Проклятье Рати

В Хастинапур шестеро принцев вернулись не сразу и не вместе. Первыми вошел Дурьодхана, как старший сын царя. За ним последовали Юдхиштхира и Бхима, за ними Арджуна, и только потом – Накула и Сахадэва, сильно задержавшиеся у речки, где Накула решил омыться с дороги, чтобы въехать в город красивым. Никто особо не обратил внимания на такое поведение, зная предпочтения предпоследнего сына Панду и его страсть к своей внешности. Накула и без проклятья не пропускал ни одно зеркало во дворце, ни одну отражающую поверхность вне дворца и даже ни одну лужу, где он мог отражаться. Что говорить, если Накула мог часами крутиться у зеркала, бесконечно поправляя дупатту, ожерелья, серьги и волосы, рассуждая вслух еще и о том, что освежить лицо и тело стоило бы розовой водой, а для ухода за волосами лучше использовать настойку из лепестков лотоса. Сахадэва, как младший брат Накулы, всегда только посмеивался над этими непонятными ему ритуалами красоты, считая, что мужчине не нужно ни столько украшений, ни шелковых тканей, ни – Махадэв упаси! – розовой воды и каджала. Накула же считал младшего брата простаком, что был счастлив и куску глины в качестве притирания вместо сандаловой пасты. Арджуна и вовсе смеялся над красивым братом, что хотел быть еще красивее и совсем не стеснялся своего желания. Бхима смеялся просто потому, что ему казалось смешным то, чего он не понимал и не мог понять, но Юдхиштхира считал, что у каждого человека могут быть маленькие слабости и увлечения, не приносящие никому вреда. Именно поэтому никто не понял, что проклятье Дэви Рати начало действовать. - Ты скоро? – кисло поинтересовался уставший и уже вымытый Сахадэва у брата, сидевший на берегу и наблюдавший за тем, как Накула в сотый раз окунается с головой, поднимается из воды и красуется, поднимая мириады брызг, встряхивая волосами и оглаживая тело. – Ты чище вод Ганги. Вылезай! - Но мои волосы недостаточно чистые, - возразил Накула, снова ныряя в воду и повторяя поднятие со встряхиванием волос. – Что ты так переживаешь? – спросил он младшего брата. – Боишься, что тебя не будут чествовать горожане? - Мойся уже, - раздраженно бросил Сахадэва, не став озвучивать причину своего беспокойства. Горожане, чествования и даже дворец его не беспокоили. Ни аарти, ни цветы, ни даже собственный вид – тем более. Ему почему-то вспомнился гневный взгляд друга Дурьодханы, Карны, этого шудры, ставшего Ангараджем волей царя. И что Сахадэва накинулся на него? За что? Почему так оскорбил, назвав железом? О чем он только думал, когда старался поддержать Арджуну перед старшими братьями и матушкой? Конечно, Сахадэва переживал за старших братьев, готов был на что угодно, чтобы только защитить их репутацию и честь, не боялся никого и ничего, но причем же тогда был Ангарадж, который стал предметом насмешек еще на арене Хастинапура? Да, конечно, шудре нечего было делать среди принцев, но, если подумать, лучником-то он был великолепным. Пожалуй, ничуть не хуже, а то и намного лучше брата Арджуны, которому даже гуру Дрона благоволил настолько, что сразу сказал, что сделает из него лучшего лучника Бхараты. Выходило, что Арджуна был просто отменным лучником, но лучшим Сахадэва назвал бы Карну, этого дерзкого шудру, сына колесничего. Впрочем, тут же подумал Сахадэва, а что плохого было в его варне и касте? За что Сахадэва так оскорбил его перед матушкой? Ведь даже отец учил никогда не судить человека по его происхождению и уважать каждого подданного в царстве. Чем колесничий был хуже рыбака? В конце концов, царица-мать Сатьявати была из касты рыбаков, а стала царицей и имела уважение среди народа и семьи. Сын колесничего стал царем. Насчет уважения подданных было неизвестно, ведь Карна еще не был в Анге, но Сахадэва был уверен, что Ангарадж будет любим и уважаем подданными. Любим… Сахадэва даже вслух повторил это слово, вспомнив выразительные глаза царя Анги. Красивые глаза, губительные. Накула сказал бы, что таким глазам не помешал бы каджал. Да он и так это сказал, кстати. Сахадэва покосился на брата и покачал головой, вернувшись к собственным мыслям. Карна был по-мужски красив. Что там, Накула уже успел отметить и это, причем самым первым и так ревниво, что над ним посмеялся даже Юдхиштхира. Сахадэва же счел красоту мужчины слишком ослепительной еще на арене. Да, конечно, шудра был невероятно красив, даже краше Накулы, но красотой кобры, тигра или ревущего столба пламени. И, скорее всего, всего одновременно. Если Накулу можно было сравнить с цветком, то Карну лучше было ни с чем не сравнивать, потому как он попросту ослеплял, оглушал и парализовал сразу всем собой. Дерзостью взгляда и речей, красотой голоса, завораживающим рельефом тела и, наконец, золотом доспеха. - В эти волосы нужны цветы, - услышал он голос Накулы, что уже успел вылезти из воды, накупавшись до скрипа, и теперь сидел на берегу, встряхивая волосы, суша их на солнце и пытаясь расчесать пальцами. Сахадэва бросил на него быстрый взгляд и тут же забыл, вернувшись к мыслям. И к Карне. И почему он сравнил Карну именно с железом? Почему заявил, что ртуть разъедает золото, но не железо? В самом деле, что плохого в железе? Из железа делают инструменты для труда – ножи, серпы, наконец, наконечники стрел, мечи, топор, в конце концов. Сахадэва оскорбил свою секиру, заявив, что простое железо – не золото. Да и причем тут вообще золото, если оно и нужно-то только для украшения или мурти божеств? Это Накула готов нацепить на себя десяток ожерелий, браслетов и колец для красоты и блеска, Сахадэва же удовлетворялся чем-то простым и не стремился превзойти в убранстве какую-нибудь принцессу или царицу, как старший брат. Сахадэва вдруг осознал, что не просто зря так унизил Карну, а что Карна был обладателем золота сам по себе. Он и был золотым, ведь если вспомнить его поединок с Арджуной, его доспех вырос прямо на его теле. Золотой доспех! Не железный. А эти золотые серьги? И это у шудры, у сына колесничего, кто по статусу мог носить только серебро и медь! - …каджал, - донесся до Сахадэвы голос Накулы, закончившего возню с волосами и беспокойно оглядывавшегося в поисках чего-то еще, хотя все, что на нем было до купания, было и теперь. – Сахадэва, как ты думаешь, можно ли сделать золотой каджал? - Зачем? – удивился Сахадэва. – И для чего? - Для кого! – поправил его брат. – Для меня. Черный каджал не подчеркнет мои красивые глаза. Сахадэва приподнял брови, сомневаясь и в создании золотого каджала, и в том, что есть хоть какой-то смысл использовать такое мужчине. Впрочем, Накула всегда был странноватым, его вкусы – тоже, так что каджал, румяна, помады, да хоть все сразу – на здоровье. А как бы смотрелся Карна, если бы каджалом были тронуты его дивные глаза? - Я думаю, Арджуне пошел бы черный каждал, - не сдался Накула, толком даже не ожидая ответа. – Но мне это кажется слишком резким. У меня другая форма глаз. Может, приказать создать для меня синий каджал, ты как думаешь? Сахадэва думал о каджале примерно то, что думал о том, может ли существовать говорящая рыба, не являющаяся чьим-то аватаром. То есть, ничего. Но глазам Ангараджа подошел бы хоть черный каджал, хоть золотой, хоть белый. И сандаловая паста, золотая, как его доспех. И золотые цветы в волосах вместо короны. Корону лучше снять, чтобы можно было любоваться этой шелковой роскошью волос. В конце концов, зачем ему столько одежд, когда в простом облачении шудры была какая-то дикая прелесть? Наконец, можно было любоваться его телом без лишних препятствий. Будь воля Сахадэвы, Ангарадж носил бы только дхоти и больше ничего. Серьги есть – ему и этого достаточно. А вот дупатту, ожерелья, браслеты – снять и выбросить. Или отдать Накуле. А Ангараджу лучше быть скорее раздетым, чем изысканно одетым в царские украшения и шелка. А если его облачить в короткие дхоти, как, допустим, рыбака? У него же красивые ноги, по крайней мере, тонкие