду винить тебя. — Он просто вышел из дома! Ты такой мнительный! — Мне пора идти, пока. — Мин… Минхо сбросил звонок, не дослушав последнюю фразу Чанбина. Вокруг снова стало тихо, как происходит всегда, когда Чанбин пропадает из его пространства. И на что он надеялся? Что Чанбин тоже решит, будто его сосед серийный убийца только потому, что тот вышел из дома поздно ночью без зонта? Конечно, он нашел разумное объяснение. Ну, или хоть какое-то объяснение. За его разумность Минхо не ручался. Ему не было страшно, и, по правде, он и сам не думал, что парень серийник, но вот то, что он странный, Минхо знал почти наверняка, потому что той ночью был первый, но не последний раз, когда он его видел. Минхо видел этого соседа ещё пару раз. Ранним утром на следующий день после приезда, когда проснулся из-за странного чувства. Сделал себе кофе и подошёл к окну. В тумане утра этот сосед закрывал дом на ключ и куда-то уходил. Минхо разглядел его. Обычный парень с темными волосами. Не старше двадцати пяти. Он был хмурым, но кто бы не был в шесть тридцать утра. Он закрыл дом и быстрым шагом пошел вниз по улице в сторону города. Минхо наблюдал за ним, пока пил кофе. Потом парень исчез, и осталось только холодное утро и лес, словно дымящийся клубами тумана. Он уходил вверх по склону хвойно-зеленой махиной. Минхо подумалось, что если бы он не знал, что здесь есть целый город, никогда бы не нашел его. Второй раз он заметил парня через пару дней, после приезда. Он забирал почту из ящика и выглядет чуть хуже, чем в тот первый раз. Лицо бледное, затвердевшее, как гипсовая маска. Возможно, дело было в рассеянном дневном свете, в дымке, висящей в воздухе. Минхо видел его через дорогу, когда сметал грязь со ступеней. Темные круги под глазами, как два кратера на луне, посмотрели на него. Тело обсыпало холодными мурашками. Колкий взгляд черных глаз пристально смотрел издалека. По-звериному напряжённо. Минхо одеревенел, скрипуче махнул ему рукой и не получил ответа. Парень нахмурился, захлопнул металлический ящик, звонко скрипнувший не смазанными петлями, после этого слабо кивнул головой и быстро зашёл в дом. Минхо слышал, как защелкнулись три замка. Это чувство поселилось внутри и не уходило. Ощущение, что с ним что-то не так. Он выглядел как умирающее дерево, слишком старое и трухлявое, на которое не садятся птицы. Как мутная вода в холодной реке, из которой не ловят рыбу. В детстве родители велят обходить таких людей стороной, чтобы не нарваться на неприятности. Минхо каждый раз не мог отвести взгляд.

. . .

Глаза наполняются песком. На экране маячит курсор. Он уже так долго сидит за компьютером, что буквы начинают скакать с места на место, меняются местами, как фигуры на шахматной доске. И определённо побеждают Минхо. Всё не складывается. Слова не те и не там. Он цокает, стирает два последних абзаца, захлопывает крышку ноутбука и откидывает тяжёлую голову на спинку дивана. В груди тлеет тупая злость и энергия, которую некуда деть. Может, стоить начать писать дарк романы? Атмосфера подходящая. Мог бы придумать целую серию романов про священников и молодых девушек, жаждущиж любви, внимания и боли. Или про сталкеров, наблюдающих через окна за кем-то чистым и беззащитным. Такое сейчас читают. А что важнее — покупают. Идеализм Минхо медленно начал затухать уже какое-то время назад. В двадцать ему казалось, что писать нужно непременно о чем-то важном, что уйдет в века, и люди будут вспоминать имя автора с восхищением. Его первый роман был надломным, в нём вихрились мысли о жизни и его месте в ней, потому что тогда именно это и волновало его. Кто он? Куда идёт? А куда идут остальные, кому слегка за двадцать? Прошло не так много времени, сейчас ему всего двадцать шесть, но думать о смысле жизни с каждым годом хочется всё меньше. Приходится думать о том, как её поддержать. Гонорар за первую книгу закончился в год её выхода, после этого Минхо перебивался подработками и