Краш-тест

За следующие шесть дней Джейкобу делают еще два переливания крови, и у него в организме развивается почечная недостаточность из-за плохой перфузии. Моя знакомая с лестничной клетки, доктор Инес Мартин, объясняет мне это на пальцах: представь кран с плохим напором воды. Давление у Джейкоба такое низкое, что кровь едва прокачивается через почки, и они начинают страдать от нехватки кислорода. Доктор Мартин работает каждую ночь, и я постепенно узнал, что она – ординатор четвертого года по внутренним болезням и подчиняется напрямую доктору К. Она сносно говорит по-английски, а я – на ломаном французском. С этим и с помощью Google Translate мы справляемся. Она взяла за привычку находить меня на лестнице каждый вечер, обычно далеко за полночь. Один раз она зашла около девяти вечера, чтобы сказать, что семья Джейкоба ушла. Это единственный раз за весь день, когда мне удается побыть с ним, и пока я там, у меня появляется еще один неожиданный союзник. Тот самый заносчивый медбрат, который сверлил меня взглядом, когда я задел капельницу Джейкоба. Мне хочется придушить его за то, что он прервал нас – я не пробыл с Джейкобом и двух секунд, как он ввалился в палату. В руках у него стопка одеял, он жестом велит мне отойти, чтобы укрыть Джейкоба. Одно из одеял зацепляется за гипс. Не раздумывая, я делаю шаг вперед, чтобы поправить его. Одеяла приятные и теплые, хоть и сделаны из колючего больничного хлопка. Я тщательно подтыкаю края вокруг ног Джейкоба, а когда заканчиваю, ловлю на себе пристальный взгляд медбрата. – Извините, – бормочу я, уверенный, что снова чем-то его разозлил. Но он лишь молча изучает меня еще мгновение и уходит. Через две минуты он возвращается с чашкой кофе. Молча ставит ее на прикроватную тумбочку рядом со мной и снова исчезает. С этого момента, как только семья Джейкоба уходит, либо доктор Мартин, либо медбрат Жан находят меня. Я нахожусь в больнице около двадцати часов в сутки, но едва успеваю провести с Джейкобом десятую часть этого времени. Зато теперь у меня есть хоть какая-то информация и короткие промежутки времени, когда я могу посидеть с ним, держа его холодную руку. Я еще несколько раз навещаю Антони Косту и его родных, втайне наслаждаясь их заботой и вниманием, но на третий визит Антони снова спрашивает, не пора ли мне готовиться к гонкам. Озадаченное выражение его лица не дает мне покоя еще долго после того, как я лгу ему. После этого я держусь в стороне, слишком напуганный тем, что он рано или поздно сложит два и два. Но все это не имеет значения, потому что на седьмой день пребывания Джейкоба в больнице доктор Мартин сообщает мне первую по-настоящему хорошую новость. – Его давление было стабильным весь день, – говорит она через час после начала ночной смены. Она с улыбкой протягивает мне чашку чая и батончик мюсли. – Дозу прессора снизили. Завтра, если все будет так же хорошо, мы отключим его от аппарата. После ее ухода я закрываю лицо руками и заставляю себя сделать несколько глубоких, успокаивающих вдохов. Не хочу надеяться слишком сильно, но впервые за все это время позволяю себе представить, как он открывает глаза. Я не разрешал себе этой мысли ни разу с самого первого дня. Боялся сглазить. Но сейчас, целых пять минут, я рисую в голове картину: он сидит в больничной койке, бледный и исхудавший, но в сознании, как Антони, улыбается мне и тянется к моей руке. Этот образ помогает продержаться до конца дня, хотя я так и не увидел Джейкоба. Приехала его сестра Лили, и вместе с Полом и родителями они не оставляют его ни на минуту. Около трех часов дня я разыскиваю медбрата Жана. В полчетвертого у меня назначена встреча с командным врачом в отеле. – Семья все еще здесь, – говорит он со своим тяжелым акцентом, когда я подхожу к нему у поста медсестер. Мое сердце падает. – Знаю. Мне... скоро нужно уйти. Возможно, меня не будет целую неделю. Он некоторое время наблюдает за мной. – Они ищут его ноутбук, – наконец произносит он. – Не могут найти