Право на мундир

      – Вы с ума сошли!...       – А может, и сошёл! Что мне с этого будет?!       Фёдор Евгеньевич расхаживал по салону, касался холодного мрамора погасшего камина и тотчас одёргивал руку, будто обжёгшись. Тёмные волосы его стояли в беспорядке, жабо завязано криво, и лицо было измято гримасой такого сильного недовольства, что даже в окнах, казалось, померк свет.       С самого утра он метался по усадьбе, наведался ко всем слугам и подолгу стоял подле каждого, наблюдая за работой, а после задавал вопросы самые странные.       – Вы, Авдотья Николаевна, чем сейчас занимаетесь?       Авдотья Прокофьевна, пухлая немолодая служанка, смутилась и замерла с лейкой в руках. Вода потекла мимо горшка с бегонией, побежала по паркету. Авдотья спохватилась, но поздно.       – Что вы такое имеете в виду, Фёдор Евгеньевич?       – То и имею. Вот что вы сейчас делаете?       – Авось не видно, батюшка?       – Видно, не видно! Отвечайте! – Он ударил кулаком по подлокотнику.       – Цветы домашние поливаю... Ольга Михайловна просили-с...       Она не договорила. Фёдор Евгеньевич вскочил, открыл рот, словно желая что-то сказать, но только махнул рукой и выскочил вон. Авдотья осталась стоять с открытым ртом и, отставив лейку, медленно перекрестилась.

***

      Мы с госпожой Третинской дожидались его в салоне. Он сорвался посреди разговора, как в лихорадке, убежал в сторону кабинета и теперь метался где-то по дому. Ольга Михайловна расхаживала из угла в угол, шептала молитвы и трясла руками перед лицом, силясь осушить слёзы. Я же, тяжело вздыхая, теребил пенсне и размышлял, какой бес попутал моего друга.       Мы были знакомы давно, встретились впервые на каком-то чахлом литературном вечере и сразу нашли друг в друге родственную душу. В тот вечер он был сильно опечален неудачей на службе, и мы после мероприятия направились в ближайший кабак. Щёки его горели от вина, острые скулы при разговоре странно вздрагивали, нижняя губа выдалась вперёд, как у обиженного дитяти (хотя в последствии долгих лет нашей дружбы я узнал, что у него это «врожденная привычка», которая проявлялась каждый раз, когда он бывал на пределе своих моральных или физических сил). Тогда, в вонючем кабаке, положив голову мне на плечо и шмыгая носом, он поведал мне о том, как его волнует всеобщее безделье. Говорил, что каждый, каждый, кроме него и, быть может, меня, страдает от праздности. Я пропустил это мимо ушей, списав на пьяный бред. Теперь же понимал, к чему привели те мысли.       – Вот! Вот о чём я толковал! – Он влетел в салон и встал посреди персидского ковра, тыча пальцем в воздух. – Они все, все до единого бездельники! Ничего не умеют, ничего не знают, ничего не хотят!       Ольга Михайловна всхлипнула и прижала ладони к губам, беспомощно глядя на меня. Я поднялся, подошёл к Третинскому.       – Mon ami, mon cher, что же с тобой? – признаться, я испугался. Таким я его не видел никогда. – Скажи, как помочь? Позвать лекаря?       – Нет! Зачем лекаря? Ты, Николай Сергеевич, считаешь меня больным? – Он заглянул мне в глаза, и я отпрянул, но Третинский шагнул следом, ухватив за плечи. – А может, так оно и есть? Что, если я болею трудолюбием, а вы все тут отлыниваете? Бог создал нас для труда, на благо общества, на благо Отечества...       Он завёл свою шарманку. Я осторожно снял его руки с плеч и, подхватив под локти, подвёл к дивану. Он сел, но не замолкал. Тут не выдержала Ольга Михайловна:       – Мой бедный, мой бедный муж, что ты такое говоришь! – Она остановилась подле него, взяла его худое лицо в ладони, пытаясь разглядеть что-то в его безумных глазах.       – Истину! Я проповедую истину, ma chère! Вам, людям праздным, этого не понять. – Он накрыл её руки своими костлявыми ладонями. – Я был у твоей любимицы, Авдотьи Николаевны...       – Она по батюшке Прокофьевна...       – Тьфу! – Он опять вскочил, заметался по кругу. – Какая разница?! Прокофьевна, Николаевна – все они одинаковы! Поганые нигилисты!       Я не вполне понял, что он разумел под «нигилисткой», применяя это слово к Авдотье с её лейкой и иконами за спиной, но принял как часть того вздора, что вылетал из его уст. В его голове это слово, видимо, означало высшую степень лентяйства.       – Голубчик, присядьте, успокойтесь, – я начинал уставать, но тревога за друга не отпускала. – Давайте я позову Настеньку, она принесёт валерьяны...       – Ах, Настенька! Я был у неё сегодня... Она стояла у полок с пипидастром. Вертихвостка! Я спрашиваю: «Чем занимаетесь, голубушка?», а она: «Пыль убираю, ваше великодушие...» и хлопает ресницами! А я же вижу по глазам: врёт! Притворяется, будто делом занята, лишь бы от меня, человека делового, не досталось! Тьфу!       Ольга Михайловна закрыла лицо руками, что-то пробормотала. Я покачал головой, велел обоим ждать и побежал к Захару с Демидом – их крепостным.       Мужики, добродушные и весёлые, стояли у хлева и, услышав, что с барином неладно, поспешили за мною. Вшестером мы напоили Фёдора Евгеньевича валерьяной и уложили в постель. Он всё брыкался, тыкал в мужиков пальцем, обзывал лентяями, едва не плакал, но уснул быстро, сражённый лекарством.       Ольга Михайловна не отходила от его постели, сжимая в руках его угловатую ладонь. Уже не плакала, только изредка вздыхала. Я подошёл к ней перед отъездом.       – Madame, я вынужден вас покинуть. – Она взглянула на меня с таким горем, что мне показалось: на её светлых волосах прибавилось седины. – Прошу, напишите, как очнётся. Я тотчас приеду.       Госпожа Третинская только кивнула, отрешённо, и вновь обернулась к мужу. Я вышел и поехал домой.