лодыжки и нереальной красоты узкие ступни, на которые Сахадэва успел полюбоваться, пока Арджуна их омывал. Сахадэва даже нахмурился от своих воспоминаний. Арджуна касался этих лотосных стоп и был недовольным! Нужно сделать что-то такое, за что наказали бы и Сахадэву, чтобы тоже прикоснуться к этим красивым пальцам. И что нужно сделать, чтобы заслужить такое наказание? - …пасту, а? – услышал он громкий голос Накулы, окончательно рассеявшего мечты. – Нет, почему именно сандал? Почему нельзя приготовить пасту из жасмина с толченым золотом или жемчугом? – Накула ходил по берегу взад-вперед и, размахивая руками, громко возмущался. – Прикажу растолочь в пыль серебро, золото и жемчуг. - Что? – удивился Сахадэва. – Зачем это? - Жемчугом буду натирать лицо, серебром – ступни, а золотой пудрой посыпать волосы, чтобы они сияли при свете солнца. - Зачем? – снова не понял Сахадэва. - Чтобы было красиво! – чуть не зарычал Накула. - Ты заболел? – поинтересовался Сахадэва у брата. – Какая еще пудра? Что в этом красивого? Вот Ангарадж Карна красив и без всякой там пудры. - Причем тут Ангарадж Карна? – обиделся Накула. – Как можно сравнить меня и его? Сравнивать Сахадэва и не собирался хотя бы потому, что Ангараджу действительно не была нужна никакая пудра, чтобы быть красивым. Но вот золотой каджал для его дивных глаз… или золотая паста для его дивных стоп… - Ты идешь или нет? – поторопил его Накула, уже взобравшись на лошадь. *** Едва явившись во дворец, даже не омывшись с дороги, Бхима потребовал принести ему еду, которую принялся не просто есть – пожирать. Арджуна же, увидев пир брата, поморщился, но промолчал, решив, что лучше устроить пуджу своему луку, чем набивать желудок, чем и занялся, потребовав принести цветы, лампады, молоко и сандаловую пасту, после чего удобно устроился перед импровизированным алтарем и начал молиться, ничего особо не прося, кроме упругой тетивы, нескончаемого количества стрел и удобного положения лука в руке. И во время молитвы, то натирая лук пастой, то поливая его молоком, то обсыпая лепестками цветов, представлял перед собой даже не свой лук, а божество, от которого зависела жизнь самого Арджуны. Юдхиштхира, как будто не заметив поведения братьев и даже не заметив отсутствия младших, омылся, переоделся и сразу отправился к Видуре, чтобы узнать последние новости политики и жизни Хастинапура. Дурьодхана, явившись во дворец, отправился на женскую половину и практически упал в купальню, приказав слугам позвать наложниц и служанок, чтобы те утолили голод его чресел. И только Карна, обрадованный тем, что друг вернулся целым и невредимым, хотя и без победы, заметил что-то неладное в поведении и друга, и Пандавов. Вроде бы Юдхиштхира был все таким же собранным и невозмутимым, но он даже не посмотрел на своих братьев, ничего не сказал им, даже не обратил внимания на их поведение, а просто сразу ушел к министру. Поведение Бхимы тоже значительно отличалось от более-менее привычного, насколько Карна его узнал. Бхима не отличался изысканными манерами, но и не вел себя, как умирающее от голода животное, не разбирая, что перед ним, а просто запихивая в рот сразу все. Арджуна же как будто лишился ума, начав молиться и омывать свой лук молоком. Карна хоть и подозревал, что у этого Пандава есть определенные проблемы, но не с головой, а с тем, как его видели другие, как хотели помочь ему всегда побеждать. Теперь же Арджуна как будто потерял рассудок. Но хуже всего стало тогда, когда обычно не настолько шумный, вернулся Накула – еще влажный после купания, в мокрых дхоти, босой и почему-то потребовавший принести ему лучшие шелка, все драгоценности, какие только были в его распоряжении, все душистые масла, притирания, помады, разноцветный порошок и принялся лихорадочно поливать себя, умасливать, украшать и натирать порошками, глядя в зеркало и говоря самому себе, насколько он красив. Что же касалось самого младшего Пандава, Карна не понял вообще ничего, но испугался, потому что Сахадэва, едва увидев Карну, издал протяжный вздох чистого экстаза, как будто увидел не просто божество, а сразу всех дэвов со всеми дарами разом. Карна, и так недолюбливавший Пандавов, решил, что на сей раз они хоть и победили Друпаду, но явно кого-то оскорбили по дороге домой, за что получили проклятье и теперь расплачивались. Пандавов было ничуть не жалко, как подумал Карна. Да и с чего бы? Арджуна занимал чужое место лучшего лучника Бхараты, Сахадэва, сравнивший Карну с железом, а себя с золотом, лишился этой дерзости, Накула, считающийся самым красивым мужчиной в Бхарате, вероятно, сошел с ума, если буквально начал облизывать зеркало. Бхима, показавшийся Карне недалеким глупым быком, окончательно стал животным, но вот Юдхиштхира, старший Пандав, спокойный даже тогда, когда говорил, что Карне не место на соревнованиях принцев, навел Карну на мысль о том, что то, с чем Пандавы столкнулись, могло быть куда хуже, чем предполагал Карна. Юдхиштхира слушал и замечал все, что делали его братья, но теперь его поведение говорило о том, что ему стало все равно, даже если бы они начали убивать друг друга. Карна не был бы против, случись это на самом деле, но дхарма не позволила бы просто забыть об увиденном. Карна решил сперва поговорить с другом Дурьодханой, а потом решить, помогать ли Пандавам или пусть друг сам решает, что с ними делать. *** Совесть у Дурьодханы была, хотя не все это замечали. Так именно совесть и стыдливость не позволила принцу предстать перед другом обнаженным с наложницей у своего лингама. Вход в женскую половину дворца был запрещен всем, кроме принцев династии, Карна, к ним не относящийся, приказал служанкам сообщить о своем визите и попросить друга уделить ему несколько минут после того, как тот бы расслабился, на что служанка принесла ответ, что принц останется в купальне надолго, но друг мог бы зайти сам, если дело срочное. В срочности не было нужды, но Карна, услышав ответ служанки, забеспокоился. Что же такого случилось в дороге, если друг, обычно не следовавший дхарме, но уважавший правила приличия, стал настолько бесстыден, если пригласил друга то ли присоединиться к разврату внутри, то ли полюбоваться на наложниц, то ли что-то, о чем Карна даже не стал размышлять? Тем не менее, он вошел внутрь, прикрыв глаза ладонью и глядя только себе под ноги, сразу пожалев, что не обзавелся, как Вишну, еще парой рук, чтобы прикрыть и уши, потому как Дурьодхана стонал, кого-то шлепал, тяжело дышал, и изливался, как Ганга с волос Махадэва под стоны наложниц, сколько бы их ни было. - Друг… прости, друг, - выдохнул принц. – Не могу сдержать себя. Я пытаюсь, но не могу. Проклятье так действует. О-о-ох! Махадэва ради, когда же это прекратится? Карна, ради всех богов и богинь, сделай что-нибудь! – взмолился он. - Но что я могу сделать? – уточнил Карна. – Чем я могу тебе помочь, друг? Расскажи мне, что случилось и я постараюсь что-то придумать. *** К такому Карна оказался не готов. Конечно, он не был ни ханжой, ни лицемером, любовь между мужчинами его не пугала и не отвращала, просто он сам не испытывал ничего подобного ни к кому из мужчин. Мужчины ему нравились, но по-другому. Мужчины были друзьями или врагами, наставниками или гонителями, братьями, родственниками, наконец, но о чем-то более близком Карна не думал. Мужское тело воина было приятно для глаз, но не более того. Ни в поселке колесничих, ни в ашраме Шри Парашурамы Карна не обращал внимания на мужчин. Даже друг Дурьодхана вызывал в нем только приятное чувство эстетического наслаждения красотой лица и тела. Но, как выяснилось, друг не стыдился своего влечения к мужчине. Более того, к Пандаву. Если точнее – к старшему из них. Для Карны и в этом не было ничего страшного. Друг был волен жить, как ему нравилось, даже Юдхиштхира в какой-то мере был неплохим вариантом, поскольку, даже унизив Карну на соревнованиях принцев, он каким-то образом