среди его вещей. Кровь стынет в жилах. Конечно, родители не могут найти его ноутбук. Он все еще лежит в моем номере. – Я принесу его перед отъездом, – говорю я. – Можете сказать им... – я замолкаю, не зная, что именно. Понятия не имею, как это объяснить. – Я скажу, что он нашелся, – пожимает плечами Жан. – Кое-какие другие его вещи сейчас в камере хранения, – продолжает он многозначительным тоном. – Я как раз собирался туда зайти. Я следую за ним в небольшую комнату в конце коридора, уставленную рядами шкафчиков. Он отпирает тот, что помечен номером «924», и достает большой пластиковый пакет с надписью «ДЖЕЙКОБ НИКОЛС». – Вернусь через пять минут, – говорит Жан. Он закрывает дверь, и я остаюсь один на один с вещами Джейкоба. Его родители, должно быть, забрали все из гостиничного номера. Здесь же находится то, с чем он поступил в больницу. Его гоночный комбинезон давно исчез – скорее всего, его разрезали еще в машине скорой помощи, – но гоночные ботинки и перчатки здесь. И его бумажник. Он вряд ли взял его с собой в машину, вероятно, кто-то догадался принести его позже. Возможно, больнице нужна была страховка или документы. Я достаю бумажник и верчу его в руках. Такая маленькая, банальная частичка его самого, но я до глупости благодарен за нее. Открываю и перебираю карточки. Думаю, Жан привел меня сюда, полагая, что в вещах найдутся доказательства наших отношений, но в кошельке вряд ли лежит записка: «Эй, мам, пап, я бисексуал, и, кстати, я встречаюсь с Трэвисом Кипингом!». И все же в прикосновении к его вещам есть странное утешение, будто это маленькие улики того, что он все еще жив. Дебетовая карта, кредитка, права и медицинская страховка – все на месте, вместе с международным водительским удостоверением, которое он, должно быть, получил в поездках. Мое сердце болезненно сжимается, когда я вытаскиваю карточку, спрятанную за ним. Это карта лояльности из кофейни рядом с моим домом в Лондоне. Джейкоб постоянно ходил туда за огромным капучино, который он обожал. Он никогда не разрешал мне ходить с ним. Боялся, что нас узнают и начнут гадать, почему мы вместе. Жаль, что я не пошел с ним тогда, наплевав на все. Я сожалею о каждой чертовой секунде, когда меня не было рядом. В горле встает резкий, режущий ком. Я с трудом сглатываю и продолжаю листать карточки, пока пальцы не натыкаются на стопку крошечных фотографий, засунутых в прорезь за отделением для купюр. Первые несколько штук – потертые и помятые, будто они там сто лет. Фотография, где он еще ребенком с друзьями по картингу, фото времен F3 с его другом Нейтом, снимок с симпатичной блондинкой, в которой я узнаю его школьную подругу. Последние три фото – более новые, их ламинированные края еще острые. Мое дыхание сбивается. Первая – с вечеринки в Австрии, в ту самую первую ночь, которую мы провели вместе. Джош Фрай и его девушка Бекка пойманы в момент смеха, Джейкоб ухмыляется им, а я сижу рядом с красным пластиковым стаканчиком в руке. Я даже не помню, чтобы нас фотографировали. Следом – фото коттеджа в Шотландии, темный силуэт дома на фоне бледно-лилового неба. И, наконец, снимок двух пар ног, свисающих с края обрыва. Я узнаю его мгновенно. Это из того похода пару месяцев назад. Я почти признался ему в любви в тот день, сидя на склоне горы. Я знал, что он сфотографировал наши ноги над пропастью. Но я не знал, что он распечатал это фото и носил в кошельке. Стиснув зубы от жгучей боли в горле, я вынимаю все три фотографии и прячу в карман. Они – наши. И я знаю, что он не хотел бы, чтобы их увидела семья. Затем я бросаю бумажник обратно в пакет, убираю его в шкафчик и в одиночестве выхожу из больницы. Я делаю крюк, чтобы передать ноутбук Джейкоба Жану, а затем возвращаюсь в отель на встречу с врачом «Harper». Он дает мне допуск к гонкам – именно этого я и боялся. Я выгляжу уже не так паршиво, как на прошлой неделе, хотя все еще живу на четырех часах рваного сна в сутки. На этот раз врач более дотошен: засыпает вопросами