Согреться

Страшным кошмаром для Марка была любая тактильность, во всех проявлениях. Он мог позволить простые касания Джону — взять за исколотые предплечья, чтобы увести, пригладить топорщащиеся во все стороны рыжие пряди, каждый раз всклокоченные, похлопать по спине, если вдруг подавился, но… Все это было неприятно. Людям посторонним или кровной семье он не позволял и этого: все на дистанции, все подальше от них. Приемный отец на касания итак щедр не был. Наказания от него были все лишениями, да разок или два он брался за ремень — но, итак почти не участвующий в жизни пасынка, после обнаружения у него наркоты окончательно от него отказался, в безмолвном ожидании пока чужой ребенок-наркоман свалит из его дома. Отец приходил затемно — иногда Марк слышал его шаги в коридоре и молился, чтобы он не поперся к Люси напротив, проверять домашку, а иногда к тому моменту он уже отрубался под ударной дозой героина. Отец был такой мифической для Марка фигурой, что его почти не было в жизни но каждый раз, как он все-таки являл себя, случалась какая-то херня. Мать, воспитывающая их с Люси, касалась его много лишь в раннем детстве, еще до школы — это были касания из необходимости. Необходимо приобнять его перед садом на людях, если не забудет, необходимо схватить за руку перед пешеходным переходом или возле дороги, необходимо пригладить причёску, если та встопорщилась. Все эти необходимости были предсказуемыми, обусловленными внешними обстоятельствами, традиционными — каждое утро было одно и то же. У Марка было время подготовиться. Люси можно было назвать сестрой чисто номинально: они жили в соседних комнатах, ходили в одну школу, были похожи внешне из-за ярких рыжих волос и делили домашние обязанности. На нем — пол, на ней — посуда. На том взаимодействие между братом и сестрой и заканчивалось, никаких драк, дележки лучшего, никакой поддержки. Они были посторонними людьми, которые всего-то проживали на одной территории и одних и тех же неродных взрослых звали родителями. Не было объятий, не было хождения за ручку, вскриков «дай пять!» — всего того, что в избытке было у Джона с его огромной семьёй. Марку неоткуда было черпать тактильность, касания других были для него тёмной чащей, из которой ни выхода, ни входа; ненужные прежде; Марк и не думал, что ему так скоро… Придётся кого-то целовать. Он кивнул поспешно, не желая упускать шанс, на который уже был согласен, и черноволосый парень сделал несколько шагов вперёд, вставая к нему почти вплотную. — По быстрому, мне самому это не в кайф, — поморщился он, наклоняя голову, а в следующий момент коснулся коротко. «Чужие губы холодные» — отстраненно понял Марк. — «И не то чтобы противные, но непривычные на вкус.» Касание долгое по ощущениям, но закончившееся слишком быстро по времени — Марку кажется, что из него разом выпили все силы. — Все, командуй этими милахами на здоровье, — усмехнулся как-то жёстко и по странному саркастично шатен с кудрями. — Нам уже пора! Развернувшегося демона подхватили под локоток и потянули вперёд. — Мое имя Дьявол, — улыбнулся тот напоследок, посмотрев через плечо. — Ты еще обо мне услышишь. И оба просто растворились в воздухе.

