Краш-тест

Когда я выхожу из душа, Хизер уже ушла, оставив номер в идеальном порядке. На кровати аккуратно разложены фланелевые пижамные штаны и мягкая серая футболка, а рядом – тарелка с еще теплым печеньем. Сейчас всего пять вечера, но, проглотив с десяток печений и запив их молоком, я забираюсь в постель и вырубаюсь. Я просыпаюсь от жужжания телефона на тумбочке. Спросонья нащупываю его и щурюсь на смутно знакомый номер. В голове что-то щелкает: это больничная линия. Должно быть, доктор Мартин. Сердце подскакивает к горлу, пока я смахиваю блокировку. – Алло? – хриплю я. – Это я. Я рывком сажусь в кровати. – Джейкоб, – выдыхаю я, и вместе с воздухом уходит часть страха. – Эй. – Родители только что ушли, – его голос все еще грубый от долгого молчания, но он уже не звучит таким затуманенным. – Буду через десять минут, – бросаю я. Той противной блондинки нигде не видно. Вместо нее меня впускает мой ворчливый приятель Жан и даже предлагает принести кофе. Я замираю на пороге палаты. За те семь с половиной минут, что мне потребовались, чтобы добраться сюда, он снова уснул. Свет в палате приглушен, две капельницы – та страшная в шее и та, что была в левой руке – уже убраны. Трубки в груди тоже нет, как и катетера. Когда гипс на ноге скрыт одеялом, он кажется просто бледнее и худее обычного, будто переболел тяжелым гриппом. Я провожу кончиками пальцев по тыльной стороне его левой руки, где под бинтом прячется след от капельницы. Он шевелится от моего прикосновения и сонно моргает. – Эй, – бормочет он. Я сажусь на край кровати, в груди болезненно тесно. – Эй, ты, – я беру его левую руку в свои. Сейчас просто невозможно не касаться его. – Как ты себя чувствуешь? Его кадык дергается, когда он сглатывает. – Паршиво. – Да уж, выглядишь ты так же. Уголки его губ приподнимаются – именно на это я и надеялся. Я больше не могу сдерживаться: наклоняюсь и касаюсь своими губами его губ. Осторожно и мягко, почти невесомо. Они сухие, кожа все еще холоднее, чем хотелось бы, но, черт возьми, я и не думал, что когда-нибудь смогу сделать это снова. Я прочищаю горло, проглатывая подступивший комок. – Хочешь, принесу еще одно одеяло? Он качает головой. – Просто снова закрою глаза. – Конечно. Я буду здесь. – М-м-м... – он уже засыпает. – Эй, Джейкоб? – тихо зову я. С видимым усилием он снова открывает глаза. Я кладу руку ему на шею, поглаживая большим пальцем нежную, чувствительную кожу под ухом. – Я люблю тебя. В этот раз сказать это совсем не трудно. Мне не нужно набираться смелости или выталкивать слова силой. Он здесь. Со мной. Живой. Это все, что мне нужно. Он смотрит на меня мгновение, затем его веки снова тяжелеют. – Я знаю, – шепчет он. – Да неужели? – мой голос звучит немного хрипло. Его губы дергаются в полуулыбке, хотя дыхание уже выравнивается. – Слышал тебя раньше, – бормочет он. Я издаю тихий смешок. Конечно, слышал. Несколько месяцев назад, когда я пробормотал это на кухне, думая, что он не заметит. Наверное, забавлялся, ожидая, когда я наберусь смелости сказать это снова. В этом весь он. Как в тот раз, когда он три вечера подряд заказывал греческую еду, пока я наконец не признался, что не люблю ее. Он ухмыльнулся, пнул меня под столом и сказал: «Ну наконец-то, идиот». Иногда мне было трудно говорить ему о своих чувствах. Он всегда твердил, что я слишком покладистый для своего же блага, но на самом деле я просто боялся его потерять. Боялся, что он узнает обо мне слишком много и перестанет считать меня особенным. Я наклоняюсь и целую его в щеку. – Люблю тебя, – шепчу я снова, хотя знаю, что он уже крепко спит. Ничего не могу с собой поделать. Мне слишком нравится, как это звучит. Через несколько минут заходит Жан, чтобы проверить показатели. Видит, как я держу Джейкоба за руку, и закатывает глаза. Но это добрый жест. Такой, какого ждешь от ворчливого, но