Биомеханика Короля и его личного Монстра

POV Хината Шоё

      В раздевалке «Black Jackals» пахло разогревающей мазью, влажной формой и чем-то металлическим — так пахнет воздух, когда по нему целый час долбили мячом со скоростью сто километров в час. Этот запах въедался под кожу, он был свинцовым, мужским, пропитанным чистым адреналином и усталостью, которая наваливается на плечи свинцовым грузом сразу после финального свистка. Я сидел на скамье, с трудом дыша и чувствуя, как пар поднимается от моих собственных плеч. Заставил свои забитые плечи работать, рывком перехватывая край майки у пояса. Медленно, дюйм за дюймом, тянул её вверх, чувствуя, как материя сопротивляется каждому движению. Ткань с противным, чмокающим звуком отлипла от кожи, обнажая налитые кровью мышцы груди и пресса. За два года в Рио забыл, что такое японская духота в залах, но сейчас моё тело горело так, будто я всё еще на раскаленном песке Ипанемы. Там, под бразильским солнцем, пот высыхал мгновенно, оставляя лишь соль, а здесь он тонкой пленкой покрывал кожу, заставляя каждое движение ощущаться более весомым, более реальным. Дверь хлопнула. Тяжело, коротко, с тем самым характерным лязгом металла о металл, который заставил меня невольно напрячься. Не оборачивался, чтобы понять — это Кагеяма. Его шаги я узнаю из тысячи: четкий, жесткий ритм, как у метронома, отмеряющего время до очередного взрыва. В этом звуке не было сомнений, только абсолютная уверенность в своем праве находиться здесь, на моей территории, в моем пространстве. Воздух в раздевалке внезапно изменился, став более плотным, наэлектризованным — так бывает перед грозой, когда небо тяжелеет и затихает. — Твой прием сверху — это всё еще позорище, Хината, — его голос прорезал тишину, как скальпель. Низкий, хриплый, лишенный всякой мягкости.       Тобио остановился так близко, что его присутствие вытеснило из моих легких остатки кислорода. Он не просто закрыл свет — он поглотил всё свободное пространство между нами, заставляя стены раздевалки сжаться до размеров его плеч. Не ждал, пока я поднимусь; он обрушился на меня своим весом, не оставляя иного выбора, кроме как дышать его ледяным запахом. Кагеяма подавлял своим ростом и той аурой абсолютного превосходства, которую носил как вторую кожу. На его бледном лице, подсвеченном резкими, мигающими лампами раздевалки, отчетливо выделялись темные круги под глазами и вечная, фанатичная складка между бровей — печать перфекциониста, не прощающего ошибок ни себе, ни другим.       От Кагеямы исходил холодный пар — он только что из душа, кожа сияла от влаги, но взгляд... этот взгляд был раскаленным. В глазах, темных и глубоких, как ночное небо над Сендаем, плескалось не просто раздражение. Там был вызов. Чистая, концентрированная жажда столкновения, которая никогда не угасала в нем, когда я был рядом. Он смотрел на мои обнаженные плечи, на следы от ударов мяча на предплечьях, и я кожей чувствовал, как его присутствие вжимает меня в скамью. В этой пустой коробке из кафеля и железа нам стало тесно. — Позорище, которое вытащило твою подачу в пятом сете, — я вскинул голову, глядя ему прямо в глаза, не позволяя его давлению сломить мой настрой. — Ты злишься, потому что я прочитал тебя, Кагеяма. Твои пальцы дрогнули перед последним пасом. Я видел это. Твое тело выдало тебя прежде, чем мяч коснулся твоих ладоней.       Я чувствовал, как внутри меня пробуждается та самая дикая, необузданная сила, которую я выковал на раскаленных пляжах Рио. Моя энергия, обычно солнечная и яркая, сейчас становилась острой, направленной. Я не собирался пасовать перед его «Королевским» гневом. Мы были на равных, и в этой тишине, нарушаемой лишь гулом вентиляции, наше вечное соперничество обретало новую, более опасную форму.       Тобио резко сократил расстояние. Воздух между нами смялся, вытесненный массивным телом связующего, и я почувствовал, как всё пространство вокруг сузилось до одной-единственной точки столкновения. Колено Кагеямы с глухим стуком врезалось в край скамьи прямо между моих бедер, заставляя дерево едва уловимо вздрогнуть. Этот жест был бесцеремонным, собственническим, лишающим малейшего пути к отступлению. Его ладонь рванулась вперед. Его длинные, сухие пальцы не просто вцепились в мой подбородок — они с каждым мгновением вгрызались в кость, заставляя затылок искать опору в холодном металле шкафчика. Большой палец Тобио с силой вдавился в мою нижнюю губу, сминая её до белизны, а указательный зарылся в мягкую кожу под челюстью, нащупывая там мой бешеный, перебоистый пульс. Он не просто держал меня; он прощупывал мою готовность к сопротивлению, фиксируя голову с такой интенсивностью, будто пытался прочитать мои мысли через соприкосновение кожи.       Хватка оказалась чертовски сильной, почти болезненной. Я ощутил жесткие, огрубевшие мозоли на подушечках — те самые отметины от миллионов касаний волейбольного мяча, которыми Тобио вымеряет траекторию паса до миллиметра. Кожа на руках связующего была горячей и шершавой; она не ласкала, а клеймила, подавляя мою волю своим профессиональным, отточенным превосходством. — Ничего у меня не дрогнуло, — прошипел брюнет. Голос сорвался на низкий, вибрирующий рык, от которого по моей спине прошла волна электричества. Лицо Кагеямы оказалось так близко, что наши дыхания смешались в одно рваное, перегретое облако. Я видел каждую темную ресничку, каждую пору на бледной коже и то, как угольно-черные зрачки расширились, почти полностью поглощая синеву радужки. В этом взгляде не было места жалости — только фиксация на цели. — Ты просто стал быстрее. Слишком быстрым. И это бесит.       