Краш-тест

Неделя, предшествующая Гран-при Австрии, превращается в одно сплошное пятно из пресс-конференций, интервью и встреч. Мои дни расписаны поминутно от рассвета до глубокого вечера, и, как ни странно, эта бешеная суета становится спасением – она не оставляет времени думать. Каждый вечер, возвращаясь в отель, я звоню в больницу за новостями. В первую ночь я совершил ошибку, спросив дежурную медсестру в реанимации о состоянии Джейкоба Николса. Она холодно ответила, что информация по телефону не предоставляется и что семья выпустит заявление для прессы, когда сочтет нужным. Я не посмел перезвонить сразу же, боясь наткнуться на нее снова, и провел ночь, мучаясь от беспокойства за Джейкоба и проклиная собственную глупость. На следующее утро я позвонил снова и попросил позвать медбрата Жана, и – о чудо – меня соединили напрямую. Как только он понял, кто я (на что потребовалась куча быстрых запросов в Google Translate с моей стороны), то коротко сообщил, что прессор Джейкобу отключили, давление держится хорошо, а в ближайшие дни врач планирует провести так называемые «испытания спонтанного дыхания», чтобы понять, можно ли убрать дыхательную трубку. С тех пор новости с каждым днем становились все лучше. Показатели крови держались в норме без новых переливаний, почки восстановили функцию, а вчера Жан сказал, что доктор К. передала семье: у них есть «повод для надежды». Я цепляюсь за эти слова, как за спасательный круг, во время пятничных свободных заездов. Мой гоночный инженер Фредди хлопает меня по спине, когда я вылезаю из болида, и говорит, что рад моему выздоровлению. Журналисты, конечно, не оставляют тему моей «мигрени» – в мире Формулы-1 это целое событие, когда у претендента на титул болит голова. – У меня бывают жесткие приступы раз или два в год, – отвечаю я какому-то репортеру после практики в пятницу. – Ничего особенного, этот просто выбил меня из колеи на пару дней. – То есть вы не ждете проблем в эти выходные? – спрашивает журналистка. – Ничего, с чем бы я не справился. – И скажите мне... – она вдруг замолкает на полуслове, склонив голову набок, будто прислушиваясь к чему-то в наушнике. – Скажите... Снова пауза. Улыбка сползает с ее лица, и она шепчет в микрофон: «Ты уверен?». Вокруг нас, в этом вечном медиа шуме, начинает расползаться странная, звенящая тишина. Кровь в моих жилах медленно превращается в лед. – Извините, – обращается ко мне журналистка. – Простите за это. Спасибо за беседу, Трэвис, и удачи завтра. – Спасибо, – отвечаю я онемевшими губами. Она уже выхватывает телефон и что-то лихорадочно печатает, бросив оператору: «Жди подтверждения». Я оглядываюсь, уже потянувшись за своим телефоном, но, прежде чем я успеваю его достать, ко мне подходит другой репортер с лицом чернее тучи. – Трэвис, буквально пару слов, – говорит он, поднося микрофон к моему лицу. – Не знаю, слышали ли вы, но мы только что получили информацию: Антони Коста скончался около часа назад. Новость обрушивается на меня с такой неожиданной и чудовищной силой, что на мгновение мир просто глохнет. Я смотрю на репортера, который уже вполголоса напоминает зрителям, что Антони был одним из пяти пилотов, пострадавших в той аварии Формулы-2 две недели назад. – Первоначально его состояние улучшалось, и врачи надеялись на полное восстановление, но, к сожалению, семья только что выпустила заявление, подтверждающее его смерть, – он переводит взгляд на меня, и в его глазах читается неподдельный шок. – Трэвис, что вы можете сказать об этой сокрушительной новости? Я тупо пялюсь на него, пока мысли мечутся в голове, натыкаясь на стены паники. Слова всплывают откуда-то