умудрился сделать это без издевок его братьев – спокойно, даже извиняющимся тоном. Юдхиштхира не слишком нравился Карне, но из всех Пандавов он действительно был спокойным, рассудительным и каким-то даже взрослым по поведению, а не только по возрасту. Если бы обстоятельства сложились иначе, возможно, Карна принял бы Юдхиштхиру как друга, но… Однако, осуждать как друга, так и его любовника, Карна не стал. В конце концов, если они столько лет были вместе – кто Карна такой, чтобы судить хоть одного из них? Но вот реакция остальных братьев того и другого Карну озадачила. Выходило, что Пандавы и Кауравы не приняли такого союза старших братьев. Больше того, испугались, что об этом узнали бы старшие члены династии. Что в этом было страшного, Карна тем более не понял, потому как даже у царя были наложники и об этом все знали. Может быть, дело было как раз в том, что наложники – не принцы? - А почему тогда ты не можешь утолить свой раджас? – поинтересовался Карна у друга. И тут было что-то совсем уж странное и даже глупое. Карна хоть и был шудрой по происхождению, но и он еще ребенком мог бы сказать, что без любви попросту нет жизни, нет ее начала и продолжения. Девушка и юноша не женятся, дети не появляются. Не всем везло, разумеется, не все девушки даже среди колесничих выходили замуж по любви за своих избранников, не все юноши женились на тех, кого любили. Чаще родители договаривались между собой и выдавали детей друг за друга из каких-то соображений, которых Карна тоже не понимал, но обычно союз выходил неплохим, если в таком браке появлялись дети. Едва ли девушки стали бы рожать от насильников. Впрочем, о таком Карна тоже мог лишь догадываться, что там было в семье. Однако, слова Пандавов о том, что любовь – это зло, его удивили и даже рассмешили. И это у Пандавов! У Пандавов, у которых вся их жизнь – сплошная любовь и благоухание цветов! Конечно, они лишились отца и одной матери, но детство у них было сытым и благополучным, юность прошла в гурукуле, где так же не было нужды добывать себе пропитание и тяжело работать. Зрелость же началась и того слаще – с жизни во дворце со всем, о чем только можно было бы мечтать. Но выходило, что Пандавам оказалось мало и этого. И они всем… почти всем составом оскорбили саму суть любви – божество любви и его жену. Что ж, за дело и получили, хотя за что пострадал Дурьодхана, Карна все же не понял. - Не сможешь утолить страсть, пока не познаешь любовь? – уточнил он. - Пока не утолю голод чистой любовью, - поправил Дурьодхана. – Друг, куда еще-то чище? Я же давал ему все, что он сам хотел! – пожаловался он. – Что ему еще-то было нужно? За что он счел меня каким-то насильником? Или я бил его, чтобы получить удовлетворение? Или принуждал целовать меня? Карна промолчал, даже выслушав исповедь друга о произошедшем в гурукуле. Он сам такого не понимал и не хотел понимать, но, зная друга всего ничего, мог бы с уверенностью сказать, что Дурьодхана не чистое зло и уж точно не стал бы принуждать ни мужчину, ни женщину. Женщину – особенно, потому что первое, что Карна уточнил, узнав все обстоятельства – не принудил ли он несчастных наложниц к такому разврату. Оказалось, что на красавца-принца заглядывались многие девушки даже из служанок, мечтая хотя бы раз услужить ему и заслужить богатые подарки. И в этом тоже не было ничего странного, как подумал Карна. Служанки и наложницы хоть и мечтали о красивом мужчине, но понимали, что их положение не настолько велико, и все, что они могут получить – либо дары, либо ребенка, что было бы вряд ли, потому как никто из принцем не был глупцом, чтобы иметь незаконнорожденного ребенка от служанки. Девушки, что ублажали Дурьодхану, так же хотели только насладиться сами и получить потом богатые подарки от уставшего и удовлетворенного их стараниями принца. Едва ли у них были такие глубокие чувства к тому, кто обязан был бы потом жениться на принцессе и зачать с ней сыновей. - Может быть, чистая любовь – это любовь к женщине? – предположил Карна, стараясь оглохнуть от стонов девушек и друга. – Это священный союз. - Друг, ну, причем тут женщина? – взвыл Дурьодхана, даже прервавшись. – Я в любом случае женюсь, но дело не в любви к жене, а в долге. Карна, я буду уважать жену, ценить ее, возможно, полюблю, но ты же сам понимаешь, что редко кому даже из слуг выпадает удача создать семью из любви, куда уж царскому роду, где и дочерей выдают замуж за тех, кто из царства-союзника, и сыновей женят на принцессах из тех же царств-союзников. Я не знаю, что там будет, но я люблю его. О ком говорил друг, Карна уточнять не стал, все поняв. Слышать это было тяжело, ведь два принца состояли в союзе, который был обречен на распад, но Карна всем сердцем пожелал бы обоим хотя бы краткого мига счастья вдвоем, раз уж все так сложилось. Но как помочь хотя бы другу – этого Карна не знал. Зато узнал о проклятьях других Пандавов и в чем они выражались. И тут многое встало на свои места, включая поведение Арджуны с его луком. - Не знал, что у Дэви Рати такой юмор, - заметил он. – Но я бы не стал шутить со страстью так же, как не стал бы оскорблять любовь. Любовь многолика, не всегда страстна, но страсть без любви действительно опасна. Но… - он сделал паузу, задумавшись. – Друг, страсть можно и нужно контролировать усилием воли. - Карна, посмотри на меня, - потребовал Дурьодхана. Карне пришлось подчиниться и то, что он увидел, его даже не смутило, а ужаснуло – друг выглядел измотанным, но причина страха Карны была в том, что его взгляд упал на лингам принца. Распухший, багровый от прилива крови и даже без прикосновения к нему исторгавший семя, но даже после этого не теряющий своей крепости. – Что мне сделать, чтобы все это прекратилось? Карна, стараясь не смотреть на девушек-наложниц, подошел поближе и осмотрел друга с головы до ног. Дурьодхане действительно было очень плохо и явно больно, но, судя по тому, что ни одна девушка не плакала, не стонала от боли и не кричала, Дурьодхана ни одну не покалечил и не разорвал. - Нужно позвать целителей, - решил Карна, увидев, как лингам друга выплеснул семя еще раз. Лицо Дурьодханы при этом не выразило ни тени удовольствия, только скорчившись от боли. – Друг, девушки тут не помогут. - Не могу же я прийти к Юдхиштхире и взять его, как девушку! – заявил принц. Карна поморщился, представив это. Не хватало еще насилия, изнасилования и кучи проблем потом, когда проклятье спадет и Пандавы всей толпой решат мстить за поруганную честь старшего. - Тебе нужен покой и прохлада. - Какой покой? – застонал Дурьодхана. - Сон. И прохлада не для тебя, а для части тебя, - Карна глазами указал на распухший лингам друга. – Пойдем, отведу тебя в твои покои. - А как же?.. – Дурьодхана оглянулся на девушек-наложниц и нескольких юношей-наложников. – Я мог бы… - Не мог бы, - перебил его Карна, пошарив глазами, найдя дхоти друга и передав их ему. – Одевайся. Твои любовные достижения тут не помогут, а сделают только хуже. Чем больше ты совокупляешься, тем тебе становится хуже. Смотри сам, - он взглянул на лингам друга, который действительно перестал исторгать из себя семя так часто и даже слегка потерял в объеме от опухлости. - Я тебя люблю, - выдохнул Дурьодхана искренне, после чего оделся, извиняясь перед наложницами, и дал себя увести. *** Если с Дурьодханой хоть как-то удалось справиться, поняв, что друг худо-бедно мог бы контролировать свою похоть, с остальными ситуация обстояла куда сложнее и даже опаснее. Опаснее для самого Карны, который столкнулся с Сахадэвой, что рухнул ему в ноги и потянулся к ним губами, бормоча что-то про омовение лотосных стоп слезами и осушение их поцелуями. Карна, впервые в жизни испугавшийся не наказания, не стрел, даже не самых суровых аскез, а молодого Пандава, отшатнулся от неожиданности и врезался спиной в колонну, чуть ее не обрушив. Сердце воина чуть не выпрыгнуло из груди от страха, что Сахадэва, хоть