Краш-тест

С момента аварии я не заходил в соцсети. Я не хочу знать, как проходит чемпионат F2 без меня. Не хочу слышать о новых контрактах, которые подписывают мои друзья, не хочу выяснять, кого моя старая команда F2, «Porteo», посадила за руль вместо меня. Скорее всего, этого семнадцатилетнего вундеркинда Эстефана Рибейро, выигравшего F3 в прошлом году. Но если это он – я не хочу об этом знать. Я и так в курсе, что никогда не вернусь в F2. Мне не нужно, чтобы мне тыкали этим в лицо. Некоторые из моих друзей по F2 поначалу пытались поддерживать связь, но после месяцев моего молчания сдались даже самые настойчивые. Затем, в начале декабря, родители предложили мне обзавестись американским номером и присоединиться к их семейному тарифу. Теперь ни у кого из моей прошлой жизни нет моего номера. И меня это вполне устраивает. В США Формула-1 не так популярна, как в Европе, так что избегать новостей не слишком сложно. Но иногда я все же ловлю обрывки, когда отец переключает спортивные каналы. Каждый раз я просто ухожу из комнаты. Не хочу слышать. Не хочу знать. Мне плевать, мне плевать, мне плевать. Если повторять это достаточно долго, рано или поздно это станет правдой. Я уверен. За две недели до Рождества я сижу на кухне с матерью, помогая резать овощи для ужина, когда заходит Пол. – Джейки, – говорит он, сильно хлопая меня по плечу. – Как оно, младший брат? Я издаю невнятное ворчание в ответ – это уже прогресс по сравнению с моим обычным поведением. Он целует мать в щеку. – Пахнет вкусно, мам, – он распахивает холодильник. – Пива хочешь? – спрашивает он меня. Мать хихикает. – Пол, ты же знаешь, что ему нельзя пить. – Это неправда, – говорю я сквозь зубы. – Не рекомендуется, – поправляет она. – Твой врач сказал... – Я знаю, что он сказал, – огрызаюсь я. Она и Пол обмениваются взглядом, будто думают, что я их не вижу. – Конечно, дорогой, – говорит мать примирительным тоном. – Сейчас праздники, полагаю, одна бутылка пива не повредит... – Я не хочу пива, – отрезаю я. Потому что просто не могу перестать вести себя как мудак. Они снова переглядываются. Затем Пол откашливается. – Сестра Кэндис остановится у нас на праздники, – сообщает он мне таким тоном, будто делает одолжение. – Она примерно твоего возраста. Я приведу ее на рождественский ужин. Сядете рядом, поболтаете... – Пол, – произносит мать с нервным смешком. – Вряд ли ему сейчас стоит думать о девушках. – Именно об этом ему и стоит думать. Ему нужно отвлечься. Верно? – Верно, – бормочу я. Пол расплывается в улыбке. Он никогда не понимал сарказма. Или просто его игнорировал, не знаю. – Она тебе понравится, мам, – говорит он. – Она учительница в Хайленд-Медоуз, в той пафосной католической школе. – А что она преподает? – в голосе матери проскальзывает живой интерес. Я встаю и ухожу в гостиную, просто чтобы быть подальше от них. Это уже примерно пятидесятый раз, когда Пол пытается меня с кем-то свести. Он и родители справляются с ситуацией под названием «Трэвис» одним-единственным способом: притворяются, что этого никогда не было. У них это получается так хорошо, что иногда я всерьез гадаю, может, они и правда забыли. Лили спросила меня об этом только один раз, после того как меня перевели в местную больницу. Мы были одни в палате, и она вдруг повернулась ко мне и сказала: «Ты и тот парень из F1... вы ведь не были, ну, типа, на самом деле вместе, да?». Было так очевидно, что она хочет услышать «нет». Я как-то неопределенно пожал плечами. Ее лицо сразу стало кислым, и она больше никогда не возвращалась к этой теме. Глядя на Лили с ее длинными кудрявыми волосами и хипстерскими украшениями, можно подумать, что она довольно прогрессивная. Но она ходила в католическую школу, и ее ужасная компания друзей всерьез придерживалась идеи, что быть «классным» – значит быть ультраконсервативным. Теперь она встречается с этим христианским бревном без капли индивидуальности, зато с трастовым фондом в два миллиона долларов, и