фрилансом. Копирайтинг неблагодарное дело, потому что платят не за смыслы, а за количество символов. Творчеством это можно назвать только если очень сильно прищуриться. Мама поддерживала его, говорила, что Минхо замечательный писатель, и она им гордится. А потом скидывала очередную вакансию учителя английского языка в старшей школе. — Я горжусь тобой, но однажды придется стать более ответственным, Минхо. Ты не можешь всю жизнь жить надеждой, — говорила она. — Ты можешь устроиться в школу и писать в свободное время. Это стабильность. Ты не думаешь о будущем. Ты навредишь самому себе. Минхо не хотелось думать о будущем. Иногда ему кажется, что никакого будущего и нет. Однажды утром он не проснется, потому что в планету влетит астероид. Или одна из стран, ненавидящих США, скинет бомбу, и город погребет под обломками цивилизации. Или в его дом ворвутся грабители, он скажет им, что у него нет ничего ценного, и его пристрелят от досады. Да черт его знает, что может случиться. Не хочется оказаться на пороге смерти с мыслями: «вот черт, прошлый урок английского в десятом классе был просто шикарным». Минхо глубоко вдохнул и выдохнул. В голове зашумело, как на автостраде. В доме же по-прежнему стояла густая, прохладная тишина. Лучи слабого осеннего солнца длинными прозрачными полосами пронизывали воздух, как тонкие иглы. В них почти не осталось тепла, только разбавленная краска, желтящая потолок и стены. Минхо лениво наблюдал, как пыль кружится в этих лучах. Потолок такой грязный. Когда-то он был белоснежным, как кружева, от времени он потемнел, кое-где виднелись пятна светло-охрового цвета. Если побелить его, то в комнате станет в разы чище и светлее. Кроме листьев в саду и чехлов на мебели Минхо пока не притронулся ни к чему в доме. Наверное, разумно будет начать с потолка, чтобы потом не запачкать гипсом и штукатуркой всё остальное. Ему хотелось начать с потолка, и это вполне ему по силам. Не переодеваясь из домашнего, Минхо накинул на себя джинсовку и схватил со столика ключи от машины. Будь он дома, он бы погуглил, что нужно купить для ремонта потолка в особняке конца девятнадцатого века, но интернета, как и желания продумывать каждый шаг, у него здесь не было. Старенький форд фокус две тысячи первого года дёргается, когда переключаешь передачу. Он достался Минхо от мамы, она ездила на нем, ещё когда он ходил в школу. Если продаст дом, то сможет позволить себе что-то получше и поновее, без пятен от йогурта на заднем сидении, которые сам же и наставил лет в десять. Дорога под колесами приятно шуршит, от леса в окно влетает прохладный, мшистый ветер, немного пахнущий тиной или илом. Неподалеку должна быть река. В машине нет блютуза, только радио и дисковод — такое старье, это неудобно сейчас, когда вся музыка в стримингах, но есть в этом что-то приятное. Как любимая старая пара джинс, в которых ходишь года три. У них обтрепались края на штанинах, ткань выцвела, но ты скорее умрёшь в них, чем выкинешь. Минхо нажимает на кнопку на панели, тихий голос Тома Йорка шелестит вместе с ветром и покрышками. До центра города он доезжает минут за десять. Успевает послушать две песни и половину третьей. Небольшой магазинчик на первом этаже трёхэтажного здания называется просто и понятно — «Стройматериалы Джо». Скорее всего, хозяина зовут какой-нибудь Джо-младший. Минхо паркуется на полупустой парковке и ёжится, когда выбирается из прогревшегося салона. Не Чикаго, конечно, но ветер тут тоже не хилый, заползает за шиворот и змеёй скользит по теплой коже. Над дверью магазина звякает колокольчик, когда Минхо входит. В нос бьёт спертый воздух и запах строительных смесей, деревянных досок и старого здания. — Добрый день! Чем я могу вам помочь? — молодой паренёк выпрыгивает из-за стеллажа с кисточками и улыбается так сильно, что глаза почти исчезают с лица. — Э-э, — тянет Минхо. Из головы на пять секунд вылетело, зачем он сюда вообще пришёл. — Мне нужно что-то для