и глупый, но все-таки принц династии, которой Карна стал служить, мог бы полезть не с целованием ног, а на шею с совсем другими желаниями. - Ангарадж, простите меня! – взмолился Сахадэва, стоя на коленях перед Карной, который даже поджал одну ногу на всякий случай, стоя на второй, как цапля в пруду. – Я был несправедлив к Вам, я оскорбил Вас… - Карна чуть нахмурился, пытаясь сообразить, как подействовало проклятье Дэви Рати и причем тут он сам. – Ангарадж, прошу, позвольте мне омыть Вам ноги в знак раскаянья! - Не позволю, - отрезал Карна, немного успокоившись и даже опустив ногу. – Ступай в лес, совершай аскезы, раз тебе угодно сделать доброе дело. Займись работой в кузне, наконец. - В кузне? – удивился Сахадэва. – Почему в кузне? - Будешь ковать мечи, - мстительно припечатал Карна. – Из железа. Тебя же так наказала Дэви Рати? Сахадэва, судя по его недоуменному виду, ничего не понял, но на ноги встал и сделал решительный шаг к Карне. - Позвольте помочь Вам совершить омовение утром? – попросил он, глядя на Карну так жадно, как Бхима – на еду. - Не позволю, - ответил Карна. – Утром я уезжаю в Ангу. - Можно, я поеду с Вами? – не отступил Сахадэва. - Нельзя. Иди уже… в кузню. Сахадэва, постояв мгновение на ногах, практически стек на пол и ловко ухватился за лодыжку Карны, не успевшего отдернуть ногу. - Ангарадж, простите меня! – снова начал он. – Позвольте мне стать Вашим слугой, Ангарадж! Вашим рабом! Вашим наложником! - Можешь пока стать моим колесничим, - бросил Карна, сразу же заметив, как в глазах Сахадэвы мелькнула злость его настоящих чувств, но тут же пропала, попав под действие проклятья Рати. – Не нравится, Пандав? – чуть нажал Карна, попробовав такую тактику и рассчитывая на проявление настоящих эмоций воина, но нет. Сахадэва на короткий миг стиснул зубы и вместе с ними – пальцы на ноге Карны. Он сопротивлялся, Карна это увидел, но не мог преодолеть проклятье, потому что не понимал, как. – Может, тебе понравится стать моим стражем у ложа? – рискнул он еще, но Сахадэва, выпустив лодыжку Карны, ткнулся лбом в пол и так замер. - Я сравнил Вас с железом, Ангарадж, - услышал Карна. – Простите меня за такие слова. Вы настоящее золото. Вы бриллиант. - Нет, ты сказал именно то, что имел в виду, - не согласился Карна, пытаясь понять, почему этот Пандав не помчался совершать пуджу перед железной рудой, а прилип к нему. – И я не золото, чтобы служить чьим-то украшением. И не бриллиант, чтобы сверкать у кого-то на пальце или в короне. Я железный плуг пахаря, я наконечник стрелы лучника, я орудие и я оружие. Обойдусь и без узоров на себе. А ты оставайся золотом, раз тебе это так важно, но знай, что из золота делают монеты, так что и у тебя есть своя цена. Сахадэва поднял голову. Его лицо пылало от гнева и похоти. Он пытался перебороть проклятье, но никак не мог. Больше того, он был возбужден и Карне совсем не понравилось, в чем была причина. Причиной был он сам. То ли у Дэви был очень странный юмор, то ли что-то было не так с Сахадэвой, но страсть к железу в его разуме стала равна страсти к Карне, которого он сравнил как раз с этим металлом. И это была проблема куда большая, чем даже у Дурьодханы. Карна был уверен, что ни на рисовое зерно не нравился младшему Пандаву, как и он никак и ничем не нравился самому Карне, но Сахадэва воспылал страстью не к куску железа, а к человеку. К человеку и воину, которого оскорбил и которому был совсем не нужен. И который не понимал, как остановить это безумие, не навредив Пандаву, но и не унизив самого себя. В самом деле заставить его стать слугой? И что бы это дало, а главное – кому? Карне Сахадэва не нужен, а для Сахадэвы близость к объекту своего желания станет Наракой. Может, глупый Пандав и заслужил наказания за свою гордость и высокомерие, но не так мучительно и не так унизительно. Что бы Сахадэва мог сделать полезного, находясь достаточно близко, чтобы его вовремя останавливать, но и достаточно далеко, чтобы не распускал руки? Танцевать? Петь? Играть на вине или флейте? Собирать цветы? Может, в самом деле помогать слугам при утреннем омовении Карны? Пусть бы полюбовался на то, чего никогда не коснулся его руки? Может, потом, когда бы проклятье спало, был бы повод лишний раз уязвить гордеца. Одно было ясно – Сахадэву нужно было контролировать и искать решение его проблемы так, чтобы о самом проклятье не узнали бы старшие члены династии. Впрочем, теперь, когда случилось, что случилось, за старшего остался сам Карна, потому что Пандавы были полностью невменяемы, Дурьодхана страдал так, что едва мог пошевелиться, не исторгнув из себя семя, Кауравы всем остальным составом были бесполезны, как мыслители и тактики, а проблемы нарастали снежной шапкой на Кайлаше. Кажется, без старших членов династии было не обойтись. И, кажется, Анга отменялась. *** - Короновать? – удивился Дхритараштра словам Шакуни. – Но как, если мой сын болен? - Махарадж, - льстиво начал Шакуни. – Болен или нет, церемония должна пройти как можно скорее. Этого ждет весь народ Хастинапура. - Соглашусь с царем Гандхара, - произнес Видура, - но только в том, что коронация действительно необходима. Но Вы, махарадж, должны короновать Юдхиштхиру, наследника трона. Помните, махарадж, что Вы лишь занимаете место царя, но Вы не были коронованы. Под Ваше управление царь Панду доверил Хастинапур и своих сыновей. И сейчас сыну Панду, Юдхиштхире, пришло время стать ювраджем. - Кроме того, Юдхиштхира принес победу и прославил династию Куру, - поддержал его Бхишма. – А все знают, что заслуга принца в его доблести. - Но что мне сказать моему сыну? – царь даже заерзал на своем месте. – Как Дурьодхана воспримет такой мой поступок? Как сможет пережить такое унижение? - Иногда нужно сломать гордость одного принца, чтобы дать подданным праведного царя, - ответил Бхишма. – Подумайте, махарадж, кто пленил царя Друпаду, а кто попал в его плен? Сможет ли народ Хастинапура принять ювраджем того, кто сам стал пленником другого царя? И сможет ли такой юврадж забыть о своем унижении и не использовать свой гнев против своего же народа? Я говорил это раньше и скажу теперь – ювраджем должен стать Юдхиштхира. Это принесет династии Куру покой и процветание, в то время как назначение ювраджем Дурьодханы лишь ослабит правление царством. - Позвольте мне сказать, Владыка, - попросил Карна, войдя в сабху и поприветствовав старших поклоном. - Говори, - разрешил Бхишма. - Ни один принц, ни другой сейчас не смогут ни принять корону ювраджа, ни биться за нее. - Почему это? - поинтересовался Бхишма. - Потому что Пандавы и мой друг Дурьодхана прокляты Дэви Рати. И я не стал бы открывать эти обстоятельства перед собранием, но я не вижу иного выхода. Я не знаю, ни что делать, ни как им помочь. Шакуни прикрыл один глаз и пригладил усы. Бхишма нахмурился, Видура приподнял брови, а Дхритараштра снова заерзал на троне. - О чем Вы говорите, Ангарадж? – спросил царь. – О каком проклятье Вы говорите? Пересказывать историю, что поведал Дурьодхана, было нелегко, в особенности, в сильно укороченном виде без подробностей и личных отношений между принцами, но Карна справился без запинок и стеснения. В конце концов, что он мог бы сделать сам, если даже не мог разобраться, как отвадить от себя прилипшего к нему младшего Пандава? - Нужны целители, - распорядился Видура. - Судя по тому, что они сказали о состоянии друга Дурьодханы, ни одному проклятому не помогут ни мази, ни настойки, - ответил Карна. – Если страсть можно чем-то утолить, то только любовью. Но как и чьей? - Может быть, женить их всех? – пространно протянул Бхишма. - Не в таком состоянии, Владыка, - возразил Карна. – Друг Дурьодхана нуждается в покое, а не в удовлетворении голода своих чресел. Бхима скорее съест цветочные гирлянды, чем заметит рядом с собой невесту. Арджуна… - он на миг запнулся, не рискнув сказать, что Пандав скорее возлег бы со своим луком, чем с