Краш-тест

После подиума и пресс-конференции Стефан, руководитель команды «Harper», вызывает меня в свой кабинет. Я до сих пор в гоночном комбинезоне, мне не терпится убраться отсюда и запрыгнуть в самолет до Франции. Сейчас только половина пятого. Если повезет, к девяти буду там. Надо было спросить у Инес точное время, когда они планируют вынимать трубку. Придется снова звонить в больницу, как только закончу здесь. Я жду дежурных поздравлений или разговора о планах до конца года – теперь я всего в двадцати семи очках от Махоуни, все еще в зоне борьбы за титул, – но вместо этого Стефан, едва поздоровавшись, молча пододвигает ко мне свой телефон. На экране – та самая статья, которую Мэтти утром тыкал мне в лицо. Честно говоря, после звонка Инес и гонки я о ней напрочь забыл. Я нетерпеливо выдыхаю. – У меня сейчас нет на это времени. Стефан хмурится. – Мне нужно лишь подтверждение, что это неправда, прежде чем мы потребуем опровержения, – он качает головой. – Гнусно, на что идут эти люди на фоне трагедии. – Я не встречался с Антони Костой, – говорю я. Стефан кивает. – Я так и думал. Он забирает телефон. Ему и в голову не приходит усомниться. Для него это просто очередной пункт в списке дел, досадная помеха, которую нужно устранить И тут следующие слова вылетают из моего рта, минуя мозг и здравый смысл. – Я встречаюсь с Джейкобом Николсом. Стефан замирает. Моргает. Мое сердце делает кульбит и проваливается куда-то в желудок. Я не могу поверить, что только что это сказал. – Что ж, – произносит Стефан. Затем откашливается и пробует снова. – Что ж. Он смотрит на меня так долго, что ладони становятся липкими и скользкими. Каким-то образом я нахожу в себе силы не отвести взгляд. – У тебя... не было мигрени, – говорит он наконец. Краска заливает мое лицо. – Нет, сэр. Он трет рукой рот, туда-сюда. – Мне... нужно об этом подумать. Я с трудом сглатываю. Ком в горле становится размером с кулак. – Да, сэр, – я встаю, но у самой двери оборачиваюсь. – Его врач звонила из Франции. Сегодня вечером они попробуют вытащить дыхательную трубку. Есть шанс, что он очнется. Стефан долго смотрит на меня, затем снова прочищает горло. – Мы организуем тебе рейс. Я уже почти ухожу, но оборачиваюсь еще раз. Стефан вопросительно вскидывает бровь. – Что-то еще? – Я хочу, чтобы Брайана уволили, – выпаливаю я на одном дыхании. – Или заменили, неважно. Это, почему-то, удивляет его больше всего остального. – Хорошо, – говорит он. – Правда? Он пожимает плечами. – Его и так не особо любят. Я моргаю, чувствуя, как внутри что-то разжимается. – Ладно. Спасибо. Он кивает, провожая меня взглядом, пока я не бормочу «до свидания» и не выскальзываю за дверь. Хизер сопровождает меня в аэропорт. Она не задает ни единого вопроса о том, почему мы возвращаемся во Францию. На протяжении всего полета она милосердно молчит, надев наушники быстрее меня и уткнувшись в старую серию «Офиса» на ноутбуке. Весь полет я прокручиваю в голове разговор со Стефаном. Не верится, что я рассказал ему о Джейкобе. Каждый раз при воспоминании об этом меня подташнивает. Что он сказал? «Мне нужно об этом подумать». Подумать о чем? О том, как вести себя с прессой, если это выплывет наружу? Или... о моем будущем в «Harper»? Блять. Блять. Что я наделал? К моменту, когда самолет начинает снижаться, мои руки и ноги немеют от напряжения, а по затылку стекает холодная, липкая струйка пота. – Я возьму машину напрокат, – говорит Хизер, когда мы оказываемся в