Я почувствовал, как по шее медленно скатилась одинокая капля воды — то ли мой остывающий пот, то ли влага, сорвавшаяся с его мокрых после душа волос. Это прикосновение было ледяным на фоне общего жара, но Тобио даже не шелохнулся. Сильная рука оставалась на месте, фиксируя челюсть с такой интенсивностью, будто боялся: ослабь он хватку на долю секунды — и я исчезну. Взгляд Кагеямы больше не принадлежал просто другу или давнему сопернику. Он смотрел на меня так, словно я был самым сложным, самым непредсказуемым мячом в его карьере — тем самым снарядом, который летит по сумасшедшей траектории и который связующий обязан приручить, подчинить своим ладоням, чего бы это ни стоило. В этом фанатичном блеске глаз читалась животная одержимость, выходящая далеко за пределы спортивной площадки.       Я перехватил костлявое запястье. Моя ладонь, огрубевшая от бесконечного песка и палящего солнца Рио, плотно обхватила его руку. Сквозь кожу Тобио я отчетливо чувствовал, как бьется пульс — частый, рваный, лишенный привычного холодного спокойствия. Это был ритм человека, который загнан в угол собственным азартом. — Бесит, что я больше не твоя «тень»? — я усмехнулся, подаваясь вперед, пока наши лбы не соприкоснулись с сухим стуком. Кожа к коже, вызов к вызову. — Привыкай, Кагеяма. В Бразилии я научился не только мячи ловить. Я научился вырывать победу зубами у тех, кто считает себя непобедимым.       Челюсти связующего сжались так сильно, что на скулах заиграли тугие желваки. В раздевалке внезапно стало катастрофически тесно, словно стены начали сходиться, реагируя на наше столкновение. Весь этот выверенный «профессиональный» лоск, все маски игроков национальных сборных слетели в одну секунду, рассыпавшись прахом. Мы снова превратились в тех двух одержимых идиотов из старого спортзала Карасуно, только теперь за плечами стояли взрослые тела, огромная физическая мощь и голод, который невозможно утолить одной игрой. Это была жажда признания, граничащая с безумием. — Заткнись, — выдохнул Тобио, и этот приказ ударил мне в губы горячим, влажным толчком.       Он не стал ждать ответа. Его свободная ладонь, всё еще пахнущая мылом и ледяной водой, сорвалась с места и накрыла мою шею, почти полностью обхватывая её длинными пальцами. Кагеяма не душил — он просто заземлял меня, вжимая затылком в холодную сталь шкафчика, лишая возможности даже для малейшего кивка. Его большой палец с силой надавил на мою сонную артерию, и услышал, как в моих ушах запульсировала кровь, в такт его собственному бешенству.       Тобио подался вперед еще сильнее, размазывая меня по скамье своим весом. Металлический лязг за моей спиной отозвался зудом в позвоночнике, но Король этого не заметил. Он вглядывался в мои расширенные зрачки, пытаясь найти там хоть каплю того прежнего, послушного «приманки», но натыкался лишь на зеркальное отражение своего собственного голода. Это был чистый, концентрированный волейбол, вышедший далеко за пределы площадки и перешедший в стадию неконтролируемой физической жажды. Я уперся ладонями в его грудь — в эту жесткую, обтянутую формой «Adlers» броню — и с силой толкнул его назад. Тобио не ожидал отпора; он качнулся, разрывая наш контакт, и отступил на те самые два шага, которые теперь казались пропастью. Он замер, напоминая застывшее изваяние. От ткани его формы всё еще веяло холодом поражения, который соперник отчаянно пытался скрыть за привычным ледяным высокомерием. Но я видел трещину в этой броне. Она пульсировала в такт его сбитому дыханию.       Я опустил взгляд на свои руки и начал медленно сдирать тейп с пальцев. Резкий звук липкой ленты, отходящей от кожи, казался в этой пустой коробке из кафеля оглушительным, как треск ломающихся костей. Мои ладони стали грубыми, мозолистыми — песок Ипанемы окончательно вытравил из них ту мягкость, что была в старшей школе. Теперь это были руки человека, который умеет не только принимать пасы, но и выживать в одиночку на другом конце света, пробивая себе дорогу сквозь шторма. — Ты злишься не на мой прием, — я поднял на него глаза, продолжая методично освобождать фаланги. — Ты злишься, потому что я больше не жду твоего разрешения, чтобы дышать на этой площадке. — Разрешения? — Кагеяма выплюнул это слово, словно оно было горьким на вкус. — Ты всегда был слишком шумным, Хината. Слишком наглым. Ты думаешь, что раз научился выживать на песке, то стал неприкосновенным?       Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, которую я только что с таким трудом создал. Его взгляд прожигал меня насквозь, и в этой тишине раздевалки было слышно только наше тяжелое, сбитое после матча дыхание. Тобио замер, пристально изучая линию моих плеч, новую жесткость в осанке, и на мгновение его ярость сменилась чем-то другим — глубоким, неохотным признанием. — Ты вырос, — буркнул Король, и это прозвучало не как комплимент, а как обвинение в предательстве его ожиданий. Словно я совершил преступление, перестав быть тем, кого он мог просчитать до миллиметра.       