женой. – Накула женится только сам на себе при таких обстоятельствах. Юдхиштхира… возможно, в состоянии жениться, но даже я не считаю благоприятным событием наличие проклятья на нем. - А что с Сахадэвой? – вспомнил Видура. Карна молча дал знак слугам, чтобы они открыли двери сабхи, и когда к Карне бросился младший Пандав, стремясь поцеловать его ноги, все поняли, что дело и правда скверное. Карна молча поднял Сахадэву на ноги и приказал тому идти в покои и ждать наступления сумерек. - Но я видел Юдхиштхиру, - попытался возразить Видура. – И с ним ничего не случилось. - Я тоже его видел, главный министр, - ответил Карна. – Только что, когда шел сюда. И мне неудобно даже произносить вслух то, что он делал, где и как. - Говори, - приказал Бхишма, насупившись. - Удовлетворял свою страсть рукой, Владыка, - ответил Карна, глядя ему в глаза. – У дверей своих покоев, на глазах стражи, на моих глазах. Я не уверен, что он понимал, что делал и где, но я понимаю, в чем заключалось его проклятье. И это куда хуже, чем самолюбование Накулы или похоть Сахадэвы. Старшие замолчали, пытаясь переварить новости. Даже Шакуни перестал улыбаться и о чем-то глубоко задумался. - Я не знаю, ни что делать, ни как им всем помочь, - продолжил Карна. – Но пока что только двое из них могут хоть как-то бороться с собой. Недолго. И я почти уверен, что уже сейчас друг Дурьодхана снова позвал к себе наложниц, а Сахадэва ждет меня за дверями сабхи, но даже короткий миг ясности – уже победа. Нужно найти способ отрезвить их, дать им любовь, но каждому свою и… простите, махарадж, простите, Владыка, не женскую. - Махарадж, - взял слово Шакуни. – Что, если дать принцам покой и расслабление? Нет ничего плохого в компании наложниц и наложников, если так угодно Дурьодхане. Пусть Накула украшает себя, сколько ему угодно, а Арджуна молится своему луку. Кому это может помешать? Конечно же, и Юдхиштхира может позвать к себе прелестниц и красавцев, чтобы утолить любовный пыл – мы все знаем, что в этом не будет ничего дурного. А Сахадэва и вовсе безвреден для царственного Ангараджа, - слегка поклонился Шакуни Карне. – И то, что Бхима так много ест, не удивительно. Что если отправить их на отдых поодиночке или всех вместе? Идти или ехать верхом они вполне могут, а кто не в состоянии, поедет на колеснице. - Предлагаете им поститься и молиться, когда в их голове только похоть, царь Гандхара? – спросил Карна. - Даже не совершать аскезы, Ангарадж, - улыбнулся Шакуни. – Отдыхать именно душой и телом. Скорее, телом, чем душой, поскольку душа жаждет плотских утех. - И предлагаете мне ехать с ними, потому как Сахадэва зависим от меня? Шакуни только молча подкрутил ус. - Отдых, - повторил Бхишма. – Это могло бы помочь, но кого, как и куда отправлять? - В Варнаврате совсем недавно был построен чудесный дворец для сыновей Панду и царицы Кунти, - ответил Шакуни. – Там собираются провести пуджу, чтобы почтить память царя Панду. Может быть, там, вдали от суеты Хастинапура, принцы пришли бы в себя, насладившись любовью матери и воспоминаниями об отце? Ведь не всегда лечение любовью может означать физическую связь с человеком. При всем уважении к Дэви Рати, она богиня плотской страсти, тогда как Кама-дэв пробуждает любовь всецелую. - И когда там собираются проводить пуджу? – снова спросил Бхишма. - Через две полных луны, - ответил Шакуни. – Времени достаточно, чтобы успокоить любой голод тела и души здесь, чтобы поехать туда как раз после новолуния к растущей луне. Карна вдруг ощутил какое-то волнение, объяснения которому явно не было. Пуджу, конечно, могли проводить когда угодно, обычно – как раз на растущей луне, но если царь Гандхара так радел за здоровье племянника и двоюродных племянников, почему не предложил ехать немедленно, чтобы все страдальцы начали отдых как можно скорее? Однако, идея в самом деле была неплохой. Пуджа, покой, отдых… Может, друг Дурьодхана с Юдхиштхирой к чему-нибудь пришли бы вдали от тревог, может, Сахадэва остыл к самому Карне и вдруг бы да понял, что ни Карна его не привлекает, ни мужчины в целом… хотя, кто этих Пандавов вообще понимает? - Тогда лучше начать подготовку, - решил Бхишма. – Для начала – приготовить побольше запасов еды в дорогу, - усмехнулся он, намекая на самого прожорливого из пострадавших. *** Оставив царей разбираться с планами поездки, Карна решил все обдумать в одиночестве. Возможно, он чего-то не понимал, недопонимал или не в силах был понять в принципе, но даже Шри Парашурама хвалил его за настойчивость и рвение к новым знаниям. Если так, нужно было попытаться понять не как бороться с проблемой, а разобраться в самой проблеме. Если друг Дурьодхана страдал из-за Юдхиштхиры, что тогда было с самим Юдхиштхирой, если спокойный, рассудительный и крайне сдержанный принц внезапно занялся самоудовлетворением прилюдно? Карна свернул к покоям старшего Пандава и потребовал у стражей немедленно доложить о его прибытии и желании разговора. *** - Ангарадж, - тихо произнес Юдхиштхира, занимавшийся чтением каких-то свитков и даже поднявшийся, когда Карна вошел в его покои. – Чем я могу Вам помочь? - Вам, - усмехнулся Карна. – Не ты ли обращался ко мне пренебрежительно на арене Хастинапура? - Прошу прощения за такую дерзость, Вы правы, - согласился принц, отложив свитки. – Вы старше меня, а теперь и выше по положению. Примите мои искренние извинения, Ангарадж. Карна оглядел его. Если он и был под влиянием проклятья, то этого было незаметно. С чего бы тогда он так себя повел в коридоре перед слугами? - Мой друг рассказал о том, что вы… - он запнулся, но решил действовать более решительно. – Словом, мой друг рассказал о вашей с ним связи. И нет, я никого не осуждаю и это не мое дело, – перебил он сам себя, подумав, что это сделает сам Юдхиштхира. – Я не собираюсь даже говорить про это и задавать вопросы. Я хотел только узнать о проклятье Дэви Рати. - Если Вы уже все знаете, Вы знаете и о проклятье, - Юдхиштхира обошел стол, за которым сидел до прихода Карны и пригласил своего гостя присоединиться к нему на сиденьях друг напротив друга. - Друг Дурьодхана сказал, то вы… - Карна вдруг чуть не закрыл глаза, увидев реакцию принца на произнесенное имя. Юдхиштхира, внимательно слушая гостя, вдруг опустил руку и засунул ее в дхоти, начав ласкать себя, но Карну поразило не это, хотя такого он никогда в жизни не видел – лицо Юдхиштхиры при этом ничуть не изменилось, как будто его разум внимал словам Карны, а тело зажило своей жизнью. - Что мы? – уточнил Юдхиштхира, продолжая ласкать себя. - Что вы… - Карна облизнул губы, но взял себя в руки, к счастью, не физически. – Что вы, Пандавы, оскорбили Дэви каждый как только мог, и она прокляла вас, каждого, разумеется, чем-то глубоко личным. И что ты ощущаешь от проклятья? - Я? Ничего, - ответил Юдхиштхира скорее даже удивленно, чем возмущенно от того, что его в таком развратном деянии увидел тот, кого четверо из пяти Пандавов считали низкородным шудрой и оскорбляли, как могли. – Простите, Ангарадж, но я не понимаю цели Вашего визита. Карна и хотел бы не смотреть на то, как принц работает рукой в своих дхоти, но, как он почему-то понял, ему нужно было это видеть и что-то понять. Вот только что? Разум Юдхиштхиры был прежним, он счел себя проклятым, но не понял, как. И он не заметил никаких изменений в поведении братьев. Да что там – братьев, он не мог понять самого себя, если удовлетворял себя на глазах Карны! - Бхима объедается так, что его желудок может разорваться, - начал Карна, изучая принца перед собой и стараясь найти хоть какое-то изменение его поведения от произнесенных имен его братьев. – Арджуна молится своему луку, Накула готов совокупиться с зеркалом, Сахадэва же… Сахадэва – со мной. - Совокупиться? – уточнил Юдхиштхира совершенно серьезно. - Надеюсь, что нет, - честно признался Карна, ощутив мороз по хребту. Еще этого не хватало! Кстати, а этого-то как контролировать, если