ремонта потолка, — говорит он неуверенно. — Ага. У вас протечка? — с энтузиазмом спрашивает парень. — Нет. Да. То есть… — он чувствует себя как пятиклашка, зашедший в туалет, пока там курят старшеклассники. — Крыша течет, но я бы хотел что-то вроде отреставрировать потолок. Покрасить его или что-то такое. Парень слегка хмурится в раздумьях. Кивает. И идёт к кассе, где стоит компьютер. Что-то набирает на клавиатуре. — Так. Какое у вас покрытие? — Минхо моргает, глядя на него. Он понятия не имеет, что ему ответить, и, кажется, парень это понимает. — У вас потолок деревянный, оштукатуренный или крашеный? — Я… не уверен. Это старый дом. Такой, знаете, очень старый. Я даже не уверен, сколько ему лет. — О, — выдаёт парень с каким-то пониманием, которого у Минхо нет. — Один из викторианских особняков? Тогда вам нужна гипсовая штукатурка. С ней будет проще всего работать, и покрытие получится белое и ровное. У вас есть опыт работы с такой? — Нет, — у Минхо теплеет шея. — А это сложно? — Нет, не очень. Материал пластичный и лёгкий. Пару часов поработаете и приноровитесь. Не сложнее, чем покрасить стены. Только руки будут затекать, — он хихикнул и уставился в экран, снова что-то печатая. — У нас есть несколько мешков такой в наличии. Хватит метров на сто квадратных. Если что, можно будет дозаказать, привезут за пару дней. Какой у вас метраж? — внимательные глаза посмотрели на Минхо. Этот парень очень активный и лёгкий одновременно. — Не уверен. Продавец склонил голову к плечу, быстро оглядывая Минхо. Вероятно, он думал о том, что никогда не видел Минхо прежде, а тут такое должно броситься в глаза. В городках типа Дойлстауна все друг друга если не знают, то хотя бы мельком видели. — Ну, всегда можно выяснить опытным путём, — снова улыбнулся продавец. — Помогаете родственникам с ремонтом? — как бы между делом спросил он, хотя Минхо был почти уверен, что ему было очень любопытно. — Что-то вроде того. Хочу привести в порядок дом моей тёти. — Хорошее дело. Здесь красивые дома, только люди совсем не хотят за ними ухаживать, — цокнул парень, выходя из-за кассы. — Пойдёмте, покажу вам инструменты. Достаточно будет пары шпателей и валика. И пластиковое ведро, в нём проще всего замешать штукатурку. У вас есть стремянка? Минхо двинулся между стеллажами за ним, чуть не запнувшись о выставленные банки с краской. Он вертит головой, как сова, разглядывая тысячи саморезов, висящих на стенде, рулоны обоев и отвёртки разного размера. О ремонте Минхо знает не очень много, за исключением дел, касающихся дерева. Об обработке древесины он наслышан. Его отец всю жизнь занимается производством мебели, квартирка у них выглядит как выставка изделий народного творчества со всеми этими резными дверцами шкафов и фигурками кошек, вырезанными из остатков материалов. — Можно на ютубе посмотреть, как такой штукатуркой работать. Там есть туториалы, — парень-продавец подтащил два увесистых мешка из-под стеллажа, оставил их у ног Минхо и метнулся в сторону. — Инструкция по разведению есть прямо на упаковке. Главное, не делайте это горячей водой. И шпатель не оставляйте грязным, а то смесь застынет и… — Чонин, я не нашёл! Иди сюда и помоги. Тебе за это деньги пла… — его прерывает резко влетевший в пространство недовольный голос, от которого Минхо вздрагивает. Больше от обычной неожиданности. Но когда из-за стеллажа выходит парень, первоначальный испуг проходит. Его сменяет ступор. Тот парень. Сосед. Останавливается совсем рядом, запнувшись на полуслове. Он тоже замирает, смотрит на Минхо пустым взглядом, в котором едва заметно проскальзывает удивление. Заминка длится несколько секунд, за которые Минхо успевает рассмотреть теперь уже вблизи лицо своего соседа. Его кожа тонкая, очень бледная, как у статуи, темные брови хмурятся. Он не моргает, и от этого выглядит слегка пугающим, будто и правда мраморная статуя, которой кто-то закрасил глаза красками. У него либо последняя стадия