***

      Через два дня пришло письмо. За это время я успел хорошенько обдумать произошедшее и здраво оценить поведение моего дорогого друга, хотя беспокойство за его рассудок меня не отпускало. Демид, привезший письмо, рассказал, что Фёдор Евгеньевич после пробуждения был тих и ласков, но ненадолго – назавтра лихорадка воротилась с удвоенной силой. Мне сделалось не по себе, я распечатал конверт. Внутри оказался аккуратный почерк Ольги Михайловны, в некоторых местах размытый, видимо, из-за слез.       «Любезнейший Николай Сергеевич!       По вашей просьбе спешу сообщить о состоянии моего мужа. Очнулся он в третьем часу, ласковый и нежный, совсем не такой, каким заснул. Перебудил весь дом, но не нарочно – искал меня; слуги после вчерашнего его боялись, сторонились, каждый норовил взять на себя лишнее дело, лишь бы не попасться на глаза. Когда он явился в мой кабинет (я не ложилась, душа неспокойна была, глаз сомкнуть не могла), то расцеловал меня в обе щёки, обнял крепко и заговорил, чуть не на колени павши. Говорил, что напуган, что единственное, что держит его в рассудке (тут он запнулся, видимо, еще подавленный своим недавним поведением), – это вы и я. Так просидели часов до четырёх; сперва болтали без умолку, лишь бы не слышать тишину, такую вязкую и гнетущую. А потом, когда разомлели, он прижался к моей груди и тихо заплакал. Я слушала, как сердце его колотится, как он шепчет сонный бред, и своё сжималось от жалости. Так и уснули, прямо в моём кабинете, в обнимку.        Когда солнце поднялось и лучи упали нам на лица, мы вышли завтракать. Настенька накрывала на стол и случайно уронила тарелку, жутко переволновавшись. Та вдребезги. Девчушка заметалась, принялась извиняться, собирать осколки. Вы знаете, Nicolas, как я отношусь к Настеньке и ко всем нашим людям; мне не было дела до разбитого фарфора, но Фёдор Евгеньевич остолбенел. Сжал кулаки так, что костяшки побелели, кисть задрожала. Я, испугавшись, отвела его к столу, усадила, подала воды. Это его успокоило, и краска воротилась к лицу.       А вечером... Ах, если бы вы видели, что было вечером! Я сидела в кабинете, не застала начала, но прибежал Захар, кричит: барин опять с ума сходит, приказывает ересь несусветную! Я кинулась в гостиную и застала его окружённого слугами. Он раздавал команды – и какие! Авдотье он велел перекопать все клумбы и засадить огурцами вместо цветов: „Пользы больше!“ Настеньке – вымыть окна с обратной стороны (вы понимаете?!) Захару с Демидом – перекрасить все двери и ставни в ярко-красный цвет... Я разогнала всех, а мужа опять опоила валерьяной и уложила в постель, как до этого делали вы. Душа моя тяжелее камня, сердце болит непрестанно. Болит от любви к этому сумасшедшему человеку и от беспомощности моей.       Приезжайте скорее, он всё ещё дремлет, но беспокойно. Кажется, у него жар.       С самыми лучшими пожеланиями, Ольга Третинская.»       После прочтения последних строк я сложил письмо и некоторое время бесцельно смотрел в стену, не в силах пошевелиться, настолько мне было жаль эту женщину и её мужа. Меня сильно поразило все то, что она описала в письме, но я, кое-как поднявшись, собрался и отправился в их усадьбу.       Погода стояла пасмурная, небо затянули тёмные тучи, где-то вдалеке громыхало – словно предвестник несчастья. В имении меня встретили поспешно, но радушно, забрали плащ с пелериной и проводили к кабинету Фёдора Евгеньевича, хотя я и без провожатых дорогу знал. Лакей, что вёл меня, улыбнулся мрачновато и оставил одного перед дубовой дверью. Я растерялся и очень этому удивился, но, поборов себя, постучал и, не дожидаясь ответа, вошел в комнату.       Фёдор Евгеньевич лежал на диване, в ночной рубашке, без сознания. Лицо его осунулось, побледнело, и даже во сне гримаса страдания не оставляла его. Ольга сидела в кресле подле, смотрела в окно и даже не повернулась, когда я вошёл – словно только меня и ждала.       – Ольга Михайловна, – она чуть повела подбородком, но взгляда от стекла не оторвала. – Я приехал, как только получил письмо. Он не просыпался?       – Нет, Николай Сергеевич, – Она обернулась, и я увидел её заплаканное лицо. Сердце моё сжалось. – Порывался раза два, хотел идти распекать кого-то, я не пустила. Не могу больше.       Я подошёл, взял её бледную руку в свою. Она свела брови, словно отпустив себя совсем.       – Вы врачей звали? Что говорят?       – Non, – Она покачала головой и с такою скорбью поглядела на мужа, что у меня дух перехватило. – Не звала. Он против врачей, не считает себя больным. Кто я такая, чтобы перечить?       Я сел на пол подле постели, взял руку Фёдора Евгеньевича. Ладонь его мелко дрожала.       – Что мне делать, Николай Сергеевич?       Вопрос застал меня врасплох. И впрямь – что делать? Оставлять всё как есть я не мог, но и помочь был бессилен. Мне стало страшно: мой лучший друг, почти брат, теряет себя на глазах, сходит с ума, а я ничего из этого не могу предотвратить. Я сразу почувствовал себя "маленьким человеком" из знаменитых произведений, но мотнул головой, отгоняя наваждение.       – Постарайтесь не оставлять его одного, ma chère. И к слугам не пускайте. – Я потёр переносицу – мигрень мучила меня с самого утра. – А я... я найду лучших врачей и пришлю. Потерпите, Madame.       Она кивнула, утёрла слёзы своим бархатным платком и улыбнулась. Вымученно, жалко, но улыбнулась. У меня на душе чуть потеплело.