дойдет до такого? Избить до потери сознания? Оглушить и связать? Не давать же ему просто делать, что ему там бы хотелось! Гнусь какая-то. - А Ваш друг? – вдруг спросил Юдхиштхира. Карна моргнул. «Ваш друг». Намеренно или случайно принц не произнес имя Дурьодханы? Не мог выговорить из-за проклятья или не мог, понимая хоть каплей рассудка, что это вредит ему самому? - Дурьодхана? – спросил Карна – и впился глазами в лицо принца, которого перекосило от сладострастия и он, стиснув зубы, излился прямо в дхоти. Карна сглотнул и проморгался, пытаясь понять, правильно ли он понял действие проклятья. - Да, - простонал Юдхиштхира то ли в ответ на вопрос, то ли думая о чем-то своем. - Дурьодхана… - и Карна снова внимательно проследил за реакцией Юдхиштхиры. - Дурьодхана страдает от нечеловеческого желания. Мой друг Дурьодхана жаждет совокупляться снова и снова с кем угодно, и поверь, ему это причиняет страдания… наверное, как и тебе, – добавил он едва слышно, увидев, как Юдхиштхира от каждого произнесенного имени своего возлюбленного сотрясался в пароксизме страсти, а под конец упал на тахту и, расставив ноги пошире, излился в очередной раз, выгнувшись всем телом от силы, как Карне показалось, не совсем удовольствия, а, скорее, мучения. Значит, если Юдхиштхира довел себя до исступления при слугах, в этот момент кто-то из них докладывал ему о Дурьодхане, и каждый раз, слыша его имя, Юдхиштхира изливался, не в силах совладать со своим телом и даже не понимая, что он делает, где и при ком. - Я не знаю, как проявляется проклятье Дэви Рати, Ангарадж, - почти спокойно, но все еще лежа на тахте, нервно облизывая губы и подрагивая всем телом, ответил Юдхиштхира. – То есть, я понял, что с моими братьями, а с сыном царя… мне очень жаль, но я ничем не могу ему помочь. Карна отметил и это – невозможность произнести имя Дурьодханы Юдхиштхирой. Что это давало – пока было не ясно, но Карна понял, что нужно будет сообщить об открытии новых подробностей… вот только кому? Он и так обратился к старшим членам династии, рискуя опозорить сразу всех принцев. Плевать бы на Пандавов, провались они почти всем составом в Нараку, но как же друг? Так унизить сына перед его отцом… царь и без того слеп и почти беспомощен. Владыка любит Пандавов, но к Дурьодхане относится весьма прохладно, а Видура и того не лучше. К кому обратиться, чтобы это был мудрый, терпеливый и способный помочь человек? И как деликатно постараться обрисовать проблему такому человеку? Что вообще делать, если один из проклятых пожирает все, что видит, второй сходит с ума по самому же себе, третий окончательно сошел с ума и готов то ли съесть свой лук, то ли совокупиться с ним – а проклятье могло бы его заставить это сделать! – четвертый сводит с ума самого Карну, старший Пандав беспомощен от услышанного имени Дурьодханы, а сам Дурьодхана мучается от бешеного желания засунуть лингам хоть в пчелиный улей, чтобы излиться еще и еще. - Это я пока ничем не могу помочь, - пробормотал Карна, глядя на Юдхиштхиру и чувствуя лишь жалость к нему. – Но я постараюсь найти решение хотя бы ради твоей матери и отца Ду… - Юдхиштхира даже от этого излился с таким мучительным стоном чистой боли, зажмурившись до слез, что Карна чуть не ударил самого себя по губам. – Постарайся пока заняться делами, - посоветовал он, зная, что его слышат. – И постарайся заткнуть уши. - Для чего? – Юдхиштхира сморгнул слезы, даже не заметив этого. – Как же тогда я буду слышать? - Никак, - отрезал Карна. – Пусть докладывают жестами или письмом. Сам говори, тебя в любом случае услышат, но тебе слышать пока нельзя. Юдхиштхира, - обратился он к все еще лежащему принцу, - ты понимаешь, что делаешь прямо сейчас? Юдхиштхира повернул голову и кивнул. - Конечно, я понимаю. Я лежу на тахте. Карна тяжко вздохнул. Лежит – да. С рукой в дхоти, сжимая свой лингам, к счастью, уже не двигая рукой. Неужели он просто вытащит руку и даже не заметит на ней семени? Юдхиштхира между тем встал, обтер руку о дхоти и приподнял брови, молча спрашивая Карну – что-то не так? Карна поспешил ретироваться, подумав только, что не зря в покоях Юдхиштхиры находится небольшой таз с водой с плавающими там лотосами. Возможно, он омоет руку и тоже не поймет – зачем и что такое на ней. *** Выйдя из покоев, Карна понял, что готов биться хоть несколько дней без сна и пищи, но не видеть Пандавов и друга Дурьодхану в таком жалком и беспомощном состоянии. Может, пусть бы Бхима лопнул, Накула удавился жемчужными бусами, а Арджуна засунул лук в себя так глубоко, чтоб его землекопы не нашли, но видеть старшего Пандава в таком состоянии… и самого младшего, который явно изо всех сил пытался совладать с собой, но не мог… Как же все это противно и мерзко! И друг, которого теперь-то точно обвинят во всех грехах, и первым будет Видура, а вторым – Бхишма. Но в чем Дурьодхана виноват? Нет, виноват, конечно, в чем-то давным-давно, но это уже никого не касается. В конце концов, он с Юдхиштхирой сам разберется, что там у них и между ними. Но как им всем можно было помочь? Где найти чистую любовь, которая исцелит их? С такими тяжкими мыслями Карна добрел до лестницы, ведущей из дворца и понял, что смертельно устал. Устал от беспомощности, от непонимания богов, богинь, их вмешательства в жизни смертных, от всего этого несправедливого мира и вообще от… - Карна? – услышал он голос царицы-матери за спиной и вздрогнул, как от пощечины. Боги, с ней-то что? – Карна, что с тобой, сын? - Мое почтение, царица-мать, - тем не менее, собрался он и сложил ладони в знак приветствия. - Всех благ тебе, - ответила она с жалкой улыбкой. – Что с тобой случилось? Или, может быть, ты знаешь, что случилось с остальными? Я знаю, что ты остался во дворце, когда все принцы уехали в Панчал, мне жаль, но… - она опустила голову. – Я не понимаю, что происходит. Бхима приказал принести ему еду, но до сих пор никак не можешь наесться. Знаешь, он просит меня покормить его, говоря, что только так наедается досыта, – поделилась она, подняв голову и беззвучно роняя слезы. – Я покормила его, но это не помогло. Он как будто ощутил еще больший голод. Накула не отходит от зеркала и украшает себя всем, что видит. Арджуна… - из ее глаз слезы потекли еще сильнее. – И не знаю, где Сахадэва, что с Юдхиштхирой… Карна, что произошло? Никто ничего не говорит мне, и я… и мне страшно, - она взглянула на него огромными глазами, как будто моля его помочь, но что он мог бы сделать? - Я не могу сказать Вам всего, царица-мать, - признался Карна, разрываясь от желания утешить несчастную женщину, но и не смея к ней даже прикоснуться. – Я не осмелился бы даже произнести вслух то, что увидел и узнал, но, поверьте, я приложу все усилия, чтобы помочь им. Не знаю, только как. - Карна, - Кунти подошла к нему ближе и провела ладонью по его щеке. – Я мать, ничто не может напугать меня, если речь о моем сыне. Я чувствую боль своих детей, когда им больно. Я должна знать самую страшную правду, в чем бы она ни заключалась. Прошу, Карна, ответь, что с моими сыновьями. - Я не могу ответить не потому, что не хочу, царица-мать, – тихо произнес он. – И не потому, что не хочу ранить Ваши чувства матери. Но есть моменты, когда сын сам не захотел бы причинить матери боль неприглядной правдой о себе. Я знаю, что материнское сердце болит за ее ребенка, но… но сейчас Вы ничем не сможете помочь сыновьям. И, прошу Вас, царица-мать, не спрашивайте их ни о чем. И… я понимаю, что это прозвучит странно и для Вас почти невозможно, но, молю Вас, не спрашивайте ни о чем Вашего старшего сына. Он борется с собой, но пока проигрывает. Позвольте ему победить – он все потом расскажет сам, а пока… пока дайте ему покой от всех вопросов. Мое почтение, царица-мать, - откланялся он, практически сбежав, чтобы не показать измученной женщине еще и своих слез бессилия. - Не спрашивать моего старшего сына, - повторила Кунти, проводив