Краш-тест

Хизер занимает меня делами до конца дня. Она тащит мою несчастную тушу в спортзал отеля и гоняет по жесткой программе тренировки, пока сама попивает ледяной кофе и отвечает на электронные письма в телефоне. – Та статья про тебя и Антони исчезла с того сайта, – говорит она мне, пока я жадно глотаю воду из бутылки. – И посмотри, что появилось вместо нее. Она протягивает мне телефон. На экране – фотография нас в аэропорту и заголовок: «Пилот Формулы-1 Трэвис Кипинг улетает во Францию с новой горячей подружкой!». Я закатываю глаза. – Прости за это. Она пожимает плечами. – Без проблем. Но вообще-то у меня есть парень, так что не надейся, – Хизер подмигивает и шутливо толкает меня бедром. – А теперь пошли, давай поедим. Мы обедаем в ресторане неподалеку, затем она везет нас немного за город, на прогулку по национальному парку. Мы почти не разговариваем, но движение идет мне на пользу. Это создает иллюзию того, что я чего-то добиваюсь. После прогулки она бронирует столик на ужин в лучшем ресторане города. – Это, кстати, за твой счет, – заявляет она, когда мы садимся. Еда действительно вкусная, но я начинаю нервничать из-за того, что так долго нахожусь вне больницы. У меня стойкое ощущение, что Хизер специально ест медленно, заставляя меня отвлечься. Спустя мучительный час она наконец просит у официанта счет. – Теперь можешь идти в больницу, – говорит она мне на улице. – Помни, о чем мы говорили. – Да, да. По пути в больницу я заставляю себя прогнать в голове новую речь, которую подготовил для родителей Джейкоба. Я собираюсь рассказать им о статье про нас с Хизер и снова заверить, что не сделаю ничего, что могло бы разрушить карьеру Джейкоба. Как сказала Хизер, иногда людям нужно услышать что-то несколько раз, прежде чем они действительно прислушаются. В глубине души я надеюсь, что Джейкоб, возможно, тоже поговорил с ними, хотя мне совсем не хочется, чтобы он из-за этого лишний раз нервничал. Я нажимаю на кнопку звонка в приемном покое и терпеливо жду медсестру, молясь, чтобы это оказалась не та пожилая блондинка. Когда в проеме появляется полудружелюбное лицо Жана, я воспринимаю это как добрый знак. Может быть, в этот раз у меня получится продвинуться хоть на шаг. Этот прилив надежды не покидает меня до самой палаты, где доктор К. стоит в ногах кровати и разговаривает с его родителями. Пола и Лили нигде не видно – и это я тоже считаю хорошим знаком. Джейкоб сидит в постели чуть выше, чем раньше. Тепло разливается у меня в груди при виде него. Его кожа немного порозовела, а взгляд стал яснее. – А, мсье Трэвис, – приветливо говорит доктор К., поворачиваясь ко мне. – Простите, – неловко бормочу я. – Не хотел прерывать. Я бросаю быстрый взгляд на родителей Джейкоба. Их лица по-прежнему холодны, ничего нельзя понять. – Мы как раз говорили о переводе Джейкоба, – произносит доктор К., жестом приглашая меня сесть рядом с Джейкобом, напротив его родителей. Садясь, я посылаю Джейкобу крошечную улыбку, но не уверен, что он ее замечает. Он смотрит на свои руки, плотно сжав губы. – Его переводят из реанимации? – спрашиваю я. – Да, скоро, – отвечает доктор К. – Но мы также обсуждаем возможность перевода его в другую больницу, где всем вам будет немного удобнее, – она вежливо улыбается родителям. – Оу, – я откидываюсь на спинку стула. Я об этом не подумал. Родители Джейкоба живут где-то в Нью-Мексико. Я слабоват в географии США, что это чертовски далеко отсюда. Джейкоб всегда жаловался, как неудобно добираться домой на праздники. Желудок сжимается. Если он попадет в больницу там, навещать его будет почти невозможно. После следующих нескольких гонок в Европе Формула-1 отправляется в Сингапур. – Мы уже связались с больницей в