о моей «мигрени», даже заикается о МРТ. Я неумело блефую, и в конце концов он, нахмурившись, выписывает рецепт на случай повторного приступа. Я думаю о том, что он слегка идиот – не очень вежливая мысль, но, как я уже сказал, я на четырех часах сна, – когда он замирает у двери и долго смотрит на меня. – Для пилотов не редкость... чувствовать себя опустошенными после таких событий, – его взгляд скользит по комнате. Я так и не впустил горничных, мусорное ведро переполнено контейнерами от еды на вынос – моими жалкими попытками поесть за последнюю неделю. – Хотите, я запишу вас к психологу? «А психолог разрешит мне остаться здесь, во Франции, с Джейкобом?» – хочется спросить мне. – Нет, сэр, – отвечаю я, потому что и так знаю ответ. Ни один психолог в здравом уме не скажет «Harper», что их пилот стоимостью в десять миллионов фунтов должен пропустить пару гонок. А даже если и скажет, команда не послушает. – Вы уверены? – спрашивает врач. – Уверен. Он хмурится. – Ну, если передумаете... Когда он уходит, я валюсь на кровать, вытаскиваю из-под подушки худи Джейкоба и вдыхаю знакомый запах. Усталость накрывает с головой, и теперь, когда Джейкобу стало хоть немного лучше, я думаю, что смогу поспать пару часов. Но стоит мне закрыть глаза, как телефон вибрирует – сообщение от Коннора, координатора поездок команды. 💬 «Слышал, док дал добро, отличные новости. Забронировал тебе рейс на сегодня. Билет высылаю, Клара пришлет обновленный график прессы.» Минуту спустя приходит письмо с билетом: Ле-Кастелле, Франция – Шпильберг, Австрия. Всего два часа полета, и, наверное, мне стоит радоваться, что следующие пять гонок пройдут в Европе, но нет. Два часа полета от больницы... С таким же успехом я мог бы оказаться на другом континенте. Рейс, который заказал Коннор, вылетает в семь, но до аэропорта всего десять минут пути, так что я позволяю себе поспать два часа. Перед тем как начать собираться, я фотографирую номер отеля. Это глупо, но я не могу иначе. Если Джейкоб умрет, я, наверное, сойду с ума, разглядывая эти снимки и пытаясь вспомнить наши последние мгновения вместе. Я краду кофейную чашку, из которой он пил – это тоже идиотизм, но я не могу оставить ее здесь. На стойке регистрации я говорю улыбающейся девушке, что разбил чашку и прошу включить ее в счет. – Нет проблем, – сияет она. – Хорошего дня! Я коротко киваю, не улыбаясь в ответ. Еду в аэропорт, сдаю машину и нахожу личную помощницу, присланную командой. Я смутно узнаю ее – мы мало пересекались за годы моей работы. Кажется, ее зовут Хизер. У нее длинные темные волосы и сотни веснушек. Она вежливо здоровается, но не пытается болтать, провожая меня в частную зону ожидания. Она исчезает на время и возвращается с бургером и молочным коктейлем – ни то, ни другое не входит в мой рацион. Не то чтобы я боялся растолстеть: за последнюю неделю я едва ли нормально ел хоть раз. – Твой тренер прислал мне письмо на четыре страницы со списком разрешенных продуктов, – говорит она, садясь напротив и открывая ноутбук. – Давай просто притворимся, что я его не получала? – она убирает волосы назад, кликает мышкой и, взглянув на меня, добавляет: – К тому же, тебе это нужно. Мне удается выдавить подобие улыбки. Пока я ем, она быстро что-то печатает, хотя я чувствую, что она следит, чтобы я все доел. Когда я заканчиваю, она одобряюще кивает и уносит мусор. Какой-то подвыпивший придурок в деловом костюме пытается подойти ко мне, когда она возвращается, явно намереваясь присесть и поболтать, но она отшивает его на очень громком и быстром испанском. Парень выглядит совершенно растерянным и ретируется. Я ловлю себя на том, что слегка улыбаюсь ей. Интересно, каково это – иметь старшую сестру? Самолет маленький и заполнен едва ли наполовину. Мы с Хизер сидим впереди, она заняла место у прохода, чтобы отпугивать любого, кто решит ко мне приблизиться. Когда самолет взмывает в небо, я надеваю наушники и закрываю глаза, но, как бы я ни старался, сон не приходит.