терминале. – Ты вообще взял с собой какую-нибудь одежду? – Э-э... – я заглядываю в свою сумку. Там, я точно знаю, лежат только ноутбук, кофейная чашка Джейкоба и его худи. – Так я и думала. Заскочу в магазин, куплю тебе что-то из вещей, потом заселю нас в отель. Номер скину сообщением. – Спасибо, – говорю я. Через пятнадцать минут я уже еду в больницу. Сири ведет меня обратно к Hôpital Nord. Когда я ступаю в знакомый вестибюль, пульс учащается. Я пытаюсь вспомнить обнадеживающий тон доктора Мартин, но здесь, на месте, я помню только тот ужас двухнедельной давности. Боже. Неужели прошло всего две недели? В зале ожидания реанимации пусто. Почти девять вечера, отделение затихло в каком-то особенном, настороженном безмолвии. Я замираю на секунду, собирая остатки самообладания, прежде чем нажать кнопку звонка. За этой дверью Джейкоб, который, возможно, уже не спит. Через несколько минут издерганная медсестра впускает меня без лишних вопросов. Часто дыша, я шагаю к палате Джейкоба. Мне плевать, если там его семья. Я должен его увидеть. Дверь в палату приоткрыта, оттуда доносится тревожный писк аппаратуры. Медсестра поспешно выходит, бросая на ходу фразы на быстром французском. С сердцем в горле я вбегаю внутрь. Трое медсестер столпились у кровати Джейкоба. Его мать стоит в углу, прижавшись к стене, с широко раскрытыми от испуга глазами. А Джейкоб… Джейкоб двигается. Сам. По-настоящему. Он борется с удерживающими его руками медсестер, выгибается, пытаясь вырвать проклятую трубку из горла. По суете персонала я понимаю: он не должен этого делать. Не сейчас. Не сам Я не раздумываю – просто пробиваюсь к нему. Его глаза открыты, но взгляд мутный и растерянный. – Эй, посмотри на меня, – говорю я твердо, прикасаясь ладонью к его щеке. – Посмотри на меня, хорошо? Он поворачивается на звук моего голоса, и когда его испуганные, растерянные зрачки наконец фокусируются на моем лице, в груди что-то с грохотом встает на место. Необратимо. Навсегда. – Полежи спокойно для меня, ладно? – говорю я. Медсестры ослабили хватку, но продолжают держать его за руки. Он не сводит с меня глаз и издает жуткий хриплый звук, будто пытается выкашлять трубку. – Я знаю, – говорю я. – Знаю. Просто постарайся не шевелиться ради меня, ладно? Совсем чуть-чуть. – Врач пришел, – произносит одна из медсестер, отступая назад. В палату входит доктор К., натягивая синие перчатки. На ее лице спокойная, умиротворяющая улыбка. – А, мсье Трэвис, – дружелюбно произносит она, кивая мне так, будто мое присутствие здесь – самая естественная вещь в мире. – Что тут у нас? – Он пытается вытащить трубку, – отвечаю я, пока медсестры объясняют детали на французском. Доктор К. кивает нам всем. – Что ж, тогда давайте достанем эту трубку, идет? – просто говорит она. Начинается слаженная суета, медсестры собирают оборудование. Одна из них пытается осторожно вывести меня из палаты, но доктор К. отрицательно качает головой, и мне разрешают остаться рядом. Одна моя рука на шее Джейкоба, другая – на его плече. – Еще немного, – шепчу я ему. – Ты молодец. Одним быстрым движением доктор К. и медсестры извлекают дыхательную трубку. Джейкоб сворачивается калачиком, поворачиваясь ко мне, кашляет, хрипит и судорожно хватает ртом воздух. Его пальцы слабо вцепляются в мою футболку, и мне плевать, что в комнате полно людей. Я зарываюсь ладонями в его спутанные волосы, прижимаюсь губами к макушке и вдыхаю его запах, перебитый больничным хлором. Каждая клетка моего тела