вечно рассуждает о том, что в традициях нет ничего плохого, и что настоящая феминистка знает: высшая радость женщины – заботиться о хорошем мужчине и рожать ему детей. Для меня это всегда звучало как куча лошадиного дерьма, но раньше это было проще игнорировать. Она на пять лет старше меня, и поскольку я с детства мотался по картингам и гонкам, мы почти не проводили время вместе. И хотя она звонила мне раз в месяц, это всегда казалось чем-то, что она просто вычеркивает из своего списка дел: «быть доброй христианкой – выполнено, позвонить брату раз в месяц – выполнено». Я тяжело опускаюсь на диван. Она и ее деревянный бойфренд приедут через неделю, и я просто знаю, что они потащат нас в церковь сотню раз и будут молиться перед каждой едой. Я понимаю, что не должен злиться на нее за это, знаю, что она не пытается испортить мой любимый праздник. Но я злюсь. И она портит. В любом случае, в этом году ничего хорошего ждать не приходилось. Я включаю телевизор и бесцельно щелкаю каналами. – Позвоните сейчас и получите скидку сорок процентов... Клик. – ...беспорядки, распространяющиеся по всей стране... Клик. – ...Трэвис Кипинг, чемпион мира! Я замираю. Сердце в груди просто перестает биться. Я даже не осознавал, что сегодня воскресенье. Я не понимал, что это последняя гонка. В Абу-Даби ночь. Над трассой взрываются фейерверки. Механики «Harper» висят на заграждении у финишной черты, яростно болея, когда Трэвис проносится мимо. Махоуни и Клейтон из «Crossfire Racing» пролетают следом, в секунде позади него. Камеры переключаются на гараж «Harper», где команда в истерике прыгает и кричит от радости. Оцепенев, я смотрю, как Трэвис заезжает в закрытый парк. Он сидит неподвижно какое-то время. В груди так тесно, что я не уверен, дышу ли вообще. Он выходит из машины и возвращает руль на место. Комментатор смеется над тем, что он все еще кажется таким невозмутимым. – Человек немногих слов, – говорит он. – Я бы сказал, переводит дух, – смеется другой комментатор. – Это было невероятно. Я действительно думал, что Махоуни достанет его на этих последних кругах... – Думаю, мы все так думали! О, а вот теперь мы видим настоящие эмоции... И правда. Трэвис ускоряется и почти бежит к толпе сотрудников «Harper», ждущих его. Не снимая шлема, он притягивает двоих из них в крепкое объятие. – Посмотрите на это, – восхищается комментатор. – Вот что нам нравится видеть. Невероятное спортивное благородство со стороны Мэтти – такая жалость, что он не закончил гонку... – А вот и партнерша Трэвиса, Хизер... Трэвис обнимает великолепную девушку с длинными темными волосами и веснушками. И есть что-то в том, как он ее держит, что просто разбивает меня на миллион осколков. У нее слезы на глазах, а напарник Трэвиса, Мэтти, ухмыляется так широко, будто его лицо сейчас треснет. Мне кажется, что меня сейчас стошнит. Я знаю, что Трэвис не натурал. Я знаю, что эта девушка – не его подружка. Но я никогда не видел, чтобы он обнимал кого-то так, как обнимает этих двоих. В конце концов они отпускают его, и он идет снимать шлем, но я выключаю телевизор прежде, чем это случается. Я не хочу видеть его лицо. Грудь болит невыносимо, в горле стоит самый злой, самый болезненный ком из всех, что я когда-либо проглатывал. Он сделал это. Он выиграл чемпионат. И он сделал это без меня. Пол что-то кричит мне из кухни, но я его почти не слышу. В ушах стоит жуткий шум, и дышать становится все труднее. Я спотыкаюсь на лестнице, добираюсь до спальни и запираю дверь. Сворачиваюсь калачиком на кровати, прижимаю подушку к груди и делаю судорожные, неглубокие вдохи. Я никогда не чувствовал себя так раньше. Я не могу дышать. Я не могу думать. Я не плакал со дня аварии. Ни разу. Но сейчас дыхание сбивается, горячие слезы катятся по щекам, а затем я просто разваливаюсь на части. Рыдаю, завывая в подушку, как ребенок. Слова комментатора застряли в голове, прокручиваясь снова, и снова, и снова. Трэвис Кипинг. Чемпион мира.