анемии, либо отказывают жизненно важные органы, иначе неясно, как он может выглядеть таким безжизненным. Продавец в замешательстве мечет взгляд между ними. Минхо слегка кивает соседу, неуверенно приветствуя хоть как-то. Они не знакомы, но уже видели друг друга. И они соседи, хотя и временно. Поздороваться — это вежливо. — Эм, — парень прокашливается, и, неожиданно для Минхо, сутулится в плечах, будто от смущения. — Я Джисон. Наверное, стоило познакомиться ещё в первую встречу. — Ага, очньпрятно, — бубнит Минхо, буквы во рту липнут друг к другу и выходят наружу невнятным комком. — Минхо. Продавец вертит головой, как любопытный щенок, перед носом которого водят игрушкой, и не вмешивается. Парень — Джисон — морщится, взмахивает рукой в сторону Минхо и поспешно объясняет: — Минхо въехал в дом напротив. Мы, вроде как, соседи. — Ох, — на лице продавца проявляется понимание, которое быстро перетекает в легкое смущение, — Ох. Минхо хочется спросить, что значит этот второй ох, но продавец берет себя в руки быстрее, чем он успевает открыть рот. — Что ж, тогда понятно, — продавец натянуто-вежливо улыбается, сжимая губы в тонкую линию, и возвращается к тому мягкому голосу, которым рассказывал Минхо о валиках и шпателях. — Давайте подберём вам оставшиеся инструменты, осталось немного. И стремянку. Я не услышал, у вас же её нет? Минхо мотает головой, и парень уплывает вглубь магазина, говоря оттуда, что все товары можно взять в рассрочку, если платить сразу за всё накладно. Напряжённая атмосфера рассеивается, будто по принуждению. Начинает снова пахнуть краской и обработанной древесиной, искусственный свет холодно поблескивает на металлических деталях инструментов. Минхо выдыхает, расслабляет горло и замечает, что Джисон больше не стоит поблизости. Он даже не заметил, как тот снова пропал, так же неожиданно, как появился. Из магазина он уезжает с полным багажником гипсовой штукатурки и напряжённым желудком. Он почти пропускает поворот к своему дому, но вовремя спохватывается, выворачивая руль и гремя инструментами, недовольно звякающими в пакете из-за резкого толчка. На город к вечеру опускается туман, в голову он тоже лезет. Минхо паркуется и сидит в машине ещё минуту. Его очень сильно напрягает этот Джисон. Пусть это зовут интуицией, или шестым чувством, или воображением, свойственным писателю. Драматизацией. Возможно, Минхо выдумывает от скуки, и ему пора заняться чем-то полезным. Но он кожей чувствует — с ним что-то не так. Тучи над лесом густеют, крупные темно-серые валуны движутся, нависая низко, почти задевая верхушки высоченных елей на склоне. Потоки воздуха клубятся. Минхо достает из зажигания ключ и заносит в дом мешки со штукатуркой, бросает их недалеко от входа. Сегодня он уже не будет ничего делать. Все равно скоро стемнеет, и снова пойдет дождь. Нужно начать разбирать оставшиеся от тёти вещи. Она умерла не внезапно, с некоторыми из них она решила, что делать, ещё до своей смерти. В доме почти не осталось одежды; украшения и ценные предметы забрала его мама, когда приезжала сюда, чтобы уладить дела с похоронами и законсервировать дом. Это было почти год назад. Никто не приезжал сюда с тех пор, и никто точно не знал, что хранится у тёти на чердаке и в подвале. Вероятно, что-то могли утащить сиделки, ухаживавшие за тётей в последние месяцы её болезни. Возможно, он начнет именно с чердака. Заодно нужно вызвать кровельщика — пятно на потолке снова начало темнеть и расти, как живое зло. К вечеру и правда начинается дождь, ещё более беспощадный, чем был до этого. На втором этаже стоит равномерный гул из-за капель, обрушивающихся на черепицу. На первом слышно не так сильно, и всё же Минхо едва замечает, когда во входную дверь стучат. В первый раз ему кажется, что это ветви деревьев задевают откосы крыши, или кусты стучат по порогу, но потом стук становится увереннее, и он откладывает книгу. Лёгкая тревога чешется в желудке, Минхо вытирает резко