дрожит от страха и облегчения. – Нам нужно будет внимательно следить за уровнем кислорода, – говорит доктор К. Она поворачивается к кому-то в углу. К матери Джейкоба. Сердце проваливается куда-то в живот. Я рискую бросить взгляд через плечо и вижу ее лицо – бледное, застывшее в маске недоверия и ужаса. А через секунду ситуация становится в сотню раз хуже. В палату врывается брат Джейкоба. – Что здесь, черт возьми, происходит? – требует он ответа, оглядывая медсестер, убирающих пластиковые трубки, и меня – сидящего там и обнимающего его младшего брата, с пальцами, интимно запутавшимися в волосах на его затылке. – А, мсье Пол, – бодро произносит доктор К. – Как видите, мы убрали трубку. Очень хороший прогресс. – Что это за хрень? – повторяет Пол, игнорируя ее. Он подходит ближе, не сводя с меня уничтожающего взгляда. – Ты что, блять, творишь? Инстинктивно я притягиваю Джейкоба чуть ближе, словно могу заслонить его собой от Пола, от его ярости, от всего этого безумия. Но, прежде чем я успеваю что-то сообразить – не то чтобы я выдавил хоть слово, будь у меня в запасе даже час, – вмешивается доктор К. – Прошу прощения, – отрезает она. – В этой палате сейчас нужен покой. – Покой? – Пол резко поворачивается к ней. – Какой, нахрен, покой? – он машет рукой в сторону нас с Джейкобом. – Мам, ты это видишь? Пальцы Джейкоба чуть сильнее сжимают мою руку. Его хватка такая слабая, такая хрупкая, что это возвращает меня в реальность. Мне плевать на Пола и его истерику. Я здесь ради Джейкоба. И доктор К., похоже, считает так же. – Это не помогает делу, – твердо говорит она. – Я не допущу, чтобы мой пациент испытывал стресс. То, что его успокаивает – остается. Все остальное – вон. Лицо Пола становится багровым. – Вы пытаетесь нас выставить? – выплевывает он. – Мы его семья. Папа, иди сюда! – он яростно взмахивает рукой, подзывая отца, который только что переступил порог с тем же потерянным, ошеломленным выражением, что и его жена. – Ты знал об этом? – требует ответа Пол. Под взглядом отца Джейкоба я заливаюсь краской, но, прежде чем он успевает что-то сказать, доктор К. снова спасает меня. – Мсье Николс, я убрала дыхательную трубку вашего сына, – спокойно говорит она. – Это большой шаг вперед, но сейчас он крайне уязвим. Любое волнение может вызвать осложнения. Ему нужны тишина и покой. Если ваш сын не в состоянии вести себя спокойно, я буду вынуждена попросить вас всех покинуть палату. – А как насчет него? – Пол снова яростно тычет в меня пальцем. Взгляд отца Джейкоба мечется между мной и его младшим сыном. В нем больше растерянности, чем гнева. – Пол, Ким, давайте просто... пойдем, – он опускает глаза и поспешно выходит из палаты. Его жена тихо следует за ним. Пол бросает на меня последний, испепеляющий взгляд. – Мы будем требовать другого врача, – бросает он доктору К., прежде чем вылететь вслед за родителями. Доктор К. на мгновение закрывает глаза и вздыхает, пока две медсестры обмениваются красноречивыми взглядами. Мое лицо горит от смущения. – Мне, наверное, стоит... – Мы должны обеспечить ему полный покой, – перебивает меня доктор К. Она смотрит на меня прямым, испытующим взором. – Сейчас медсестры возьмут кровь на газы, затем мы сделаем рентген легких. У вас есть вопросы? – Э-э... Нет, мэм, – бормочу я. – Очень хорошо, – она кивает медсестрам, и две из них бесшумно покидают палату вслед за ней. Дверь со щелчком закрывается, оставляя меня наедине с Джейкобом и третьей медсестрой – миниатюрной