Краш-тест

Реабилитация – это ад. Это больно. Это скучно. Это унизительно. Полгода назад я был спортсменом. Двадцать три года, пик формы, лучшее состояние в моей жизни. Теперь я практически бесполезен. Моя правая нога была сломана в двух местах. Плюс бедро. Плюс четыре ребра. Потом была операция по удалению селезенки. Разрыв печени. Переливания крови. Дни и ночи на аппарате ИВЛ. Такое чувство, будто всю мою выносливость высосали до капли. После часа физиотерапии я задыхаюсь и валюсь с ног, хотя раньше пробегал по 5 километров в день, даже не вспотев. Мой физиотерапевт говорит, что я делаю успехи. Но я их не вижу. Каждую ночь я возвращаюсь в дом родителей и сплю в своей детской спальне, где все эти дурацкие трофеи со времен картинга нависают надо мной, издеваясь, пока я пытаюсь уснуть. Мать нянчится со мной, отец то давит, то отдаляется, Пол – это... Пол. Лили вернулась домой в Ловингтон, но продолжает строчить сообщения, будто думает, что новости о ее жизни могут меня отвлечь. Я ненавижу это. Ненавижу все это. Но больше всего я ненавижу психотерапию. Два сеанса в неделю, на которых настоял мой лечащий врач. Два часа, когда я сижу напротив Аманды, моего терапевта, и стараюсь не закатывать глаза слишком часто. Сейчас середина декабря. Обычно мое любимое время года. Я вхожу в ее кабинет с той же целью, что и всегда: сказать как можно меньше и свалить отсюда на пару минут раньше. – Джейкоб, добро пожаловать! – она сияет своей неизменной широкой улыбкой. Аманда слишком много улыбается. И слишком часто теребит свои косички. Серьезно, косички? Будто мы в средней школе. – Присаживайся. Я сажусь на дурацкий неудобный диван и жду ее дурацких неудобных вопросов. – Как дела? – спрашивает она. – Нормально. – Я говорила с твоим физиотерапевтом, – говорит она. – Он сказал, что ты справляешься чрезвычайно хорошо. – Я могу пробежать десять минут, – цежу я сквозь зубы. – Ура. Она хмурится. – Ты на месяцы опережаешь запланированный график восстановления. Я пожимаю плечом и молчу. – Тебя все еще мучают сильные боли? – Не особо. Пауза. – И каково это – снова жить с родителями? Я холодно смотрю на нее. – Вы в курсе, что задаете мне одни и те же вопросы каждый раз? – Да, – кивает она. – И я буду продолжать их задавать, пока ты не ответишь мне честно. Я резко выдыхаю. – Что вы хотите, чтобы я сказал? – Правду, – ее голос все такой же приторно-спокойный. – Правду? – повторяю я. Мой гнев, который в эти дни всегда находится где-то у самой поверхности, вскипает. Я снова резко выдыхаю. – Вся моя жизнь пошла по пизде, как вам такая правда? – Каким образом твоя жизнь пошла по пизде? – А каким – нет? – огрызаюсь я. Мне надо бы заткнуться, но меня прорвало. Двенадцать недель этого дерьма, и я по горло сыт этим. – Я должен был попасть в F1. Вы вообще понимаете, что это значит? Понимаете, сколько усилий на это нужно, как редко это случается? Двадцать человек во всем гребаном мире. Двадцать человек из семи гребаных миллиардов, – я резко мотаю головой и отворачиваюсь от нее. – Почему ты думаешь, что все разрушено? – спрашивает она этим своим дурацким голосом. – Твой врач ожидает, что ты полностью восстановишься... – Через год, – перебиваю я. – Может, через два. Через два года мне будет двадцать пять, и вокруг будет сотня пилотов моложе меня, которые не были искалечены в аварии, – я издаю холодный, безрадостный смешок. – Моя карьера окончена. – Понимаю, – она кивает, медленно и задумчиво, так, что мне хочется ее придушить. – И что ты собираешься делать вместо этого? Я дергаю плечом. – Не знаю. Мои родители считают, что мне стоит подать документы в бизнес-школу и пойти работать к отцу. – А ты этого хочешь? Я снова пожимаю плечами. Глупый вопрос заслуживает глупого ответа. Она постукивает ручкой по планшету. – Хм. Тебе снятся сны об аварии? – Нет. – Потому что это весьма распространено после серьезной травмы... – Я сказал «нет», – огрызаюсь я. – Я уже пятьдесят раз вам говорил: мне не снится авария. Ее улыбка на миг тускнеет – редкая трещина в фасаде. – Хорошо. Что же тогда тебе снится? Я закатываю глаза. – Что не так с вами, терапевтами, и снами? Не все обязано что-то значить, черт возьми. Она снова стучит ручкой по планшету, на этот раз медленнее. Улыбка наконец исчезла с ее лица. – Знаешь, Джейкоб, мы работаем с тобой уже три месяца, – говорит она. – Я в курсе. – Я не думаю, что мы добились реального прогресса. Терапия не работает, если ты не готов в ней участвовать. – Окей, – говорю я холодно. – К чему вы клоните? – К тому, что, я думаю, нам стоит сделать перерыв на несколько недель. Я хочу, чтобы ты взял время и подумал, чего ты хочешь. Чего ты ждешь от своего выздоровления. – Ладно, – я встаю. – Мы закончили? Ее лицо остается бесстрастным. – Закончили. Ты можешь записаться на новый прием, когда почувствуешь, что готов. Я выхожу, не оборачиваясь. ***** Когда я прихожу домой, мама на кухне готовит ужин. Я поднимаюсь наверх, крепко держась за перила. Подъем по лестнице до сих пор дается с трудом. Мой физиотерапевт говорит, что сгибатель бедра слаб. Говорит, что мне нужно работать усерднее. Только в последние недели я перестал видеть в этом смысл. – Джейки, это ты? – зовет мама. – Как прошла терапия? Мне приходится сосчитать до пяти, прежде чем ответить. – Нормально, – лгу я. – Я в душ. – Хочешь воспользоваться душем в нашей комнате? Я стискиваю зубы так сильно, что сводит челюсть. – Нет. Короткое молчание. – Ну, осторожнее с поручнем в ванне... Я хлопаю дверью спальни и валюсь на кровать, прижимая основания ладоней к глазам. Сердце колотится от ярости и бессилия. Через силу заставляю себя дойти до душа в конце коридора и останавливаюсь перед зеркалом. Это дается с трудом. Я ненавижу себя в последнее время так сильно, что это буквально физически ощущается – как изжога, как спазм в груди. Все во мне – одна сплошная горечь. Она выплескивается в каждом слове, в каждом движении. Я слышу себя со стороны, веду себя как мудак, но не могу остановиться. Я отвожу взгляд от зеркала и стягиваю одежду. Врачи говорят, что шрамы зажили хорошо, и, возможно, они правы. Но они никуда не делись. Длинный шрам на внешней стороне бедра – там, где вставили штифт в ногу и винты в бедро. Темно-розовое пятно на боку от дренажной трубки. Две отметины на правом боку после операции на печени. Три короткие линии там, где удалили селезенку. Крошечная бледная точка на шее – след от катетера. Я перешагиваю через край ванны, кряхтя от дискомфорта, и встаю под струи воды. Делаю воду все горячее и горячее, пока она не начинает причинять почти физическую боль. Жаль, что я не могу выжечь эти шрамы со своей кожи. Я смотрел в интернете: есть какая-то крутая лазерная терапия, которая может сделать их менее заметными, но когда я заикнулся об этом родителям, они сказали, что сейчас не об этом надо беспокоиться, и что я должен быть просто благодарен за то, что жив. Отец сказал, что шрамы – малая цена за выживание. Мать напомнила, что мне повезло больше, чем Антони Косте и Эллису Пэрроту. И я знаю, что это ужасно – по-настоящему мерзко так думать – но большую часть времени я этого не чувствую. Почти каждый день я этого не чувствую. После душа я пару часов валяюсь на кровати, глядя в потолок, пока мама не заходит проведать меня. Я говорю, что у меня болит голова, чтобы она не заставляла меня спускаться к ужину. Слышу, как возвращается отец, доносятся обрывки их разговора в прихожей. Позже мама приносит мне поднос с едой. Я чувствую себя таким подонком, что едва могу это выносить. Я засыпаю около двух часов ночи. Хоть я и постоянно вымотан, сон никогда не приходит сразу. И мне не снится авария. Я не лгал Аманде. Мне снится только один сон, снова и снова. Я стою на сцене в полной темноте, и все, что я слышу вокруг – это как люди смеются, смеются, смеются.