Я медленно поднялся со скамьи. Вставал не спеша, давая Тобио прочувствовать каждое движение моих мышц, ту ощутимую тяжесть, которую я теперь привносил в это пространство. Больше не задирал голову, чтобы встретиться с ним взглядом — пусть он все еще превосходил меня в росте, мой физический вес и внутренняя сила теперь значили не меньше. Я сделал шаг вплотную, и соперник непроизвольно напрягся, словно перед мощным ударом в блок. Его длинные, нервные пальцы сжались в кулаки, выдавая внутреннюю бурю. — Я не просто вырос, Тобио, — я сократил дистанцию до опасного минимума, чувствуя исходящий от него жар. — Я научился чувствовать воздух. Понимать его движение еще до того, как мяч сорвется с рук. А ты... ты всё еще пытаешься пробить стену лбом, надеясь на свою безупречную технику.       Я протянул руку и бесцеремонно коснулся груди Кагеямы, прямо там, где под белой тканью джерси бешено, на пределе возможностей, колотилось сердце. Кожа под формой оказалась обжигающе горячей, влажной от недавнего напряжения, и я почувствовал, как Тобио на мгновение полностью задержал дыхание, замирая под моими пальцами. Моя ладонь медленно прошлась по эмблеме его клуба, грубо сминая дорогую ткань, фиксируя этот сумасшедший ритм его жизни. — Твое сердце колотится так, будто ты сейчас взорвешься прямо здесь, — я усмехнулся, глядя в темные омуты его глаз, где привычный расчет сменялся хаосом. — Это страх перед тем, кем я стал, или ты просто так рад меня видеть, Король?       Кагеяма перехватил мою кисть. Хватка связующего была железной, почти запредельной — пальцы, привыкшие мертвой хваткой вцепляться в мяч, теперь так же безжалостно сдавили мои кости. Тобио дернул меня на себя с такой силой, что мы столкнулись грудью, и почувствовал, как инерция этого рывка отозвалась во всем теле. В нос ударил резкий, сбивающий с толку запах его пота, смешанный с едким адреналином и тем самым металлическим привкусом, который всегда витает в воздухе во время решающего сета. На его скулах проступили нездоровые красные пятна, а взгляд стал темным, давящим и тягучим, словно расплавленный свинец. — Не смей со мной играть, придурок, — прошипел брюнет.       Дыхание Короля опалило мои губы, неся в себе угрозу и не скрываемое бешенство. Я видел, как в его глазах отражается мое собственное торжество, и это только сильнее заводило Тобио. — Ты думаешь, пара лет в Бразилии сделала тебя особенным? Что ты теперь выше правил? Ты всё тот же Хината, который без хорошего паса — просто бесполезный шум на площадке. Обычная помеха, которую я могу стереть в порошок одним движением.       Я не отстранился. Напротив, подался еще ближе, вжимаясь в его массивную фигуру. Чувствовал, как его колено, твердое и бесцеремонное, вклинивается между моих бедер, создавая между нами точку невыносимого напряжения. Теперь, когда стоял вплотную, его рост перестал быть угрозой — он стал стеной, о которую я разбивался по собственному желанию. В раздевалке стало нестерпимо, удушающе жарко. Видел, как на лбу связующего вздулась вена, а его губы поджались в тонкую линию, сдерживая рокот. — Тогда почему ты дрожишь, Кагеяма? — я прошептал это ему в самый рот, почти касаясь его губ своими, ловя каждое рваное движение его челюсти. — Ты ведь чувствуешь это кожей, да? Старые правила больше не работают. Я больше не жду твоего паса, не заглядываю тебе в руки в надежде на милость. Теперь я сам решаю, когда нападать, когда брать то, что принадлежит мне по праву. И сейчас... сейчас я нападаю на тебя, Тобио.       Я резко вырвал руку из его железного захвата, игнорируя вспышку боли в запястье, и вместо этого вцепился в его затылок. Пальцы, всё ещё хранящие шершавость тейпа, глубоко зарылись в его жесткие, влажные от пота и воды волосы, силой притягивая его лицо еще ближе. Кагеяма глухо, утробно рыкнул, и в ту же секунду его шершавая ладонь нашла мою талию. Он впился пальцами прямо в обнаженную кожу, сминая её до боли и наверняка оставляя багровые отметины. Я почувствовал жар его ладони — сухой, требовательный, лишающий возможности отступить.       Это не был волейбол. Это была борьба двух хищников за территорию, за право быть первым, где правил и судей больше не существовало. Мы стояли в этой душной, гулкой коробке из кафеля и металла, отрезанные от всего мира, и единственное, что имело значение — это сумасшедший, рваный ритм нашего общего дыхания и едкая соль, которая была у нас обоих на губах. В этом соприкосновении тел не было ни капли нежности — только беспощадная, выжигающая нутро одержимость и признание силы друг друга. — Попробуй остановить меня, — выдохнул, глядя прямо в черные бездны его глаз, наблюдая, как Король окончательно теряет остатки своего знаменитого контроля, превращаясь в того самого безумного тирана, которого я так долго вызывал на этот бой.       Я чувствовал, как его грудная клетка ходит ходуном, сталкиваясь с моей, как его пальцы на моей талии сжимаются до хруста, и понимал: этот матч мы доиграем до самого конца, и проигравших в нем не будет. Только два атлета, сгорающих в пламени собственного азарта.       Тобио сорвался. В одну секунду его хваленое хладнокровие, выстроенное годами профессиональной дисциплины, разлетелось вдребезги, словно зеркало под ударом молота. Тишина раздевалки, до этого момента густая и наэлектризованная, взорвалась резким, агрессивным движением. Кагеяма не стал церемониться: его рука мертвой хваткой вцепилась в мое плечо, и он, почти не разбирая дороги, потащил меня прочь от скамейки. Громоздкая мебель была грубо отодвинута в сторону — я слышал, как ножки скамьи со скрипом прочертили по полу ломаную линию, но связующий даже не обернулся.       