из глубин мозга. – Это ужасно, – выдавливаю я. Я вспоминаю мать Антони и то, как она нежно гладила его по волосам в больничной палате, будто он все еще маленький ребенок. – Это... я даже не могу представить, через что проходит его семья сейчас. Репортер открывает рот, чтобы задать следующий вопрос, но видит мое лицо и останавливается. – Думаю, на этом мы закончим. Наши мысли и молитвы – с семьей Антони Косты в это трагическое время. Трэвис, спасибо, что поговорили с нами. Смутно, краем сознания, я замечаю, что другие репортеры сворачивают интервью вокруг меня, других пилотов уводят тренеры или помощники – все хмурятся, кто-то молча качает головой. – Твою мать, – говорит мой тренер Брайан. – С ума сойти. Две смерти после одной аварии. Он уже строчит что-то в телефоне на ходу, подталкивая меня вперед своей раздражающей рукой. Я вижу, что ему не терпится пойти и обсудить это с остальной командой. – Я возвращаюсь в номер, – отрезаю я и шагаю мимо него, не дожидаясь ответа. Я пробираюсь сквозь толпу, автоматически уворачиваясь от фанатов, которые пытаются подойти за селфи. Закрываю дверь номера и сажусь на маленькую мягкую банкетку напротив шкафа. Прячу лицо в ладонях и наконец закрываю глаза. Антони мертв. Я не могу в это поверить. Я видел его всего несколько дней назад. Он был слаб, да, но он разговаривал, смеялся и сидел в кровати, поедая домашнюю еду, которую принесли родные. Что, черт возьми, произошло? Я растираю ладони, пытаясь вернуть в них тепло, и прибавляю температуру на термостате на пять градусов. Не помогает. Я застыл изнутри, скованный новым, еще более пронзительным ужасом. Я всегда наивно полагал: вот, Джейкоб очнется, и на этом кошмар закончится. Он будет в безопасности. Антони выглядел намного лучше Джейкоба, я даже завидовал его семье. Маленькая, уродливая часть меня почти негодовала из-за их удачи. Если уж кому-то суждено было поправиться так быстро, я бы хотел, чтобы это был Джейкоб. А теперь выходит, что даже если Джейкоб проснется, смерть все еще может догнать его. В любой момент. Мне казалось, я уже достиг дна отчаяния, но сейчас я провалился куда-то еще глубже, в кромешную, ледяную пустоту. Внутри – холод и вакуум, а в голове стоит жуткий шум. Я сижу в пустом номере, уставившись в одну точку на стене, и слушаю, как тикают часы. Минута за минутой. Пока сознание наконец не отключается, не в силах больше ничего выдерживать, и я засыпаю. Я просыпаюсь разбитым и дезориентированным, тело затекло в нелепой позе на этой крошечной банкетке. На мгновение я не понимаю, что меня разбудило, а затем в дверь раздается резкий, настойчивый стук. За порогом – Хизер, та самая помощница, которая летела со мной из Франции. Ее карие глаза расширяются, когда я открываю дверь. – Ты в порядке? – спрашивает она, с легкой тревогой оглядывая меня с ног до головы. – Тебя все утро ищут. – Я в норме, – коротко бросаю я. – Где мне сейчас нужно быть? Она вскидывает бровь, услышав мой тон, и слегка цокает языком. – Брайан снова «приболел», – она изображает пальцами кавычки. – Так что сегодня я буду с тобой. Нужно быстро отработать с прессой, потом будет церемония и минута молчания в память об Антони Косте перед квалификацией. Великолепно. Я кое-как продираюсь сквозь прессу, выдавая сухие односложные ответы, пока репортеры, наконец, не сдаются и не переключаются на более словоохотливых пилотов. Затем все собираются на церемонию в начале стартовой решетки. Я низко надвигаю кепку на глаза и ни с кем не разговариваю, но меня все равно ставят в первый ряд – прямо напротив гоночного шлема Антони, установленного на постаменте. Пока оркестр играет его