похолодевшие ладони о домашние штаны и подходит к двери, всматриваясь в цветные стекла, за которыми темнота. — Кто там? — спрашивает он, чувствуя себя идиотом. Как давно ему приходилось задавать этот вопрос вот так — через дверь, а не в трубку домофона? — Эм…это Джисон. Помнишь, сосед? — звучит ещё более неуверенный голос с улицы. Его почти заглушает шипение дождя и стаккато капель, бьющихся о козырёк. Минхо хмурится, но отпирает замки и приоткрывает дверь. Парень стоит мокрый насквозь, в капюшоне, под которым темные волосы липнут к его белому лбу и щекам. Он мнется на маленьком пороге, на который не попадает дождь, ссутулившийся и смущённый. — Ты забыл кое-что в магазине, Чонин просил передать, раз мы соседи. Вот, — он протягивает пакет с эмблемой строительного магазина и опускает глаза. — Ой. Спасибо, — Минхо мешкает, прежде чем забрать пакет. Этот Джисон либо святой, либо задолжал денег Чонину, раз согласился выйти из дома ради какого-то шпателя. — Ты…эм… — из комнаты доносится звонок телефона, Минхо сдавленно извиняется и просит подождать секунду. Он надеется, что звонит кровельщик, они должны договориться о времени, когда тот сможет прийти. Это оказывается тупой спам. Минхо сбрасывает звонок и возвращается в прихожую, крутя в руках мобильный. Наверное, стоит пригласить Джисона на кофе в знак благодарности за возвращенный шпатель. Так же поступают хорошие соседи? Приносят друг другу пироги и зовут на кофе? Особенно если один из них весь вымок и, наверняка, продрог. Минхо нихера не знает о добрососедстве. Он находит Джисона уже не за порогом, а стоящим в коридоре. Это слегка сбивает с толку, Минхо на секунду тупит, но быстро решает, что в этом нет ничего такого. Конечно, он зашёл в дом. На улице ливень, и даже если под козырьком на голову не льет, как из шланга, ветер всё ещё продувает до дрожи. — Спасибо, что занёс. Я и не заметил, что оставил его. Джисон пожимает плечами, поднимает голову и слегка поджимает губы, будто пытается улыбнуться, но не хочет этого делать. Или не умеет. А Минхо замечает другое. Возможно, всё дело в тусклом освещении коридора, тут и правда работают всего два настенных бра, сделанных из стекла цвета свежей смолы. Свет от них рассеивается, затемняет стены, делает их желтоватыми, янтарными. В этом свете Минхо кажется, что глаза у Джисона непроглядно черные. Не цвета горького шоколада или мокрой коры, а черные, как обсидиан. В них не видно зрачков. И белок не выглядит белым — он синеватый, полупрозрачный. Джисон замечает его пристальный взгляд и снова опускает голову, натягивает на ладони рукава толстовки. — Я пойду, — тихо говорит он, делая шаг в сторону выхода. — Может, зайдешь? На кофе, — Минхо не звучит так уж гостеприимно. Глаза сбили его с мысли. Отвлекли. — Спасибо, но я лучше пойду. Не хочу напрягать, — он дергает уголками губ. — Приятно было познакомиться, Минхо. — Да, мне тоже, — мямлит Минхо, сжимая ручку двери. Шагнув за порог, Джисон оборачивается. Его взгляд устремляется вглубь дома, мимо Минхо. Джисон смотрит на дом, как на давнего приятеля, которого не видел годами, который в прошлом сделал что-то такое, за что ты его ещё не простил: с тоской и затаенной обидой. Потом он кивает и быстрым шагом спускается по ступенькам. Льющаяся со всех сторон вода размывает его фигуру, теряющуюся в темноте. От порыва ветра с деревьев слетают листья, похожие на мокрые тряпки. Минхо ёжится и захлопывает дверь. Закрадываются мысли, что Джисон приходил не для того, чтобы отдать шпатель. Это нелепо. Зачем было делать это именно сейчас? В дождь. По темноте. Он мог бы отдать завтра. Мог бы зайти, как нормальный человек, а потом согласиться на кофе. На самом деле Минхо рад, что он не остался. Находиться с ним один на один в доме сейчас было бы жутко. И его глаза, они… Ему точно надо обратиться к врачу. Не может быть таких глаз у здорового человека, как и серых кругов под ними, сползающих с век почти что до щёк.

. . .