Альбукерке, – говорит отец Джейкоба. – У них лучшие врачи в штате. Мы бы хотели перевезти его туда как можно скорее. Я снова смотрю на Джейкоба, но он, похоже, твердо решил на меня не глядеть. Он не может быть согласен на это. Он терпеть не может возвращаться домой. Он всегда говорит, что там слишком холодно зимой и слишком жарко летом, и что ни один вменяемый человек не должен жить в месте, где ползает столько ядовитых змей и пауков. – Я не разрешу транспортировку еще минимум неделю, – говорит доктор К. – Возможно, и дольше, если возникнут осложнения. Мне нужно увидеть, как он встает и двигается с нашими физиотерапевтами, а хирург-ортопед также должен дать свое заключение. – Я уверен, он вмиг встанет на ноги, – заявляет отец Джейкоба. – Я тоже на это надеюсь, – любезно отвечает доктор К. Родители обмениваются довольными улыбками, а я не могу отвести взгляд от Джейкоба. Он выглядит абсолютно несчастным, и я просто знаю, что он не станет за себя заступаться. Я прочищаю горло. – Вы уверены, что Нью-Мексико – лучшее место для него? Оба родителя в ту же секунду превращаются в ледяные статуи – я знал, что так и будет. Губы матери Джейкоба сжимаются так сильно, что края белеют. – Это его дом, – чеканит она. – И сейчас ему нужно, чтобы мы о нем заботились. – Если бы он был в Лондоне... – начинаю я, но отец перебивает. – Если бы он был в Лондоне, он был бы один. Он там никого не знает. – Он знает меня, – парирую я. Отец Джейкоба пренебрежительно выдыхает. – Ты будешь пропадать на гонках. – Тогда я возьму отпуск, – огрызаюсь я. – Возьмешь отпуск, – издевательски повторяет он. – Ты пилот F1. И что ты сделаешь? Скажешь всему миру, что тебе нужен выходной по личным обстоятельствам? Мои щеки вспыхивают. Как бы мне не хотелось это признавать, но он был прав. Пилоты F1 не могут просто взять и уйти в отпуск. Все мое время расписано на месяцы вперед, и я уже пропустил уйму работы с момента аварии Джейкоба. Я вспоминаю лицо Стефана, когда рассказал ему о нас. «Мне нужно об этом подумать», – сказал он. Меньше всего сейчас я могу позволить себе пропускать работу и дальше. – Я бы справился, – говорю я, но даже в моих собственных ушах голос звучит неуверенно. Джейкоб слегка вздрагивает от моих слов, хотя по-прежнему не поднимает глаз. Его отец снова усмехается, но доктор К. поднимает руки, останавливая назревающую ссору. – Как я уже сказала, я не разрешу перевод еще как минимум неделю. Мы забегаем слишком далеко вперед. Как только он будет готов к транспортировке, мы обсудим это снова. Тебя это устраивает, Джейкоб? Она терпеливо ждет его ответа, но он продолжает сверлить взглядом свои сплетенные пальцы. – Джейкоб, – зовет его мать. Он пожимает одним плечом. – Нормально. На лбу доктора К. пролегает морщинка беспокойства. – Мы поговорим об этом позже. А пока я оставлю вас отдыхать, – она мягко выделяет слово «отдыхать». Как только дверь за ней закрывается, отец Джейкоба подается вперед, набирая воздух для новой атаки, но Джейкоб его перебивает. – Можете принести мне воды? – спрашивает он родителей. – Пожалуйста? Губы матери снова поджимаются, но через мгновение они с отцом встают. – Тебе со льдом? – спрашивает она. Я едва сдерживаюсь, чтобы не огрызнуться. Джейкоб терпеть не может лед в воде. – Без разницы, – бормочет он. – Хорошо, дорогой, – она наклоняется и целует его в лоб, после чего они выходят. Я тяжело выдыхаю и тянусь к руке Джейкоба, но он отстраняется. Впервые с того момента, как я вошел, он поднимает на меня глаза, и от его взгляда у меня леденеет кровь. Я сглатываю. – Что-то не так? Он снова утыкается взглядом в свои руки. Тишина затягивается так надолго, что я начинаю думать, он вообще не ответит. Наконец он пожимает плечом. – Думаю, нам