национальный гимн, я смотрю на этот шлем, и по мне разливается густая, беспричинная ярость. Я не могу перестать думать о том, как несправедлива его смерть. Как бессмысленна. Если бы он не попытался обойти Джейкоба в том повороте, если бы у Пэррота не заклинило тормоза, или если бы это случилось на полсекунды позже... Это была роковая сумма тысячи случайных мелочей. И любая из них, сложись она иначе, могла бы все предотвратить. Минута молчания заканчивается, кто-то произносит речь, но все, что я слышу – это медленный, гневный стук собственного сердца. Я иду к машине и молча сижу в ней, ожидая начала первого сегмента квалификации. Ярость во мне настолько плотная и раскаленная, что, кажется, если кто-то сейчас заговорит со мной или даже посмотрит в мою сторону, во мне что-то сорвется с предохранителя. Смерть Антони перечеркнула весь тот прогресс, которого, как мне казалось, добился Джейкоб. Как Джейкоб может выжить, если не смог Антони? Он не сможет. Он не выживет. А значит, каждая секунда, что я сижу здесь – это секунда, которую я должен был провести рядом с ним. Когда я выезжаю на трассу, возникает полное ощущение, будто я отсоединен от собственного тела. Будто наблюдаю за происходящим с высоты в три метра. Я не слышу ничего из того, что говорит мне инженер по радио. Позже я, наверное, поблагодарю бога за то, что трасса была почти пустой – в тот момент я был не в состоянии быстро ориентироваться и не уверен, что смог бы избежать столкновения с другими машинами на их кругах выезда. В итоге я оказываюсь на первой строчке. Каким-то чудом. Сижу в машине в гараже, и ярость выжигает во мне все начисто, пока я жду второго сегмента. Когда он начинается, я выезжаю на еще один круг и устанавливаю новый рекорд трассы. Никто не заговаривает со мной, пока я снова сижу в боксах, ожидая финала. В третьем сегменте я бью свое же время, устанавливаю еще один рекорд трассы и в итоге забираю поул-позицию. [прим. ред.: Поул-позиция – первая позиция автомобиля на старте гонки (зачастую являющаяся самой выгодной), занимаемая гонщиком по итогам квалификации.] Мне бы хотелось просто вернуться в боксы, швырнуть шлем и уехать домой, но здесь все устроено иначе. Я паркую машину перед табличкой с цифрой «1» и выхожу под рев аплодисментов. Знаю, что каждое мое движение транслируется в прямом эфире и на каждом огромном экране вдоль трассы. Игнорируя толпу, я снимаю шлем, подавляя дикое желание швырнуть его на землю со всей силы. Кто-то касается моей руки и направляет меня к Джеймсу Райли – тому самому телерепортеру, который был на трассе, когда началось все это дерьмо. Он уже ждет меня с камерой и микрофоном. – Трэвис, поздравляю, – говорит он. – Еще одна поул-позиция. Ваша первая в Австрии и, кажется, десятая в карьере. Что вы чувствуете? – Все нормально, – отвечаю я голосом, лишенным всяких интонаций. Он на миг замирает, удивленный такой реакцией, но быстро берет себя в руки. – Уверен, после вчерашних ужасных новостей трудно праздновать. Он дает мне удобную лазейку. Наверное, он понимает, каково это, когда тебе тычут микрофоном в лицо, а тебе не хочется говорить вообще ничего. И все же большинство пилотов ведут себя иначе после десятого поула в карьере. – Трудно праздновать, – механически повторяю я. – Как вы оцениваете свои шансы на победу завтра? «Мне глубоко насрать», – проносится у меня в голове. – Посмотрим, – говорю я вслух. Джеймс медлит, внимательно изучая мое лицо. Уверен, у него наготове еще десяток вопросов, но через мгновение он слегка качает головой и произносит: – Что ж, еще раз поздравляю. И удачи завтра. Махоуни из «Crossfire Racing» уже подходит, чтобы