Он целенаправленно впечатал меня лопатками в стену, выложенную ледяным кафелем. В тот момент, когда моя раскаленная, потная кожа, всё ещё пульсирующая жаром после матча, встретилась с этой безразличной, замороженной поверхностью, по позвоночнику прошел настоящий электрический разряд. Холод был настолько резким и внезапным, что у меня перехватило дыхание. Кафель мгновенно начал вытягивать тепло из моих обнаженных мышц, создавая невыносимый, почти болезненный контраст с тем обжигающим жаром, который исходил от нависшего надо мной тела Тобио. Этот температурный шок прошил меня насквозь, заставляя каждую пору на моей голой груди и животе судорожно сжаться, подчеркивая каждую линию моего рельефа. — Ты слишком много болтаешь, — прорычал Кагеяма.       Его голос больше не был человеческим; это был низкий, вибрирующий рык пантеры, которая наконец-то прижала свою добычу к стене. Этот звук пронзал насквозь, отдаваясь дрожью в каждом позвонке Шоё. Его ладони, широкие, сухие и невероятно горячие, рванулись вверх, прижимая мои запястья к холодному камню над головой. Я чувствовал каждый его палец, каждую жесткую косточку и мозоль. Его хватка была не просто сильной — она была тотальной, собственнической, не оставляющей ни единого шанса на маневр. Тобио навалился на меня всем своим весом, блокируя мои бедра своими, лишая меня всякого пространства. Я ощутил жесткую, монолитную плотность его тела, которая сейчас казалась единственной твердыней в этом поплывшем мире. Его грудная клетка, обтянутая формой, тяжело и рвано вздымалась, и я чувствовал, как бешено, в каком-то рваном ритме, колотится его сердце прямо о мою обнаженную грудь. Между нами не осталось воздуха, только этот сумасшедший жар, который плавил лед кафеля за моей спиной.       От Кагеямы пахло грозой, озоном и хищной, неразбавленной яростью. Его зрачки расширились до такого предела, что почти полностью затопили глубокую синеву радужки, превращая его глаза в два черных, бездонных колодца, в которых я видел свое отражение. Он тяжело дышал мне прямо в губы, и я чувствовал вкус его выдоха — горьковатый, терпкий, с отчетливым привкусом адреналина, который заставлял мою собственную кровь закипать. В этой клетке из ледяного камня и его подавляющей плоти я впервые почувствовал, что «Королевская» власть Тобио окончательно дала сбой, уступая место чему-то гораздо более примитивному и опасному.       Я посмотрел на него в упор, и, несмотря на сокрушительный вес, прижимающий меня к стене, и ледяной холод камня, впивающийся в мой обнаженный позвоночник, я не выдержал. На моих губах расплылась насмешливая, торжествующая улыбка. Это не был жест примирения — это был торжествующий оскал игрока, который точно знал, какую именно кнопку нажать, чтобы система идеального связующего выдала критическую ошибку. Моя улыбка стала высшим проявлением непокорности, вызовом, который я бросал ему прямо в лицо, наслаждаясь тем, как он теряет почву под ногами.       Я видел, как лицо Тобио исказилось, превращаясь в маску из чистого, неразбавленного гнева. Мой вызов ударил по его самолюбию сильнее, чем любой проигранный финал. Для Кагеямы этот оскал был личным оскорблением, грубым нарушением его «Королевского» устава и прямым издевательством над каждой попыткой доминировать в этом пространстве. Я физически ощущал, как в связующем закипает ярость, как хваленая выдержка профессионала плавится, превращаясь в густую, неконтролируемую одержимость. Взгляд соперника стал настолько тяжелым, что, казалось, он может оставить реальные ожоги на моей потной коже. — И что ты сделаешь, Тобио? — я выдохнул это ему в самое лицо, не отводя взгляда. Мой голос был тихим, но в нем звенела сталь Рио. — Снова заставишь меня прыгать по твоей команде? Как в те времена, когда я был просто твоим удобным инструментом на площадке?       Эти слова стали финальным детонатором. Связующий сжал челюсти так сильно, что на скулах отчетливо проступил острый, хищный рельеф, а в глазах потемнело до абсолютной, непроглядной черноты, в которой больше не было места логике. Моя насмешка бесила атлета до потемнения в сознании, толкая к той самой грани фола, за которой кончаются спортивные правила и начинается стихийная битва за право быть первым.       В этой «клетке» из кафеля и его раскаленного тела он впервые по-настоящему осознал: «Королевская» власть здесь не работает. Его авторитет рассыпался в прах, приказы тонули в моем дерзком прищуре, и это бессилие заставляло соперника действовать еще агрессивнее, еще грубее. Кагеяма блокировал меня всем своим весом, навалившись так, что я чувствовал каждую мышцу его бедер и пресса через тонкую ткань его джерси. Он лишил меня малейшего пространства для маневра, вжимаясь своим торсом в мою обнаженную грудь так плотно, что наши сердца начали биться в одном сумасшедшем, рваном ритме. Его дыхание — опаляющее лицо, сбивчивое и влажное — было единственным звуком в этой гулкой тишине раздевалки. Мы стояли на самом краю пропасти, и я видел, как Король окончательно теряет свою корону, превращаясь в человека, ведомого одним лишь животным инстинктом — сломить это моё спокойствие и подчинить себе во что бы то ни стало.       Я специально дернул руками, проверяя крепость захвата, пытаясь нащупать хотя бы малейшую слабину в этой стальной блокаде. Это было движение профессионального атлета — резкое, выверенное, направленное на разрыв дистанции. Но Кагеяма только сильнее сжал пальцы, и в этой тишине, нарушаемой лишь гулом вентиляции, я отчетливо услышал, как сухим щелчком скрипнули его суставы. Хватка связующего стала каменной, превращая мои запястья в часть неподвижного кафеля. На его шее, напряженной до предела, вздулась жила, ритмично пульсируя в такт моему собственному пульсу. Эта вена была похожа на натянутую струну, готовую лопнуть от колоссального внутреннего давления, которое Тобио пытался сдержать.       