***

Марк занес руку над чужой дверью. Какова вероятность, что Джон дома? Что не у родных, не уехал в свою общагу, не на работе, в конце концов? Не спит прямо сейчас? Марку очень плохо — сразу, как короткий поцелуй, заключающий сделку, оборвался, его затошнило. Он будто все еще чувствовал чужие скользкие, холодные губы, острый и холодный взгляд, чужие масляные слюни по уголкам рта. Он бесконечно вытирал их ладонью, но ощущение, будто его вылизала огромная лягушка, не пропадало. Он даже мог представить в деталях белесое, распухшее в воде пузо с пятнами, давящее на лицо. Может и не лягушка даже, а утопленник. Марк постучал. Давай же, открывай, Стейнтбек, прошу… Не оставь меня наедине с мыслями обо всей хуйне! Он пришёл сюда уже под утро, прослонявшись по оживленным ночным улочкам в одной пижаме и босиком. Он заледенел, задрожал, ноги почти не слушались — мартовская прохлада не давала ему расслабиться. Тени, пальцы, детские фигурки — все это исчезло из уличных синих теней, все это провалилось в глубины подсознания. Кошмары в размышлениях полезли наружу, почуяв, что пришло их время. — Кто там? — раздалось из-за двери заспаное, пока Джонни доверчиво открывал замок, не дожидаясь ответа. Тепличный мальчик с фермы, он и не подумал, что может приперется кто-то незнакомый, кто-то злонамеренный. Щелкнула дверь, открылась, обдавая драгоценным теплым воздухом и освещая заженным светом прихожей. — О боже мой, Марк! Ты что, всю ночь так?!.. Проходи, сюда! В домишке Джона даже пол настолько тёплый, что ноги начинает колоть от перепада температуры. Марк бормочет: — Да… Почти всю ночь… — Пойдём, я поставлю тебе обогреватель на балконе, — тянет Джон, придерживая аккуратно за плечо ввалившегося внутрь друга. — И чай дам, в таком холоде нельзя постоянно находиться… Ты что, все это время под дозой что ли шатался? — Нет, не надо, — шепчет Твен. — Я… Я больше не употребляю. И кошмаров уже нет. Просто… Дай мне согреться. Джон смотрит удивленно, не верит, но шепчет «конечно, хорошо», закидывает его руку себе на плечо, ведёт на кухню. Помогает идти. Они примерно одного роста, но Марк меньше по весу, а Джон сильнее и накаченее — потому у блондина и получается. Джону можно его касаться, сегодня он в «слепой зоне» у фобии. — А я с каким-то незнакомым парнем сосался, — вдруг говорит Марк сам не понимая зачем. Джон же все равно не поверит в эту историю, решит, что это все наркотические видения… Ошалелый взгляд ему наградой, и, усадив Марка на стул в кухне, Стейнтбек долго смотрит в его глаза, больше не касаясь. А Марку вдруг не хватает прикосновений, хочется еще, схватить, обнять, сжать. По телу колючками расходится тепло, ноги ломит, они ноют. Ступни, прислоненные к теплому деревянному полу, начинают гореть, каждое место которым он касался неровного асфальта, гальки, битого стекла от бутылок, отдаётся болью. — И как? — спокойно спросил Джон, взяв себя в руки. Иногда после весёлых ночек друга он слышал и более странные вещи, в основном являющиеся результатом галлюцинаций или наркотиков. — Отвратительно. — честно признался Марк и поежился, поджал под себя ноги. Джон кивнул и отвернулся, ставя на плиту чайник. Достал две кружки, рассыпал по ним ровно сахар, все движения ровные и спокойные. У Марка было тряслись руки, он рассыпал бы половину, куда-то насыпал бы больше, смутился, стал пересыпать, потянулся бы за тряпкой одновременно… Но Джон — это не Марк. Джон делает все правильно, всегда. — Хотя, наверное сыграл свою роль и тот факт что это был не живой парень. — зачем-то добавил Твен. Вот тут Джон вздрогнул, развернулся резко, выпучил глаза, вздернул брови… Мда, наверное следовало говорить это мягче, пояснить что этот мёртвый парень был не то, чтобы мертвым, или, несмотря на то, что мертвым, вполне дееспособным… — Ну, вернее… — Марк стушевался, понимая, что сказал только сейчас. — Насколько может быть живым парень, который назвался Дьяволом? — Наверное, нинасколько, совсем неживым, — кивнул с явным сомнением в голосе Джон. — А ты уверен что не принимал сегодня? Марк только хотел было ляпнуть что принимал, на него просто не сработало из-за того, что его ведьма-сестра намешала что-то в своём котле, но… Посмотрел на Джона и покачал головой, решив остановиться на полулжи. — Я завязал… Некоторое время назад наркотики перестали избавлять меня от галлюцинаций, и сегодня меня нашёл этот Дьявол, заявил, что может помочь. Сделка скрепляется поцелуем, он избавляет меня от иллюзий, а я должен ему помогать. Джон кивнул снова, нахмурившись, и стал промывать заварник. Он не был верующим, в отличии от всей своей огромной семьи, но, Марк готов был поклястся, иногда друга не покидали сомнения. «А может быть, Бог, ангелы и демоны есть? Может, я заблуждаюсь в своих сомнениях, и мне стоит уверовать, выучить Библию, жить по заветам, с оглядкой на религию?». Так, постепенно он и переубеждал себя, вбивал себе в голову что атеизм не мешает жить по совести и не обязательно носить крест, чтобы быть хорошим человеком. Поэтому сейчас поверить во все сказанное было сложно, почти невозможно. Дальше они сидели в молчание, слушая только пыхтение чайника, в какой-то момент начавшего пыхать дымом и свистеть. Джон разлил горячую воду по кружкам, перенес их на стол. Марк схватил свою кружку, прошептал севшим голосом «спасибо», прижался пальцами к быстро нагревающейся кружке и коснулся ее края губами. Он обжигал язык и горло, пальцы постепенно становилось больно держать у кипятка, по губам прошлась иголками дрожь. Джон пил неспешно, смотрел в сторону, явно решая для себя что-то. И вдруг сказал, мотнув своей светлой челкой: — А с живым парнем попробовать не хочешь?