занять мое место перед камерой. Уходя, я едва не сталкиваюсь с Джошем Фраем. Должно быть, он финишировал третьим – впечатляющий результат для машины из середины пелотона. Он не выглядит счастливым. На самом деле, он выглядит таким же опустошенным, как и я, и я вспоминаю, что он дружил с Антони. – Хороший заезд, чувак, – говорит он, выдавливая что-то вроде улыбки. Вся моя злость мгновенно улетучивается, когда я смотрю на него. – Да, у тебя тоже, – бормочу я. – Соболезную насчет Антони. Он напряженно пожимает плечами, будто пытаясь стряхнуть с себя тяжесть. – Думаю, Джейкоб будет следующим. У меня перехватывает дыхание. Слов не находится. Джеймс Райли подзывает его для интервью, и я ускользаю, радуясь, что камеры больше не видят моего лица. Каким-то образом я переживаю пресс-конференцию, после чего Хизер отвозит меня в отель и провожает до самого номера. Ее присутствие поначалу раздражает, пока до меня не доходит, что именно она весь день ограждала меня от посторонних, как живой щит. – Спасибо, – говорю я, прежде чем она уйдет, пытаясь вложить в это слово хоть каплю настоящей благодарности. Ее губы кривятся в легкой, усталой усмешке. – Зайду за тобой завтра утром. Попробуй поспать хоть немного. Совет хороший, но я даже не пытаюсь ему следовать. Вместо этого я сижу на кровати и смотрю видео F2 на YouTube. Ищу видео, посвященные Эллису и Антони, и смотрю их все – даже любительские, склеенные на коленке. F2 не так популярна, как F1, поэтому во многих роликах мелькают одни и те же кадры. В одном из них Эллис Пэррот получает кубок за второе место. Рядом с ним на высшей ступени подиума стоит Джейкоб. Видео длится всего пару секунд, но каждый раз при просмотре, у меня внутри все сжимается в тугой, болезненный ком. Наступает рассвет, а я так и не сомкнул глаз. Я смотрю, как солнце поднимается над горизонтом, потягивая кофе из кружки Джейкоба. Тело тяжелое, как свинец, и полная пустота внутри. Когда появляется Хизер, ее взгляд скользит по нетронутой постели, потом по моей помятой одежде и лицу. Она морщится. – Идем, – говорит она бодро. – Купим тебе кофе по дороге. На трассе она передает меня Брайану. Тот вернулся после своей «болезни» с видом человека, который весь день валялся на пляже. Он вскидывает бровь при виде моего кофе и заявляет, что кофеин мне сейчас противопоказан. Каким-то образом мне удается не заехать ему в челюсть. Мы с ним подсаживаемся к Мэтти в столовой «Harper». За нашим столиком тянется шлейф приглушенных разговоров, и Мэтти поднимает глаза от телефона с виноватым, неловким выражением лица. – Ты видел это? – он пододвигает телефон ко мне. Там открыт какой-то желтый новостной сайт под названием The Weekly Starz. Под кричащим заголовком «Звезда F1 Трэвис Кипинг оплакивает смерть тайного любовника?!» красуется зернистое фото, на котором я выхожу из больницы Hôpital Nord. Кровь буквально стынет в жилах, кажется, я физически чувствую, как она останавливается, а затем по коже разливается тошнотворная, липкая волна жара, пока я читаю эту безграмотную, сенсационную статью, где утверждается, что я тайно встречался с Антони Костой. – Это просто мусорный таблоид, – говорит Мэтти. – Ни одно приличное издание это не подхватило. Думаю, Стефан уже решает вопрос. Я с силой провожу ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него эту грязь. – Все в порядке, – бормочу я. – Какая же чушь, – Брайан притягивает телефон к себе. Его лицо искажается от отвращения, пока он читает. – Тебе стоит засудить их, серьезно. Мэтти хмурится, глядя на него, но молчит. Когда Брайан встает за добавкой, я поднимаю глаза и вижу, что Мэтти наблюдает за мной