женщиной с копной темных кудряшек и сосредоточенным, серьезным лицом. – Я сейчас возьму кровь на газы, oui¹? – она подходит к кровати, держа в руках устрашающего вида иглу. – Мне нужно его запястье, пожалуйста. [¹Да. (фр.)] Я с огромной неохотой отвожу ладонь Джейкоба от своей футболки. Она берет его руку, осторожно укладывает запястьем вверх на край кровати и вводит иглу глубоко под кожу. Я обнимаю Джейкоба крепче, но он едва вздрагивает. Медсестра набирает темно-красную кровь, аккуратно забинтовывает запястье и вежливо возвращает мне его руку. Я бросаю на нее благодарный взгляд, и она выскальзывает из палаты. Мы с Джейкобом остаемся одни. Я шумно выдыхаю и закрываю глаза, прислоняясь лбом к волосам Джейкоба. Его хватка слабеет, дыхание выравнивается, становится глубже и спокойнее. Я держу его так, пока его рука не соскальзывает с моей груди, а затем осторожно укладываю его обратно на подушку. Сердце нервно колотится в груди, смешивая надежду и липкий, въедливый страх. Он все еще выглядит таким хрупким. Кожа прозрачно-бледная, синяки под глазами – глубокого фиолетового цвета. Но в то же время... в то же время трубки больше нет. Я держу его за руку и смотрю, как поднимается и опускается его грудь, ловя каждое маленькое, бесценное движение. Через несколько минут входит техник с портативным рентген-аппаратом. Кудрявая медсестра дает мне тяжелый свинцовый жилет, чтобы мне не пришлось выходить из палаты, затем исчезает на пару минут и возвращается с двумя теплыми одеялами для Джейкоба и чашкой чая для меня. Перед уходом она дарит мне короткую, ободряющую улыбку. Еще один союзник в моем углу. Следующие восемь часов я провожу у постели Джейкоба. Он почти все время спит, но иногда, когда входят медсестры, начинает беспокойно шевелиться. Его глаза открываются – затуманенные и сбитые с толку, – но я глажу его по волосам, и он успокаивается, снова проваливаясь в сон. Где-то за полночь он пытается заговорить со мной – тихий, хриплый звук, похожий на вопрос. – Я здесь, – шепчу я. – Все хорошо. Он снова пытается что-то сказать, но горло перехватывает сухим кашлем. – Не пытайся сейчас говорить, – мягко останавливаю я, проводя большим пальцем по его щеке. – Спи. Он смотрит на меня еще несколько минут, тяжело моргая, а затем снова проваливается в сон. Всю ночь я жду появления его семьи. Я прокручиваю в голове раз за разом каждую возможную атаку, каждый аргумент. Но ночь проходит, и никто не появляется. Я спрашиваю кудрявую медсестру Манон, нет ли их в зале ожидания, но она говорит, что там никого. Часть меня благодарна за эту передышку. Но гораздо большая часть – в ярости от того, что они не могут отбросить свои проблемы со мной, чтобы просто быть рядом с Джейкобом. Когда небо за окном начинает светлеть, перетекая из глубокой синевы в бледный, вылинявший лиловый, веки становятся такими тяжелыми, что я перестаю с ними бороться. Я закрываю глаза всего на секунду. Когда я открываю их, комната уже залита беспощадным белым светом. Я моргаю, пытаясь сфокусироваться. Голова раскалывается, в шею стреляет острой, дергающей болью. – Блять, – бормочу я, опуская голову и разминая затекшие мышцы шеи. Когда я снова поднимаю взгляд, Джейкоб смотрит на меня. Меня прошибает током. Его глаза все еще мутные, но под этой пеленой – это он. Он здесь. – Блять, – повторяю я. – Джейкоб. – Привет, – его голос – едва слышный шепот, но от этого звука в горле встает комок. Я тянусь к нему, убирая прядь волос ему за ухо. – Что