стоит на время остыть. На секунду мир глохнет. Я перестаю слышать даже стук собственного пульса. – Что? Он ковыряет торчащую нитку на больничной простыне. – Я думаю, нам стоит... сделать перерыв. Или вроде того. Я слишком ошеломлен, чтобы говорить. Все вокруг будто накренилось, потеряло равновесие. – Ты не это имеешь в виду, – я снова тянусь к его руке, и на этот раз он не отдергивает ее, но его пальцы под моими – холодные и неподвижные. – Я знаю, с твоими родителями вышел бардак, – выпаливаю я, – но я все исправлю. Им просто нужно время, я могу поговорить с ними еще раз... – Я не хочу, чтобы ты снова с ними разговаривал, – в голосе Джейкоба проскальзывает нечто... резкое. Я крепче сжимаю его руку, и его глаза вспыхивают. На этот раз, когда он говорит, гнев уже невозможно отрицать. – И они тут ни при чем. В центре груди разрастается болезненная, гулкая пустота. – Ладно, – я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, будто я не разваливаюсь сейчас на куски. – В чем же тогда дело? – Да ради всего святого! – он вырывает руку и проводит пальцами по лбу. – Я просто больше не хочу этого делать, Трэвис, – то, как сухо и пренебрежительно он произносит мое имя, ощущается как удар. – Слушай, у нас всегда был срок годности, ясно? Я знаю, ты думаешь, что это, блять, так серьезно, но это только потому, что ты раньше ни с кем не встречался. Грудь сдавливает так, что я едва могу дышать. – У нас все серьезно. Он закатывает глаза, и что-то внутри меня ломается. – Это не такая уж большая проблема, ясно? – Не большая проблема? – повторяю я, и голос срывается. – Я сходил с ума из-за тебя неделями. Почти не спал... мне пришлось лгать команде... – Никто тебя об этом не просил. – Я чуть не потерял тебя. Джейкоб издает ужасный, презрительный смешок. – Потерял меня, – повторяет он. – Я не твоя гребаная собственность. Я немею. Просто смотрю на него, чувствуя, как сердце истекает кровью где-то внутри, а слов больше нет. В этой гнетущей тишине дверь отъезжает в сторону, и входит медсестра, весело напевая что-то под нос. – У меня ваши лекарства, – говорит она с сильным французским акцентом, протягивая Джейкобу крошечный стаканчик с таблетками и стакан воды. Она наблюдает, как он их проглатывает, и беззаботно улыбается мне, не замечая напряжения, повисшего в воздухе. – Могу я принести вам что-нибудь? – спрашивает она, когда Джейкоб выпивает таблетки. – Нет, спасибо, – бормочет он. Она задерживается в палате, возясь с монитором сердечного ритма Джейкоба, а затем отходит, чтобы пополнить коробки с перчатками, висящие у двери. – Почему ты это делаешь? – спрашиваю я низким, сдавленным голосом. Щеки Джейкоба краснеют, и на секунду мне кажется, что он расстроен тем, что причинил мне боль. Но затем его взгляд мельком переносится на медсестру, и я понимаю: он не расстроен. Ему неловко. Он меня стесняется. Я думал, что за последние несколько недель узнал, что такое разбитое сердце. Но эта боль – совершенно другая. Невыносимая. – Я не понимаю, – хрипло говорю я. – Если я сделал что-то не так... Дверь снова отъезжает в сторону, и возвращаются родители Джейкоба. Мать улыбается ему и подает стакан воды, ведя себя так, будто меня вовсе не существует. – Мы собираемся позвонить бабушке по FaceTime, – сообщает ему отец. Затем он недовольно хмурится, глядя на меня. – Он уже уходит, – говорит Джейкоб, даже не глядя в мою сторону. Он произносит это так, будто со мной покончено. Целый год вместе. Три недели ада. И он просто выставляет меня за дверь – вот так, между делом. Я не нахожу в себе сил ничего сказать, настолько я в ярости и настолько мне больно. Я издаю хриплый, полный неверия выдох и оставляю его наедине с родителями – именно так, как он того хочет.