Связующий медленно опустил голову, словно сдаваясь под весом собственной одержимости, и зарылся носом в изгиб моей шеи. В это мгновение я почувствовал его горячее, рваное дыхание на своей влажной коже. Оно обжигало сильнее, чем бразильское солнце, контрастируя с ледяной поверхностью стены, к которой я был прижат. Этот выдох пах адреналином и тем специфическим жаром, который исходит от тела после изнурительной игры на вылет. — Я заставлю тебя замолчать, — прошептал Король, и его голос, низкий и хриплый, провибрировал прямо у меня под кожей, отдаваясь дрожью в каждом позвонке.       В этом обещании не было ни капли нежности — только ледяная решимость сломить мое сопротивление. Его зубы коротко, почти болезненно прихватили мою кожу на плече, именно там, где мышцы были наиболее напряжены. Это не был укус в привычном понимании; это было клеймо, захват, попытка физически зафиксировать свою власть над тем, кто больше не подчиняется приказам. Острая вспышка прошила моё сознание, и я вскрикнул, но этот звук не имел ничего общего с болью или мольбой. Это был архаичный, утробный вызов, гортанный вскрик одержимого игрока, который наконец-то дождался своего главного матча.       Там, в Бразилии, я научился принимать удары, научился превращать давление в топливо для рывка, но сейчас я хотел большего. Моё тело, распятое между холодом кафеля и жаром Кагеямы, требовало ответного действия. Чувствовал, как под моими лопатками застывает влага, а впереди, там, где мы соприкасались, кожа плавилась. Не просто принимал его агрессию — впитывал её, готовясь к контратаке, которая должна была окончательно разрушить остатки его «Королевского» самообладания.       Я не просто ждал. Под его каменной хваткой медленно, до скрипа в суставах, прокручивал запястья, чувствуя, как кожа на моих руках горит от трения о его мозолистые ладони. Мои мышцы дрожали от статического напряжения, чувствовал, как каждый миллиметр его давления пытается раздавить мою волю. Это была не просто хватка — это было состязание нервных окончаний, где планомерно искал тот самый угол атаки, который позволит мне обмануть его безупречный контроль.       Резко вывернул кисти, разрывая захват — годы на раскаленном песке, где каждый дюйм пространства приходилось отвоевывать у стихии, сделали мои запястья невероятно гибкими и скользкими. Я выскользнул из его «блока» так же легко, как мяч прошивает пальцы неопытного защитника. Прежде чем Кагеяма успел сообразить, что произошло, и перестроить свою атаку, мои руки уже были на его затылке. С силой дернул связующего на себя, заставляя его лоб с глухим, костяным стуком врезаться в мой. Этот удар выбил искры из глаз, но он был необходим, чтобы привести нас обоих в чувство — или окончательно лишить его. — Больше никаких команд, Король, — выдохнул я, впиваясь пальцами в его широкие плечи, прощупывая через плотную ткань джерси «Adlers» каждый жгут его мышц, каждый напряженный узел, пульсирующий от остаточного адреналина.       Я скользнул ладонью ниже, по его позвоночнику, чувствуя, как соперник мгновенно выгибается навстречу моему прикосновению, словно натянутая тетива. Тобио глухо застонал — этот звук был полон мучительного признания моей силы. Его рука соскользнула с холодного кафеля и мертвой хваткой вцепилась в мой затылок, притягивая меня так близко, что между нашими губами не осталось даже атома воздуха, только наше общее, перегретое дыхание.       В этом моменте не было места волейболу, счету на табло или мнению фанатов. Была только едкая соль на коже, тяжелый запах мужского пота и два долгих года разлуки, которые сейчас сгорали, как сухой хворост, в этом тесном пространстве. Кагеяма смотрел на мои губы с такой дикой жаждой, будто я был единственным источником воды в выжженной пустыне, его последним шансом на спасение. — Ты сам этого хотел, — выдохнул он, и его рука, лишенная всяких сомнений, бесцеремонно нырнула под пояс моих спортивных шорт, обжигая холодную кожу внизу живота невыносимым, почти болезненным жаром.       Я почувствовал, как его пальцы, привыкшие к идеальной, микроскопической точности паса, теперь так же безошибочно находят мои самые чувствительные точки. Когда его ладонь, огрубевшая от бесконечных тренировок, окончательно накрыла мой член, по моему телу прошла мощная судорога. Я судорожно закусил губу, сдерживая рвущийся наружу стон, и вытянулся вверх, втираясь в его твердое, напряженное тело, игнорируя ледяной кафель, который всё ещё впивался в мою спину. — Да, Тобио. Я этого хотел.       Мы замерли в этой точке невозврата, когда каждое движение было подобно взрыву. Пальцы связующего уже начали свое властное, ритмичное движение, доводя меня до грани фола, когда... — ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ! ХИНАТА-КУН! ТЫ ГДЕ, МОЙ ЛУЧШИЙ УЧЕНИК?!       