случилось? – хрипит он. – Ты попал в аварию, – говорю я, и мой голос почти такой же ломкий, как его. – В очень серьезную. Его взгляд медленно, словно через силу, обводит палату, останавливаясь на капельницах, кардиомониторе и гипсе на ноге. Его брови вздрагивают, будто он с трудом осознает происходящее. Мой пульс подскакивает от страха. Слова доктора К. впиваются в память: мы не узнаем, есть ли повреждения мозга, пока он не очнется. Но он узнал меня. Он говорит со мной. Это уже что-то. Я крепче сжимаю его руку. – Как ты себя чувствуешь? Медленно его глаза возвращаются к моему лицу. Он облизывает пересохшие губы и снова оглядывает комнату. – Пить хочу. – Я принесу воды, – торопливо говорю я. – Подожди секунду, ладно? Он едва заметно кивает, и даже это крошечное движение, кажется, отнимает у него последние силы. Я встаю, но тут же снова наклоняюсь и прижимаюсь губами к его виску. – Только не умирай, хорошо? – я повторяю те же слова, что сказал в первый день после аварии. Мне нужно, чтобы он знал, как я боюсь его потерять. Мне нужно, чтобы он пообещал мне, что не умрет. Но он просто смотрит на меня, на его лбу залегла складка легкого недоумения, и мое сердце болезненно сжимается. Боже, он такой слабый. Я так напуган. – Я схожу за водой, – повторяю я. – М-м, – мычит он, уже наполовину заснув. Я выхожу из палаты с узлом в желудке и иду искать медсестру. Ночная смена Манон уже закончилась, и мне требуется несколько минут, чтобы найти новую медсестру – пожилую женщину с короткими светлыми волосами, которая мне сразу не нравится. – Ему нельзя воду, – заявляет она, хмурясь так, будто я предложил дать ему яд. – Сначала он должен пройти тест на глотание. – И когда это будет? – спрашиваю я, вкладывая в голос столько вежливости, сколько вообще способен выжать из себя. Она хмурится еще сильнее. – Позже сегодня, – бросает она и обходит меня, уходя прочь. Видимо, слишком занята, чтобы отвечать на вопросы. Когда я возвращаюсь в палату к Джейкобу, ее уже оккупировала вся его семья. Мать сидит рядом, нежно поглаживая его по волосам, отец стоит в паре шагов от кровати. Сестра Лили устроилась в ногах, сжимая его голень, а Пол сильно хлопает его по плечу. – Решил покрасоваться, да? – гремит он своим дурацким громким голосом на всю палату. – Гонка показалась скучноватой, решил добавить огоньку? Рациональная часть моего мозга понимает, что эта развязная манера – его способ справляться со стрессом, но все остальное во мне хочет оттащить его от Джейкоба, вбить в землю и заставить замолчать. Джейкоб выглядит таким растерянным, таким измотанным, и каждый раз, когда Пол хлопает его по плечу, я вижу багровую пелену перед глазами. Семья синхронно оборачивается, будто по команде, когда я замираю в дверном проеме. Сердце испуганно колотится. Как бы я ни злился на них, я хочу, чтобы они меня приняли. Они семья Джейкоба, и он их любит. Но, как обычно, нужные слова не приходят вовремя. – Какого хрена тебе здесь надо? – огрызается Пол. Мое лицо вспыхивает. Я не знаю, что ответить. Я смотрю на мать Джейкоба и его сестру, надеясь на сочувствие, но Лили уже вскочила на ноги, на ее щеках горят гневные пятна. – Мы ждали возможности увидеть его, – говорит она, глядя на меня как на кусок мусора. – Я... вы могли зайти, – заикаюсь я. Я смотрю на Джейкоба в поисках поддержки, но он выглядит совершенно дезориентированным, переводя взгляд с родных на меня и обратно. – Простите, – выдавливаю я, обращаясь скорее Джейкобу, чем