***

      В тот же вечер я выслал к ним лекаря, Ивана Олеговича Берзенова, хорошего специалиста из Петербурга, хотя и дорогого – двенадцать рублей за приём отдал сам, не желая утруждать Третинских такими тратами. Сам я на приём не поспел из-за дел в канцелярии, да и не хотел мешать. Все время, в назначенный день приёма, мне не сиделось на месте. Я несколько раз вставал и кругами ходил по кабинету, меряя шагами паркет, вставал к окну и глядел через стекло на пасмурное небо. Ожидание меня терзало, но я все же поздно воротился домой и лёг спать.       Наутро пришло письмо от Ольги Михайловны. Я вскрыл его, даже не присев. Почерк был всё тот же, но без следов слёз, и это меня обрадовало.       Она подробно описывала приём, благодарила за врача и его оплату. К моменту приезда Берзенова Фёдор Евгеньевич очнулся, но с постели не вставал и молчал. Я нахмурился.       «Иван Олегович осмотрел его, ощупал пульс, велел встать и пройтись, что мне показалось странным. Фёдор Евгеньевич исполнил всё, но не проронил ни слова, только поглядывал на меня, будто ища опоры.       Закончив осмотр, Иван Олегович тяжело вздохнул и изрёк, цитирую: „Сильное переутомление, истощение, но в умственном отношении всё благополучно. Меньше напрягаться, больше есть и беречь здоровье“. С тем и отбыл. Вы не поверите моей радости...»       С души словно камень свалился. Я улыбнулся, не веря своему счастью. Но письмо ещё не кончалось, и я продолжил читать.       «Фёдор Евгеньевич, выслушав доктора, только кивнул, а когда тот ушёл, заговорил со мной. Был он столь же нежен и обаятелен, как в первую ночь после лекарств. Взял мою руку, со слезами на глазах просил отпустить его в канцелярию – там он не появлялся несколько дней, боялся увольнения. Я, скрепя сердце, отпустила. Простите меня, но я не могла отказать ему, такому сломленному и жалкому.       Сейчас Фёдор Евгеньевич ещё в канцелярии. Он просил позвать вас в гости, отметить выздоровление (хотя мы оба не знаем, выздоровление ли это и был ли он вообще болен). Приезжайте скорее! Мы ждём.       Любящая вас,       Ольга Третинская.»       Меня накрыло чувство déjà vu. Я опять смотрел в стену, не в силах оторвать взгляд, потом прошёлся по комнате, зло комкая письмо. Меня разочаровало всё: и необдуманный поступок Ольги, и просьба Фёдора Евгеньевича, и халатность врача, и всё письмо целиком. Собираясь к Третинским, я размышлял: правильно ли поступила Ольга Михайловна, отпустив мужа? Не станет ли это новым толчком к его психозу? Я помотал головой, садясь в карету, и попытался уверить себя, что всё хорошо. Тучи над городом стояли чёрные, без просветов, и казалось, будто на дворе ночь. Морозный воздух осени резал щёки. Я сильнее закутался в плащ.       В усадьбе меня встретила сама госпожа Третинская. За ночь она словно расцвела, посвежела, и это не могло не радовать. За последнюю ночь она как будто расцвела и посвежела, что не могло меня не обрадовать. Она была весела и часто гулко смеялась, заражая меня своим хохотом.       В шестом часу вечера мы собрались дожидаться Фёдора Евгеньевича из канцелярии, чтобы вместе идти к столу. Но время шло, а его не было. Мы болтали в салоне, стараясь скрыть свое волнение, хотя я замечал, что и я, и Ольга всё чаще поглядываем на часы.       – Где же он?.. – Она сжалась, глаза её повлажнели. Я поспешил успокоить её, хотя сам тревожился не меньше.