Голос Бокуто прошил пространство раздевалки, как пушечный выстрел, выпущенный в упор. Он вибрировал в самом воздухе, заставляя металлические шкафчики мелко и противно дрожать, а кафель за моей спиной — резонировать от этого избытка чужой, неудержимой энергии. Этот звук был настолько живым, бесцеремонным и оглушительным, что вся наша интимная, душная тишина, выстроенная на двоих, лопнула, как перетянутая струна. Кагеяма замер. Его тело, только что бывшее воплощением атакующей ярости и похоти, внезапно окаменело, превращаясь в монолитный кусок гранита. Из его груди вырвался низкий, утробный рык — звук, рожденный где-то в самой глубине его мощной клетки, полный разочарования и обещания расправы. Его лоб всё ещё был плотно прижат к моему, его кожа мгновенно стала еще горячее от прилившей к лицу крови.       Его рука всё ещё оставалась там, под моими шортами, сжимая меня с такой силой, будто связующий пытался удержать этот момент, не дать реальности Бокуто разрушить наш финал. Но магия была разрушена. Король был в ярости, а я... я просто пытался снова научиться дышать, пока шаги капитана «Jackals» неумолимо приближались к двери.       Я не выдержал. Сначала это был просто судорожный, рваный вдох, застрявший где-то между легкими и горлом, а потом — короткий, хриплый смешок, который вырвался прямо в плотно сжатые губы Тобио. Это был звук абсолютного абсурда, разрушивший ту густую, утробную тишину, которую мы так старательно выстраивали вокруг себя последние несколько минут. — Заткнись, — прошипел Кагеяма.       Его голос вибрировал от плохо скрываемой ярости, но его пальцы, всё ещё скрытые под тканью моих влажных шорт, на мгновение дрогнули. Это был короткий, непроизвольный спазм — та самая мимолетная потеря контроля, которую связующий ненавидел больше всего на свете. Его ладонь, горячая и тяжелая, всё еще властно накрывала мой член, и этот контраст между его ледяным взглядом и обжигающим жаром его пальцев заставлял мои мысли путаться. — Не смей смеяться, придурок, — его шепот был похож на скрежет стали о гранит. — Это Бокуто-сан, — выдохнул я, захлебываясь собственным смехом, который пузырился внутри, как перегретый адреналин.       Я чувствовал, как Кагеяма еще сильнее вжимается в меня, пытаясь своим весом заглушить мой веселый бред, но это только подстегивало мою истерику. В Бразилии я привык к тотальному хаосу — на пляжах Ипанемы игра могла прерваться из-за чего угодно: от внезапного шторма до выбежавшей на песок собаки. Я научился ловить кайф от этой непредсказуемости, научился принимать реальность такой, какая она есть, не пытаясь загнать её в рамки идеального сета. — Он сейчас... он сейчас ворвется сюда и потребует, чтобы мы шли есть мясо, — я едва выговаривал слова, чувствуя, как напряжение в животе сменяется странной, почти пьянящей легкостью. — Кагеяма, твоё лицо... ты выглядишь так, будто хочешь убить сову голыми руками прямо здесь, не снимая формы.       Я смеялся открыто, глядя в его потемневшие глаза, в которых сейчас плескалась такая густая досада, что её можно было резать ножом. Этот невыносимый связующий не оценил иронии. Его взгляд стал бездонным, готовым выжечь всё живое . Он не убрал рук — напротив, он навалился на меня сильнее, сильнее вжимая мою обнаженную спину в ледяной кафель, отчаянно и грубо пытаясь вернуть контроль над ускользающим моментом.       Его вторая рука, лишенная привычной связующему расчетливости, бесцеремонно нырнула под пояс моих шорт вслед за первой. Он не хотел сдаваться. Он не хотел признавать, что этот раунд может быть прерван кем-то вроде Бокуто. Его пальцы, привыкшие к ювелирной точности паса, теперь действовали более жестко, собственнически, фиксируя меня в этой клетке из человеческого тела и холодного камня. Я чувствовал, как ткань моих шорт натягивается под напором его рук, как его ладони, огрубевшие от бесконечного контакта с мячом, продолжают свою властную, требовательную работу, отмахиваясь от нарастающего шума за дверью. — Пусть только попробует зайти, — Кагеяма перешел на опасный, утробный шепот, полностью игнорируя шаги в коридоре, которые с каждой секундой становились все отчетливее и тяжелее. — Я запер эту дверь изнутри и не впущу его, пока не научу манерам.       Он был похож на разгневанного монарха, которому посмели помешать в самый неподходящий момент. Его присутствие стало подавляющим; я чувствовал исходящий от него жар, который, казалось, мог испарить влагу на кафеле. Кагеяма не просто ласкал меня — он удерживал меня, заставляя чувствовать каждый дюйм его раскаленной кожи, каждое движение его рук, которые теперь двигались в своем собственном, яростном ритме, бросая вызов всему миру за пределами этой раздевалки. — Хината! Кагеяма! Вы там что, мази в нос нанюхались?! Выходите! ​      Голос Бокуто за дверью громыхнул с такой силой, что, казалось, сам воздух в раздевалке завибрировал, передавая это неуемное, шумное нетерпение. Я почти физически слышал, как он занес свою тяжелую ладонь, чтобы обрушить на дверь серию ударов, которые наверняка поднимут на уши всё крыло стадиона. ​      Я перестал смеяться. В одно мгновение веселье испарилось, вытесненное той самой острой, режущей концентрацией, которая обычно накрывает нас обоих в финальном сете при счете 24:24. Мои глаза встретились с глазами Кагеямы. В них больше не было того неловкого подростка из старшей школы Карасуно, который краснел от любого непонятного слова. Передо мной был взрослый мужчина, профессиональный атлет мирового уровня, чей голод сейчас был настолько осязаемым, что его можно было почувствовать кожей. Его взгляд — тяжелый, лишенный всяких сантиментов — пригвоздил меня к кафелю. Нас прервали на самом интересном месте, и этот «облом» превратил Тобио в пороховую бочку с уже подожженным фитилем. ​      Я медленно поднял руки и обхватил его лицо. Мои ладони, всё еще соленые от пота и шершавые от песка Рио, плотно прижались к его скулам. Кожа Кагеямы под моими пальцами ощущалась как натянутый, перегретый шелк; я чувствовал, как под моими ладонями ходят желваки на его челюсти. ​— У нас есть ровно тридцать секунд, пока он не выбил эту чертову дверь, Король, — прошептал я, чувствуя, как адреналин снова бьет в голову, заставляя зрачки расширяться. — Давай. Покажи мне, насколько сильно ты меня ненавидишь за этот смех. Покажи мне всё, на что способен твой хваленый контроль.       ​Кагеяма не заставил себя ждать. В его глазах вспыхнул тот самый темный, лихорадочный азарт, который я видел только перед решающим прыжком. Поскольку его ладони всё еще были заняты мной, глубоко скрытые под поясом моих шорт, он действовал с той же безжалостной точностью, с которой направляет мяч в «мертвую зону» площадки. Его пальцы, привыкшие к идеальному микро-контролю, усилили давление. Ладонь связующего, горячая и влажная, начала свое властное, ритмичное движение, от которого у меня перед глазами поплыли багровые круги. Кагеяма знал анатомию моего удовольствия так же безупречно, как геометрию зала.       ​Я судорожно закусил губу, сдерживая стон, который рвался из самой груди. Обладатель тяжелого взгляда не собирался останавливаться; он впивался в меня взглядом, требуя, чтобы я смотрел только на него, пока его руки творили со мной это безумие. Он подался вперед, заставляя меня намертво врасти в холодную стену. ​      За дверью послышался резкий, металлический звук ручки. ​— Эй, заперто? — голос Бокуто стал озадаченным, в нем прорезались нотки подозрения. — Кагеяма, ты что, обиделся на проигрыш?! Почему молчите? Я сейчас позову Атсуму, у него есть ключ! ​      Тобио оторвался от моего плеча и посмотрел мне прямо в губы. Его зрачки, расширившиеся до такой степени, что синева превратилась в едва заметный ободок. Он не убрал рук из-под моих шорт, продолжая доводить меня до предела в режиме реального времени, пока за дверью назревал скандал. ​— Я убью его позже, — выдохнул он мне в самый рот, и этот шепот обжег мои губы. — А сейчас... не смей закрывать глаза, Хината. Смотри на меня. Ты обещал мне этот раунд.       ​Его поцелуй обрушился на меня, как сокрушительная атака первым темпом. Это не было проявлением нежности; это был захват территории. Он вцепился зубами в мою нижнюю губу, требуя доступа, и я ответил ему с той же яростью, запуская пальцы в его влажные волосы. Мы сталкивались языками, пробуя на вкус соль и общую жажду, пока его руки в моих шортах творили то, что невозможно было игнорировать. Я чувствовал, как Кагеяма выпивает мои стоны, не давая им вырваться за пределы нашего тесного пространства, пока ручка двери дернулась снова — на этот раз гораздо сильнее. Бокуто-сан явно не шутил: он переходил в режим «эй, почему мне не открывают?!», а это значило, что через минуту в эту раздевалку ворвется ураган. ​      Я чувствовал, как мои ноги слабеют, как по телу проходят электрические разряды от каждого движения пальцев Кагеямы там, где ткань моих шорт была уже насквозь мокрой и горячей. Это был чистый экстаз, смешанный со страхом разоблачения — идеальный коктейль для двух одержимых придурков.       Я уперся ладонями в широкие, обжигающе горячие плечи Кагеямы, мягко, но настойчиво создавая между нами те несколько сантиметров пространства, которых катастрофически не хватало для трезвых мыслей. Мои пальцы все еще подрагивали, впиваясь в напряженные дельтовидные мышцы Тобио, а кожа на спине горела от ледяного кафеля, словно я лежал на открытом пламени. Мышечное напряжение связующего было почти осязаемым — он вибрировал под моими руками, как перетянутая струна, готовая лопнуть от одного прикосновения. ​— Стой, — прошептал я, глядя прямо в его потемневшие, почти черные глаза, где всё еще бушевал неистовый шторм. — Кагеяма, остановись. Бокуто не уйдет. Ты ведь знаешь его — он скорее вызовет сюда пожарную бригаду, чем признает, что его игнорируют. Если он ворвется и увидит нас такими... он же до самого конца жизни будет орать об этом на каждой тренировке, на каждом банкете и в каждом интервью. ​      Брюнет шумно, со свистом выдохнул, уткнувшись лбом в мое плечо. Я чувствовал, как его грудная клетка ходит ходуном, сталкиваясь с моими ребрами. Его ладонь, всё еще скрытая под тканью моих шорт, в последний раз собственнически и грубо сжала мой член, заставляя меня невольно выгнуться и закусить губу до крови. Это было прощальное клеймо, обещание того, что этот раунд просто поставлен на паузу, но не завершен. Связующий задыхался, давясь собственным бешенством; прерванное на самом пике желание пульсировало в висках тяжелыми, рваными ударами, требуя немедленного выхода. Его грудь ходила ходуном, словно он пытался вытолкнуть из легких этот ядовитый, нерастраченный жар. ​      Я чувствовал, как его зубы снова невольно сжались от бессильной ярости. Кагеяма, не в силах сдержать животный порыв, резко прикусил мою шею, прямо над ключицей, впиваясь зубами в кожу с такой силой, что я ощутил металлический привкус адреналина. Он удерживал этот болезненный укус несколько секунд, помечая меня как свою личную территорию, прежде чем медленно разжать челюсти и оставить на коже багровый, пылающий след. ​— Я его когда-нибудь придушу. Собственноручно, — голос Кагеямы был похож на скрежет металла по стеклу, низкий и опасно вибрирующий. — Я вырву ему язык, чтобы он больше никогда не смог произнести ни слова. ​— Послушай меня, — я