кому-либо из них. – Я просто подумал... – Подумал что? – перебивает Пол. – Подумал, что можешь просто так разрушить карьеру моего брата? Сделать из него посмешище? Это настолько несправедливо, что я лишаюсь дара речи, буквально немею от силы его ненависти. – Пол, хватит, – отец Джейкоба делает шаг вперед. Он по-прежнему избегает моего взгляда, но жестом указывает на дверь. – На минуту, пожалуйста. Оглушенный, я следую за ним. Он ведет меня через коридор в пустой зал ожидания и жестом приглашает сесть напротив. Прежде чем заговорить, он несколько раз прочищает горло. – Я должен извиниться за поведение своего сына, – произносит он скованно, словно слова даются ему с трудом. – Уверен, вы понимаете, это было непростое время для всех нас. Я смотрю на него, хотя он все еще не решается встретиться со мной взглядом. Его руки крепко сцеплены на коленях, правая нога постукивая носком ботинка об пол. Я вспоминаю, как Джейкоб однажды сказал, что его отец не любит конфликтов. «Тряпка», – назвал он его тогда, хотя тут же взял свои слова назад. Но если отец во что-то верил, он стоял на своем до конца. Как тогда, когда какая-то богатая семейка пыталась перекупить место Джейкоба в F3 для своего сына. К сожалению, сейчас отец Джейкоба, похоже, верит в то, что мне нужно держаться от его сына как можно дальше. – Дело в том, – произносит он с запинкой. – Дело в том, что речь не о... экспериментах Джейкоба. Я понимаю, что молодежь в вашем возрасте пробует всякое, – его губы неодобрительно сжимаются. – Но если вы продолжите появляться здесь, вести себя... так, как вы себя ведете, кто-нибудь обязательно пойдет в прессу. И тогда весь труд моего сына, все наши жертвы – все будет напрасно. Это станет его единственным клеймом. «Эксцентричная глава» в биографии пилота Формулы-1. Не говоря уже о волне негатива и предрассудков, с которыми ему придется столкнуться со стороны фанатов. – Со стороны фанатов, – эхом повторяю я. Он хмурится. – Вы знаменитый человек. У вас полно денег, полно возможностей. Вы найдете себе кого-нибудь другого. Кровь пульсирует в ушах. Я не помню, когда в последний раз был так зол. Обычно в такие моменты я теряю дар речи, проглатываю обиду и ухожу в глухую оборону. Но сейчас слова рвутся наружу, обжигая горло. – Мне не нужен кто-то другой, – говорю я, впиваясь в него взглядом, заставляя его наконец посмотреть на меня. – И Джейкоб – не «эксцентричная глава» в моей биографии. Мы вместе уже год. Он отшатывается, будто я ударил его. – Мне жаль, что он вам не сказал, – произношу я сквозь зубы, стараясь напомнить себе, что за всем этим бредом, который он несет, стоит отец, который, возможно, правда верит, что действует в интересах Джейкоба. – И мне жаль, что вы узнали об этом вот так. Но я его не оставлю. Он не хочет, чтобы я уходил, – я нетерпеливо взмахиваю рукой в сторону дверей отделения, и он снова вздрагивает, будто вспоминая, как Джейкоб цеплялся за меня. – Я не хочу портить жизнь вашей семье или ему. Клянусь, не хочу. Но я его не оставлю. Сердце бешено колотится, но я откидываюсь на спинку стула с внезапным, почти болезненным удовлетворением. Впервые в жизни я сказал именно то, что хотел, и именно тогда, когда это было нужно. Отец Джейкоба наконец смотрит на меня. Кажется, проходит вечность, пока он изучает меня с холодным выражением лица. Я жду, что он накричит на меня или признает поражение, но вместо этого он делает нечто, что кажется еще хуже. Не проронив ни слова, он встает и уходит.