с несвойственной ему задумчивостью. – Кипинг, – тихо говорит он. – Что? – отвечаю я бесцветно. – Не хочу лезть не в свое дело... – Тогда и не лезь. Мэтти барабанит пальцами по столу, не отрывая от меня взгляда. Тишина затягивается, пока мои ладони не начинают покалывать от напряжения. – Я не встречался с Антони Костой, – говорю я наконец. Он медленно кивает, но в его глазах читается что-то еще. – Ладно. Только он собирается что-то добавить, как возвращается Брайан и подталкивает ко мне какой-то ядовито-зеленый напиток. – Пошли, – бросает он, не отрываясь от телефона. Весь следующий час я вынужден слушать, как Брайан разглагольствует о своей новой диете, пока я занимаюсь силовой тренировкой. Каждый раз, когда в голову возвращается мысль о той статье, меня бросает в холод. При всей «мусорности» таблоида, о которой говорил Мэтти, кое-что в тексте было пугающе близко к истине. Они упомянули мой провал в гонке сразу после аварии, припомнили паршивую отмазку с мигренью на прошлой неделе... У них даже было фото моего яростного лица со вчерашней минуты молчания и цитата какой-то медсестры, которая видела, как я помогал матери Антони нести еду из машины. Все это безумие. Целый год я трясся, что кто-то узнает о нас с Джейкобом, и вот результат. Минут за пять до гонки, когда я уже собираюсь сесть в болид, Брайан хватает меня за руку. – Какая-то француженка просит тебя к телефону, – говорит он, размахивая моим мобильником. – Инес или как-то так. Голос сексуальный. Секунду я тупо смотрю на него. Первая мысль – он вообще не имел права отвечать на мой гребаный телефон. Вторая – это какой-то репортер пытается выудить инфу после той идиотской статьи. А потом в голове что-то щелкает. – Инес Мартин? Брайан пожимает плечами. – Да, вроде того. Я чуть не спотыкаюсь, выбираясь из машины, и выхватываю у него трубку. Мой гоночный инженер Фредди бросает на меня убийственный взгляд, когда я проношусь мимо него в служебный коридор. – Алло? – выдыхаю я. Ладони мгновенно становятся влажными, а сердце колотится где-то в висках. – Oui¹, Трэвис? Это Инес Мартин. [¹Да. (фр.)] – Да, привет, – говорю я торопливо. – Все в порядке? – Простите, что беспокою, я только хотела сообщить хорошие новости, – говорит она. Я сильнее прижимаю телефон к уху, пульс ускоряется вдвое. – Тесты на спонтанное дыхание у Джейкоба сегодня прошли очень хорошо. Доктор Каэтанович планирует экстубировать его сегодня вечером. – Сегодня вечером? – мой голос срывается. – Это значит, что он может очнуться сегодня? – Кипинг! – из-за угла появляется Фредди, метая гневные взгляды. Я отмахиваюсь. Гонка сейчас не имеет никакого значения. – Oui², возможно, – говорит она. – Я подумала, вы захотите узнать. [²Да. (фр.)] – Да, спасибо, – выдыхаю я. – Я постараюсь быть там. – КИПИНГ! – рычит Фредди. – Мне пора бежать, спасибо, – быстро говорю я, вешаю трубку, швыряю телефон одному из инженеров и запрыгиваю в болид буквально за полсекунды до того, как мне дают отмашку на выезд из пит-лейна. Весь прогревочный круг я то и дело срываюсь на глупый, нервный смех. Голова кружится от внезапно хлынувшей надежды. Я почти пьян от нее. Джейкоб может очнуться сегодня. Надеяться опасно, особенно после Антони, но я ничего не могу с собой поделать. Инес никогда не давала пустых обещаний. Значит, это правда. Я улыбаюсь, когда огни стартового светофора зажигаются один за другим. За секунду до того, как они погаснут, я делаю глубокий, ровный вдох. Когда я увижу Джейкоба сегодня, я не хочу, чтобы он думал, будто я расклеился. Я хочу рассказать ему что-то позитивное. Что-то, что заставит его улыбнуться. Победа в гонке вполне подойдет.