***

      Фёдор Евгеньевич объявился в седьмом часу. Бледный, осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах. Ноги его не держали, и я подхватил его, усадил на диван. Он бормотал что-то и сжимал в руке измятый конверт.       – Не посмеют, не посмеют... Ироды! – Он кричал и закрывал лицо руками. – Бездельники! Предатели!..       Ольга Михайловна плакала и шарила в столе, ища валерьяну.       – Друг мой, mon cher, успокойся! Что случилось? Что за письмо?!       – Нигилисты! Повсюду нигилисты! Кругом безработица, а они такое вытворяют!..       Я открывал и закрывал рот, как рыба, не зная, что сказать. Ольга Михайловна в отчаянии дала ему звонкую пощёчину. Он замолк, тяжело дыша, мелко дрожа. Нижняя губа его была выпячена. Он сполз с дивана, на колени, и прижался к ногам жены.       – Ma chérie, ma douce colombe... Я пропал!.. Они, ироды... Они посмели так со мной! Посмели так с нами, голубушка!..       Пока он рыдал, уткнувшись в её платье, я забрал с дивана измятое письмо. Почерк строгий, каллиграфический, резал глаза; в панике я перескакивал через строчки, но смысл уловил. Лицо моё побледнело. Я поднял взгляд на Ольгу Михайловну – она, заливаясь слезами, уговаривала мужа встать с колен и целовала его лицо.       Собравшись с духом, я произнёс дрожащим голосом:       – Друзья мои, выслушайте меня, s'il vous plaît...       Фёдор Евгеньевич встрепенулся, заметался глазами в поисках конверта и, увидев его в моих руках, всхлипнул и уткнулся лицом в платье жены. Она замерла, уставившись на письмо, как осуждённый на приговор, но лица мужа из рук не выпустила.       – Прочтите сами, Madame, я не могу...       – Дайте же сюда. – Она вскинула подбородок и стала читать вслух, пропуская иные строки. – «...Будучи вызван для объяснений, позволил себе дерзкие и оскорбительные выражения в адрес непосредственного начальника... Нарушив тем самым правила чинопочитания и подорвав авторитет власти... Признано несовместимым с дальнейшим пребыванием в ведомстве...» – Губы её сжались в нитку, по щеке скатилась слеза. – «...Губернский секретарь Фёдор Евгеньевич Третинский от службы увольняется. Исключить из списков. Права ношения мундира при отставке не предоставлять, яко уволенного за порочный поступок. Производства пенсии не полагать, и впредь на государственную службу не определять». Точка.       Фёдор Евгеньевич издал странный звук, заглушённый тканью платья, и заревел сильнее, по-детски, навзрыд. Я потёр переносицу. Мигрень не отпускала.

***

      Тут же вызвали врача. Добирался Березенов три дня, и все эти три дня я провёл в усадьбе Третинских. Фёдор Евгеньевич не вставал, почти не ел, всё время был в горячке, бессознательно шептал что-то, а приходя в себя, звал меня или жену. Лицо его обросло жёсткой щетиной, глаза потускнели, утратив живой блеск. Мне было больно смотреть на опустошённого друга, вдыхать резкий запах лекарств в его покоях, усиливающий мигрень, но я приходил к нему каждый день. Ольга почти не разговаривала со мной, пыталась делать вид, что всё в порядке, но по ночам я слышал, как она, сидя в гостиной перед потухшим камином, плачет – задушенно, тихо, чтобы никто не слышал. У меня в горле вставал ком, подойти я не решался и уходил к себе опустошённый.       Слуги ходили на цыпочках. Волнение их было понятно: до болезни Фёдор Евгеньевич был хорошим барином, на слуг не срывался, ценил их, почти любил. И они любили его, даже когда он, больной, бранился на них без причины.       Когда приехал доктор Берзенов, было уже поздно. Он только констатировал смерть, пожал мне руку и уехал, пред этом попросив отдать хотя бы 33 целковых за приём. Для меня всё последующее было как в тумане: слуги, собравшиеся в покоях, всхлипывая, молились; Ольга Михайловна рыдала навзрыд, не отпуская его холодной неподвижной руки. Я не помнил, как меня выпроводили, но очнулся я уже дома. На миг показалось – дурной сон. Но новое письмо, пришедшее на следующий день, с чёрной печатью, похожей на траурную кляксу, вернуло меня к печальной действительности.       Похоронили Фёдора Евгеньевича тихо, почти безлюдно. Я дал вдове денег на приличные похороны. Ольга Михайловна обняла меня крепко, как друга, и мы стояли так минут пять, рыдали друг другу в плечи, стараясь отогнать горе. Больше мы не виделись. Говорят, она совсем затворилась в имении и даже на панихиду по мужу не вышла – только прислала записку.       Впрочем, может, это и к лучшему.