Ким Джихе купила дом в Дойлстауне в конце восьмидесятых годов, когда гонорары за книги достигли таких отметок, что она могла больше не переживать о деньгах. Она въехала не в чистый светлый дом с милыми обоями и покрытыми свежим лаком полами; там не было стриженого газона и аккуратных розовых кустов, за которыми ухаживал садовник или риелтор. Дом не выглядел дружелюбным и открытым, не приглашал каждого желающего шагнуть в распахнутую дверь и выпить на кухне горячий чай. Поэтому она его и купила. Вместо всего этого дом встречал отстранённостью, даже надменностью. Когда она впервые вошла внутрь, ощутила дуновение холода и отдаленный запах сырости, будто кто-то не закрыл окно в мокрый сад. Она вздрогнула, но не испугалась. Сделала несколько шагов по гладкому дереву и провела кончиками пальцев по роскошным обоям с ветвистыми узорами пышных, кроваво-красных цветов. Резные перила лестницы приятно холодили ладонь, когда она поднималась на второй этаж, а там, попав в крошечную комнатушку с небольшим окошком, прикрытым хлипкими тонкими шторками, поняла, что никуда из этого дома не уйдет. С улицы на нее смотрела меланхолия и тишина, взрощенная заботливыми руками векового леса, ледяными реками и густым туманом, в котором скрывается то, что видеть не стоит. Она не изменила в доме практически ничего. Отделка, мебель, текстиль — всё осталось как было в тот день, когда она пришла. К некотомым вещам даже прикасаться страшно, как в музее. Отличие в том, что всем имуществом этого дома Минхо владеет целиком и полностью. Идея начать разгребать вещи с чердака казалась ему хорошей, логичной. Чердак — самое сложное, потому что не обо всем там знала даже его мама. Когда тетя купила дом, ему уже была сотня лет, здесь оставались вещи людей, живших тут ещё в девятнадцатом веке. История целых жизней хранилась за деревянной дверью с цветными стеклами. Вероятно, она ценила дом за это. И ценила то, что сама стала частью этой истории. Минхо остановился посреди коридора, рассматривая люк в потолке, за которым и был вход на чердак. Он цокнул и потянул за металлическую ручку. Люк еле поддался — дерево от времени рассохлось. Заржавевшие петли болезненно скрипнули, в глаза полетела пыль и мелкий песок, из-за этого Минхо закашлялся и сощурился, не отпуская ручку, потянул на себя сильнее, а потом люк с гулким ухом полностью открылся, вываливая на него ещё больше пыли и затхлости. Минхо закашлялся сильнее, а когда пришел в себя, в доме снова царила тишина. — Ну ладно, — шепнул он себе под нос, подтаскивая стремянку под квадратную дыру, зияющую темнотой в потолке. Ступеньки скрипнули под ним. На чердаке было темно и влажно. Минхо осмотрелся, нашел глазами лампочку и дёрнул за цепочку. Тусклый жёлтый свет растекся по скатам крыши, не добравшись до углов с растянутыми паутинами. Половину чердака занимали картонные коробки, вдалеке стояли доски, или это была сломанная разобранная кровать. Он не понимает, почему люди просто не выкинут то, чем уже не пользуются. Откуда эта тяга снести всё в место подальше от глаз и бросить там? Взяв первую коробку, он чихнул. Сверху было подписано маминой рукой «личные вещи». Минхо открыл её и подумал, не лучше ли было бы снести всё вниз и разобрать там при свете дня. От мысли, что придется не меньше десяти раз спускаться и подниматься по дрожащей стремянке, у него заныли ноги. Может, просто отнести коробки сразу на свалку? От этой мысли заныло уже что-то в груди. Нет. Он разберёт. Проявит уважение к тому, что когда-то принадлжало людям, даже если все они уже мертвы и точно не заботятся о своих пожитках. Возможно, он и правда найдёт что-то ценное. Потемневшее от времени колье или резное зеркало, которое сможет загнать антиквару в Чикаго. Он запустил руки в первую коробку. Через пару часов он перебрал почти всё. Несколько стопок книг стояли теперь в стороне, какие-то из них были датированы началом двадцатого века, страницы в них пожелтели, но были вполне целыми, на потрепанных корешках золотились названия и имена авторов. Он отнесет их вниз и пересмотрит, нужно будет спросить у Сынмина имеют ли они историческую ценность, уж он должен знать. Ещё он отрыл кучу одежды и тряпок, которые вряд ли принадлежали тёте Джихе. Костюмы, которым