Карну взглядом и залившись слезами еще горше. – Карна, сын! Ты - мой старший сын! О, Карна! *** К вечеру Карна просто вымотался, хотя особо ничего не делал. Разбирал будущие дела Анги, которые привез гонец и о которых до похода на Панчал говорил Дурьодхана, отметил слабые места в обороне своего нового царства, проверил поборы с населения в виде налогов и подати, просмотрел жалобы и запомнил просьбы, надиктовал и написал сам все необходимые приказы к своему появлению, отпустил гонца и проверил всех страдальцев. Дурьодхана, умаявшись за день, уже уснул под присмотром целителя, который периодами дремал и вскакивал каждый раз, когда принц просыпался и снова страдал от семяизвержения и разбухающего лингама, предлагая тому какую-то особую мазь с охлаждающим эффектом и с обезболиванием. Бхима, наевшись до отвала, уснул прямо перед полным подносом еды, и его не стали будить, побоявшись, что желудок принца в самом деле лопнет. Накула, измазав себя всем, что счел достойным – порошками, маслами, пастами и цветочными духами, навесив на себя множество ожерелий, колец и бус, в конце концов, решил омыться, так что пришлось снимать все и смывать все, уснул чуть ли не во время купания и не проснулся даже тогда, когда слуги отнесли его на ложе и прикрыли покрывалом, не рискнув одевать или будить. Арджуна продолжил молиться то ли луку, то ли уже кому-то или чему-то еще, так что Карна даже не стал вслушиваться, решив, что это – наименьшее зло из всего произошедшего. Юдхиштхира же внял просьбе Карны и заткнул уши хлопком и залепил воском, не услышав, кто вошел в его покои, но увидев Карну и приветливо его поприветствовав кивком и сложенными ладонями в знаке почтения, не сказав ни слова и поняв, что и Карна говорить с ним не будет. Карне хватило и того, что сам принц больше не лез себе в дхоти и выглядел… да как всегда. А вот про Сахадэву Карна просто забыл. Где он там его оставил? Куда просил или приказал уйти? Что сделать? Младший Пандав волновал Карну куда меньше его старших братьев и друга. В конце концов, ну, что могло бы произойти такого страшного, если бы Сахадэва обнаружился бы в кузне, на своем ложе с наложником или наложницей, или же в каком-нибудь храме, если бы его так проняло, но разум сказал бы остановиться? И Карна, омывшись перед сном прямо в покоях Дурьодханы просто на всякий случай, чтобы проснувшемуся другу было спокойнее, что у самого Карны все хорошо, чтобы просто освежить голову и тело, без каких-либо мыслей вошел в свои покои и начал снимать все украшения, думая о событиях дня. Дурьодхану можно будет угомонить покоем хотя бы для его чресел. Может быть, помогут успокоительные настойки для всего организма или какие-то мази, капли или обертывания для лингама. В любом случае, если будет невмоготу, Дурьодхана призовет наложниц и наложников, удовлетворит раджас, а затем может снова погрузиться в сон. Да, распорядок дня несовершенный, но пока не будет найдено решение общей проблемы, сойдет и такой. Накула пусть себе развлекается дни напролет косметикой и украшениями, лишь бы не начал крушить зеркала и есть их, а в целом – с ним Дэви Рати была куда как милостива, чем с другими. Ну, чем мог бы навредить каджал для глаз? Если не выпускать Накулу из его покоев, он и сам был бы в безопасности, и другим бы не помешал. Но все же стоило бы приглядывать за ним, а то мало ли, начнет еще калечить себя, грызть свои пальцы или волосы, например. Кто скажет, до чего может дойти любовь к самому себе? Бхиме совершенно точно нужно было бы давать настойку для крепкого сна. И желательно сразу бочками, чтоб наверняка, иначе его точно разорвет. А если нет, то вся страна вынужденно будет работать только на его брюхо. Арджуну даже держать под контролем не стоило. По крайней мере, его страсть к своему луку была даже безобиднее, чем любовь к себе Накулы. А из лекарств – та же настойка для крепкого сна, чтобы не переусердствовал с молитвами и… и чем он там вообще мог бы заниматься с луком? А вот за Юдхиштхирой следить было ни к чему. Если он не слышал имени Дурьодханы, он был в полном порядке. И уж не Карне теперь было необходимо объяснять всем и каждому, почему уши принца теперь будут заткнуты воском и как надолго. Юдхиштхира не ребенок, сам объяснит, если сам же вспомнит, кто и что с ним сделал. - Ангарадж… - раздался томный шепот того, о ком Карна действительно забыл. Карна замер, едва сняв пояс и ослабив узел на дхоти. - Ты что тут делаешь? – поинтересовался он сухо. - Вы приказали мне ждать Вас в покоях, - ответил Сахадэва, выходя из тени, где стоял настолько бесшумно, что даже чуткий ко всему Карна его не заметил. - Я? В покоях? – удивился Карна, что-то такое и вспомнив. – Да, наверное. Но не в моих. Ступай в свои покои и ложись спать. - Но, Ангарадж, позвольте мне остаться, - так же тихо попросил Сахадэва. – Вы устали, я могу омыть Вам ноги, размять Вам плечи… - …разгладить мне дхоти, - продолжил Карна хмуро. – Уходи и спи. Это приказ. Ты же хочешь услужить мне? – Сахадэва кивнул. – Тогда иди к себе, ложись и спи до рассвета. - Я останусь, - заявил Сахадэва решительно, кусая губы и исподлобья глядя на Карну. - Как угодно, - отмахнулся от него Карна, укладываясь на ложе. – Полезешь ко мне – прибью, - предупредил он, закрыв глаза. Однако, заснуть не вышло. Карна приоткрыл глаз и увидел перед собой так и стоявшего младшего Пандава, что дрожал всем телом и явно не от холода – невыносимая духота ночи тому никак бы не поспособствовала. - Ложись, - приказал Карна, смирившись с тем, что иначе его невольному рабу пришлось бы лечь на пол перед ложем. В конце концов, как только проклятье спадет, все равно начнется выяснение отношений между всеми Пандавами разом, а Сахадэва непременно потребует боя. И, что наверняка, Карне придется его унизить. Не убивать же и без того униженного человека за то, что он не по своей воле решил приставать к Карне? – Ложись рядом, закрывай глаза и спи. То, что ты там хочешь – не мое дело. Ты мне не интересен, я, надеясь на твой внутренний голос остатка разума, тоже, так что терпи и борись. И не вздумай потом обвинить меня в том, что я воспользовался ситуацией и совратит такой нежный цветок. Сахадэва вопреки ожиданиям Карны, довольно аккуратно забрался на ложе и даже отвернулся, проворчав что-то про богов, их лилы и бездушный кусок железа, который он, Сахадэва, потом согнет спиралью. Карна в ответ только фыркнул. Что и требовалось ожидать. Бойня будет непременно. Может, даже не только между Карной и Сахадэвой. Может присоединится и Арджуна – боги уж знают, почему. А что Карна должен был сделать с младшим Пандавом, если так подумать? Связать его и поставить в уголок? Приковать цепями к столбу? И когда вообще падет проклятье Рати? И падет ли вообще? Карна сам попал в затруднительное положение с этим проклятьем – он-то причем? Он никого не оскорблял и совсем не просил внимания к себе со стороны глупца. Сахадэва, конечно, не ребенок, он взрослый воин, судя по тому, что Карна слышал, умелый, сильный и храбрый, если махал секирами против всей армии Друпады и побеждал… но ведь, опять же, судя по тому, что Карна слышал, ни Кауравов, ни Пандавов солдаты Друпады даже не поцарапали, тем более не собирались убивать. Говорило ли это о сомнительной победе Пандавов над солдатами, которые толком и не воевали? С такими мыслями Карна все-таки уснул… проснувшись, когда Чандра-дэв на своей колеснице пересек половину неба, с любопытством заглядывая в окна дворца. И проснулся Карна от того, что тело испытывало приятную волнующую щекотку от… - Просто расслабься, - едва слышно попросил Сахадэва, нависая над Карной и щекоча своими волосами его грудь, обцеловывая соски. Карна, хоть и испытывая приятные ощущения, мгновенно задержал его на вытянутых руках. - Ты не понимаешь, что творишь, - зашипел он. – И я не собираюсь тебе уступать в твоих грязных помыслах. Уймись или я тебя оглушу, - предупредил он, сотню раз