любящего младшего брата. – Я принесу тебе раскладушку, – неохотно бурчит он и выходит. Меня хватает на четыре часа у постели Джейкоба, прежде чем я сдаюсь и засыпаю на раскладушке, которую Жан поставил у окна. Он будит меня в восемь утра громким, нетерпеливым покашливанием прямо над ухом. – Семья пришла, – говорит он, пока я поднимаюсь, а спина и шея взрываются протестом против позы, в которой я спал. – Я сказал им, что делаю обход. Хочешь подождать на посту, пока они зайдут? Я с силой тру глаза ладонями. – Нет, – твердо отвечаю я. – Я хочу поговорить с ними. Жан вскидывает бровь. – Удачи, – бросает он, и в его тоне слышится сомнение. Он ненадолго уходит и возвращается с подносом завтрака для Джейкоба – тому, видимо, уже разрешили есть, но только понемногу мягкую, пресную пищу. Джейкоб все еще крепко спит. Жан объясняет, что это нормально после двух недель в критическом состоянии. – Он быстро пойдет на поправку, – говорит он. – Молодой организм, сам увидишь. Я благодарю его, но назойливый голос в затылке напоминает мне, что Антони выглядел так же хорошо, как Джейкоб, и все равно умер. Делаю мысленную пометку спросить у доктора К., знает ли она причину смерти Антони и как нам уберечь Джейкоба. Пока Жан идет за семьей, я провожу с собой жесткий инструктаж. В голове звучат в основном слова Хизер: «Продумай, что хочешь им сказать, и попроси их выслушать». Первой входит мать Джейкоба, следом за ней – отец, Пол и Лили. Мой пульс учащается вдвое, но я стискиваю зубы. Лучше разобраться со всеми разом. Пол и отец Джейкоба выглядят предсказуемо взбешенными при виде меня, Лили тоже, но лицо матери Джейкоба остается пугающе бесстрастным. Все они замирают в дверях, когда я поднимаюсь. – Пожалуйста, просто выслушайте меня, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Пол открывает рот, лицо его наливается багровой яростью, но отец Джейкоба жестом останавливает его. Я хватаю ртом воздух и выпаливаю заготовленные слова, пока на это хватает смелости. – Я знаю, что это стало огромным шоком. И я понимаю ваши опасения насчет будущего Джейкоба. Я знаю, он должен был сказать вам раньше… Мы должны были сказать вам раньше, но я не могу вернуться в прошлое и все изменить, – я заставляю себя сделать глубокий вдох. – Мы с Джейкобом вместе уже больше года, и он мне очень дорог, – краска заливает лицо. Не верится, что я говорю это вслух. – Я бы никогда не сделал ничего, что могло бы разрушить его карьеру, и я сделаю все возможное, чтобы это не попало в прессу, – я перевожу взгляд на Джейкоба. Он все еще спит, его дыхание ровное и спокойное. – Я не хочу ни с кем из вас воевать, – заканчиваю я осторожно. – Я просто... я просто хочу быть здесь и помогать. Никто мне не отвечает, кроме Пола, который презрительно фыркает. Тишина затягивается, становясь с каждой секундой все более напряженной. Я смотрю на мать Джейкоба, но ее лицо по-прежнему ничего не выражает. – Я бы хотела побыть со своим сыном, – наконец говорит она и подходит к кровати Джейкоба, даже не взглянув на меня. Отец Джейкоба прочищает горло. – Думаю, тебе лучше уйти. Мои конечности наливаются свинцовой тяжестью разочарования. – Я вернусь позже, – бормочу я, проходя мимо него. – Не утруждайся, – огрызается Пол. Я жду лифта, когда дверь отделения снова открывается. Выходит Лили – она явно искала меня. В груди на мгновение вспыхивает хрупкая, глупая надежда. Она гаснет в ту же секунду, как Лили открывает рот. – Не возвращайся, – говорит она. – Джейкоб не хочет тебя здесь видеть. Я смотрю на ее лицо, чувствуя внутри лишь пустоту и тупую боль. Она красивая девушка, но это выражение глаз делает ее уродливой. С мелодичным звоном подъезжает лифт. Я тяжело выдыхаю и захожу в кабину. Не знаю, что ей сказать, поэтому не утруждаю себя ответом. – Не возвращайся, – повторяет она снова, пока двери лифта медленно смыкаются.