самое место в музее. Мужские брюки и пиджаки с металлическими пуговицами, кажется, серебряными. Минхо поднял один такой пиджак перед глазами и придирчиво осмотрел. Ровные лацканы из тонкой шерсти, передняя часть короче задней — он видел такие на старых картинах в музее. Неужели правда одежда кого-то богатого человека из девятнадцатого века? Внутри колыхнулась надежда, что такое можно продать коллекционеру и заработать пару сотен. Или тысяч? Ему срочно нужно найти, где в этом городе есть вай-фай. Позади всех коробок у дальней стены громоздились накрытые истлевшей тканью широкие доски. Их была целая куча. Минхо потянул ткань, в воздух поднялось облако пыли, большое, как тучи над лесом. Снова закашлялся. Такими темпами он заработает себе эмфизему. — Чёрт, — выругался он, вытирая выступившие слёзы. Доски брякнули, когда ткань полностью сползла с них, и Минхо пригляделся, с удивлением осознавая, что никакие это не доски. Груда холстов, повернутых к нему обратной стороной, стояла на чердаке его дома. Он дотронулся до одного, почувствовал шершавую тканую поверхность и взял в руки самый первый, перевернув. Картина. Темный натюрморт с красными яблоками и упругим виноградом в железной вазе. Черт, картины! Он попытался рассмотреть подпись, но не узнал её. Минхо не эксперт в живописи, однако знает некоторых художников и знаковые полотна. В универе была история искусств, он даже ходил в Чикагский институт искусств на выставки и в Метрополитен. Такую картину он никогда не видел, хотя и видел десятки похожих. Он взял вторую. Пейзаж пасмурного неба и леса. Маленькие кляксы-птицы на фоне грязных разводов туч. Печальный вид. Знакомый. Минхо видел то же самое из окна машины, когда петлял между домов здесь, в Дойлстауне. Затем взял третью, четвертую. Краски на всех были мрачными и плотными, цвета густыми. Довольно депрессивно. Но красиво. Если бы он увидел такие на выставке, то даже не подумал бы, что они там не к месту. Не к месту они как раз здесь. Один из холстов был полностью измазан черной краской. Рваные мазки выглядели так, будто художник не рисовал, а бил картину кисточкой, озлобленно и яростно. Минхо осторожно положил её рядом с собой, в стороне от других полотен с натюрмортами и пейзажами. Она была другой, от неё веяло тревогой. Будто смотришь на что-то, чего видеть не должен. Такое чувствуешь, когда замечаешь мертвую птицу на земле. Хочется отвернуться и пройти мимо, на чужую боль смотреть тяжело, особенно если не можешь ничем помочь. Последняя картина была плотно обернута в белую простыню. Местами ткань порвалась, или её прогрызли мыши. Минхо осторожно взял холст в руки. Что-то подсказало ему, что с ней нужно обращаться деликатно. Едва касаясь, он развернул простыню, освобождая чужое произведение из плена, в котором оно провело не один десяток лет. Из-под ткани показались привычные темные краски. Потом он увидел бледные очертания лица. Плавные. Нежные. Лак тускло блестел в слабом электрическом свете лампы. Темные крупные кудри, спадающие на аккуратный лоб. Бордовый цвет губ, без улыбки. Затем взгляд. Окинул картину целиком… И замер. Дыхание замерло. Тело оцепенело. Он надышался пыли. Или в темноте старого дома ему начали мерещиться вещи, которых быть не могло. Минхо рвано вдохнул. По рукам паучьими лапами пополз холод. С картины на него смотрели черные глаза. Томный, тяжёлый взгляд из-под век. Минхо плотно сжал свои собственные, пока под ними не появились белые точки. Открыв их, он снова посмотрел на картину. Его затошнило. С картины на него смотрел Джисон. Та же бледная, практически белая кожа. Та же линия подбородка. Форма губ. Абсолютно те же, мать его, глаза. Пальцы сжались на деревянной раме, больно впились, кожа на костяшках побелела. Мужчина на картине был точной копией его соседа, одетый в темный костюм с белоснежной блузой. Его охватил странный страх. Ощущение, что он смотрит на свежий труп. В правом нижнем углу стояла та же подпись, что на других картинах. Размашистая и нечеткая. Тот же художник, что нарисовал печальные пейзажи леса и мрачные натюрморты. Там же была дата. Минхо равно вдохнул тяжёлый воздух, желудок скрутило узлом, как и горло. Черной краской были выведены четыре цифры, в которые Минхо не мог поверить. 1884.