пожалев, что вообще пригласил Пандава к себе на ложе. - Не могу, - застонал Сахадэва. – Не могу унять свое тело. Боги всемогущие, подумал Карна, Сахадэва все понимал, вообще все, что творил, но действительно никак не мог преодолеть влечение. Но Карне-то за что такие мучения? - Удовлетвори себя, - предложил он измученного, дрожащему и перевозбужденному Пандаву. - Хочу тебя, - то ли констатировал, то ли поправил Сахадэва, встав на колени между ног Карны и оглаживая своими руками его руки на своих плечах, что удерживали его от окончательного падения в Нараку. – Позволь мне… - Нет, - запретил Карна. – Я тебе не игрушка и не наложник, чтобы удовлетворить твою похоть. - Все не так, - замотал головой Сахадэва. – Я хочу доставить удовольствие тебе. - Тогда спи! - чуть не взмолился Карна, думая о том, что либо он вышвырнет этого полоумного на пол, либо придется уйти самому. Только толку-то, если этот репейник придет следом? - Я тебе совсем не нравлюсь? – в голосе Сахадэвы прозвучала и боль от отказа, и громадное облегчение от того же. - Совсем, - заверил Карна, все-таки столкнув его на пол, как и думал. Поспать не удалось и после. В голову лезли тяжкие мысли, а на его самого– Сахадэва, решив доконать предмет своей страсти окончательно. И стоило ли сопротивляться? Может, проще уступить, чем бороться? Да пусть потом бесится и орет, что его развратили. Пусть вон Юдхиштхира его потом успокаивает. - Да к бхутам все, - решил Карна, закрыв глаза и сделав вид, что уснул. Он совершил столько суровых аскез, что мог бы контролировать свое тело даже во сне! Что, неужели не смог бы продержаться под неумелыми ласками того, кто был почти что противен? Впрочем, не настолько противен, скорее, просто безразличен. Да и ласки были приятными. Карна терпел боль и страдания с детства, но вот таких удовольствий еще не испытывал. Просто не знал, что такое тоже может быть. Сахадэва, сообразив, что на этот раз его не пнут и не удержат, аккуратно пристроился сверху и, щекоча волосами грудь Карны, начал ласкать языком его соски, играя с ними кончиком языка, посасывая и даже чуть прикусывая их, после чего текуче, как кошка, спустился чуть вниз, выцеловывая дорожку от груди до пупка, но ниже опускаться не решился, а улегся рядом и начал поглаживать тело Карны то ладонью, то слегка щекотать кончиками пальцев, после осмелев настолько, что все-таки положив ладонь Карне на лингам и ощутив набухание стебля и бутона. И как бы Карна ни пытался сопротивляться и контролировать себя, его тело взбунтовалось. Оно терпело боль, но не желало лишаться нежной ласки. И ствол дрогнул под теплой решительной ладонью Сахадэвы, наливаясь соком. Сахадэва осторожно придвинулся еще ближе, так, что его лингам уперся Карне в ладонь, и медленно подался в нее бедрами, продолжая поглаживать лингам Карны через дхоти и замечая, как изменилось дыхание Карны, как заострились ставшие чувствительными соски, как, наконец, от жгучего удовольствия и ритмичности движения руки, Карна не выдержал и запрокинул голову, всеми силами стараясь сдержаться, но уже проиграв эту битву с собой. Могучему телу воина, что хотело только сражений, хватило совсем немного ласки, чтобы расслабиться и уступить. - Позволь мне, - услышал Карна шепот рядом, и шеи коснулись теплые губы. – Только это, если не хочешь большего. Только не гони. Карна чуть не проклял сам себя, когда ловкие пальцы нырнули в дхоти и прикоснулись к лингаму напрямую, чуть щекоча бутон, сжимая его, водя ладонью вверх-вниз, размазывая проступивший сок, наконец, когда в его собственную ладонь ткнулся упругий лингам Сахадэвы, скрытый промокшей от влаги лингама ткани, когда все смешалось настолько, что стало не важно, кто рядом и что происходит. Карна сжал пальцы, позволив Сахадэве толкаться в кулак и, когда стало невмоготу терпеть сладкую пытку, чуть повернул голову, но не от Сахадэвы, как хотел, а как раз к нему, чтобы тот накрыл их своими, сцеловав, слизав, выпив чужой стон блаженства и вдохнув свой. - Я был неправ, - прошептал Сахадэва, продолжая выдаивать амриту из лотосового бутона Карны более аккуратными движениями руки. – Прости, что оскорбил тебя, что насмехался. Я видел твою борьбу с собой, я ни словом, ни делом не оскорблю тебя после, но сейчас… сегодня или потом… я знаю, что я делаю и с кем. И я хочу этого. Я хочу отдавать, ничего не прося взамен. Я все вижу и все понимаю, я просто… я не могу удержаться. Может быть, уже и не хочу. Карна, с трудом восстановив дыхание, положил ладонь на его руку, что так и оставалась внутри дхоти. - Ты мне не нужен, - признал он. – И ты пожалеешь о том, что делаешь сейчас. И после я буду готов к твоей мести за произошедшее. Но если тебе этого нужно, делай, что хочешь. Я не дам тебе зайти слишком далеко и не воспользуюсь твоим положением. Он отвернул голову в сторону, но сразу же ощутил язык на своем ухе и губы, прихватывающие серьгу в нем. Железо ли, золото ли, Карна никак не ощущал прикосновений к серьгам или доспеху, но не в этот раз. Почему-то он был уверен, что появись доспех прямо сейчас, Карна ощущал бы его просто как свою кожу и тело откликнулось бы на ласку, как будто было бы без доспеха. Быть может, проклятье Дэви Рати было не настолько простым, как Карна подумал? Может быть, оно было призвано не измучить проклятого, а сделать что-то еще, что-то большее? Но причем тут сам Карна? За какой грех он попал под удар и был вынужден отдаться в руки того, кто ему даже не нравился? А разве ему хоть кто-то нравился? Разве Карна хоть раз подумал о Дурьодхане, как о возможном любовнике? Конечно же, нет! Друг был роскошен, невероятно красив, но он был только другом. Даже тот же Накула, названный красавец, от которого млели все девушки, совсем Карне не нравился слащавостью черт. Он, конечно, был красивым мужчиной, вполне способным нравиться другим мужчинам, но не Карне. Карна просто никогда даже не думал о мужчинах в таком смысле. Впрочем, он и о женщинах не задумывался. Женится, конечно, на ком-нибудь, кого подберут родители, будет семья, дети, но потом. А что же сейчас? После произошедшего будет трудно снова становиться аскетом и держать тело в узде. Может, и не нужно? В конце концов, Шива тоже был аскетом, а стал семьянином. Карна хоть и не Махадэв, но… - Столкнешь меня на пол? – шепотом спросил Сахадэва, зацеловывая шею Карны. - Нет, - коротко ответил тот, аккуратно вытащив чужую руку из своих дхоти и повернувшись к нежданному любовнику спиной. – Спи. *** С трудом, ощущая чужака рядом, которому хоть и не было никакой веры, но который явно не стал бы нападать со спины, Карна заснул… чтобы проснуться, когда Чандра уже собирался уходить на покой, уступая место Ушас и милостивому Сурье. Карна никогда еще не просыпался вот так – в чьих-то объятиях, даже лежа на чьей-то руке – и когда только успел и как смог? Узел на дхоти был полностью развязан, ткань облепляла ноги, но не мешала тому, кто второй рукой ласкал лингам мучительно медленными движениями, кто подавался бедрами в бедра Карны, и кто шептал в его шею: - Ка-а-арна-а-а… Это было… да что там – это было приятно. Этого хотелось снова, хотелось бы чего-то большего, но не с тем, кто был вынужден так себя вести и творить такие дела. Карна поймал себя на мысли, что и ему не нужно вынужденное вожделение. Что и его тело хотело бы испытать такое удовольствие с тем, кто хоть как-то нравился. Но это и пугало. Желание. Желание обладания мужчиной. Желание подмять его под себя, развести его ноги, взять в ладонь горячую ваджру, а потом войти в горячее тело под собой, заполнить его, податься бедрами вперед, ощутить брызнувший сок в своей ладони и излиться внутрь. - Господь, за что? – застонал Карна беззвучно, поняв, что, кажется, тут постаралась не Рати, а сам Кама, который и переродиться-то не успел. А потом Карна излился с тихим стоном в ласкающую ладонь и ощутил влагу сзади, когда с таким же обреченным стоном излился и Сахадэва.