обхватил его лицо руками, заставляя Короля поднять голову и встретиться со мной взглядом. — Сейчас мы выходим отсюда. Идем и едим это чертово мясо, как ни в чем не бывало. Бокуто будет орать, Хината-шингер будет прыгать вокруг него и развлекать всю компанию, чтобы никто ничего не заподозрил. А потом... — я понизил голос до едва уловимого шепота, чувствуя, как его зрачки снова начали расширяться, — потом я поеду к тебе. Слышишь? К тебе домой. И там нас никто не прервет. Никаких сов, никаких трибун, никаких фанатов. Только ты и я. И этот матч мы доиграем до полного уничтожения. ​      Кагеяма замер, переваривая мои слова. Его взгляд медленно, с тяжелым физическим давлением просканировал мое лицо, задерживаясь на распухших от поцелуев губах и растрепанных волосах. Он медленно облизнул собственные губы, и в этом жесте было столько неприкрытого, тяжелого обещания, что у меня внутри снова всё скрутило в тугой узел. ​— Ты пообещал, Хината, — связующий медленно, с явным неохотой вынул руки из моих шорт, но его ладони напоследок тяжело и медленно скользнули по моим бокам, задерживаясь на талии, словно он всё еще пытался удержать ускользающее мгновение. — Если ты попробуешь сбежать в отель или скажешь, что «устал», я вытащу тебя оттуда за шкирку на глазах у всех «Шакалов». Мне плевать на приличия. ​— Не сбегу, Король, — я ответил хрипло, стараясь придать голосу хотя бы подобие будничного тона, хотя пульсация внизу живота и сбитое дыхание выдавали меня с потрохами.       Я заставил свои непослушные, все еще подрагивающие пальцы разжаться и потянулся к сумке. Нужно было действовать на инстинктах, быстро, пока Бокуто не перешел от словесного штурма к реальному тарану. Я рывком натянул чистую футболку «Black Jackals», чувствуя, как сухая синтетика неприятно, почти до зуда, липнет к влажной, разгоряченной коже, мгновенно пропитываясь моим жаром. Следом в ход пошла «олимпийка» — тяжелая тренировочная куртка с высоким воротником, ставшая моим единственным спасением. Это была последняя надежда скрыть тот пылающий багряный след, который Тобио только что оставил у меня на шее, клеймя меня перед выходом в мир. Я застегнул молнию до самого подбородка, чувствуя, как ледяной металл замка кусает кожу, резко контрастируя с внутренним пожаром, который всё еще бушевал в легких. — А теперь отойди, — выдохнул я, судорожно поправляя растрепанные рыжие волосы, пытаясь пригладить их влажными ладонями. — У нас есть ровно три секунды, чтобы окончательно взять себя в руки и не выглядеть так, будто мы только что пытались придушить друг друга в порыве этой безумной, неконтролируемой страсти.       ​Кагеяма медленно, с явной неохотой отступил. Его движения были тяжелыми, скованными остаточным напряжением. Он стоял напротив, всё еще в своей форме «Adlers», и я видел, как его мощная грудная клетка медленно опускается, возвращаясь к нормальному ритму. Связующий не помогал мне прихорашиваться — он просто смотрел. Его взгляд, темный и собственнический, медленно просканировал мою фигуру, задерживаясь на моих губах, которые наверняка выглядели слишком припухшими для обычного обсуждения тактики. В этом взгляде читалось неприкрытое торжество: он знал, что под этой курткой я весь принадлежу ему, от кончиков пальцев до пульсирующего клейма на плече.       ​Тобио провел ладонью по волосам, возвращая им подобие порядка, но его глаза всё еще выдавали его с потрохами. В них горел тот самый «предматчевый» азарт, который не гаснет до самого финального свистка. ​— Не забудь, что ты пообещал, Коротышка, — его голос всё еще был хриплым, глубоким, вибрирующим от сдерживаемой нужды. — Одна попытка сослаться на усталость — и я разнесу твой отель.       ​Я лишь дерзко вскинул подбородок, пряча улыбку за высоким воротником tracksuit. ​— Меньше слов, Кагеяма. Открывай уже, пока он не созвал сюда прессу.       Он сделал глубокий, резкий вдох и на мгновение крепко зажмурился, силой натягивая на лицо привычную, непроницаемую маску холодного безразличия. В этой звенящей тишине Тобио методично восстанавливал свои внутренние бастионы, пряча за этим ледяным панцирем всё то безумие, которое только что вырвалось наружу. Резко развернулся и в два широких, тяжелых шага преодолел расстояние до выхода. Его рука, всё еще хранившая жар моей кожи, властно легла на металлическую ручку. Кагеяма рванул дверь на себя с такой силой, что та жалобно звякнула о ограничитель.       Тишина раздевалки мгновенно лопнула, разлетаясь на куски. В стерильное, перегретое пространство ворвался Бокуто — шумный, сияющий и абсолютно невыносимый в своей избыточной энергии. — НУ НАКОНЕЦ-ТО! — заорал он, едва не впечатавшись в грудь застывшего Кагеямы. — Я уж думал, вы там решили забаррикадироваться до следующего сезона! Хината-кун, ты чего такой красный? И зачем тебе эта куртка в такой духоте? Мы идем есть мясо, или мне съесть твою порцию самому?! — Мы идем, Бокуто-сан! — я выставил вперед ладони, мгновенно включая привычный режим «энерджайзера». — Просто Кагеяма так расстроился из-за проигрыша, что мне пришлось выслушивать его нытье целых десять минут. Он такой зануда, когда проигрывает! — КТО ТУТ НЫЛ, ПРИДУРОК?! — Кагеяма включился мгновенно. Это была наша привычная маска, наш идеальный щит, отработанный до автоматизма. Он зыркнул на меня своим фирменным «я-тебя-убью» взглядом, но я заметил, как его пальцы, все еще хранившие жар моей кожи, нервно дернулись, направляясь к лямке сумки. — Ха-ха-ха! Кагеяма-кун, не парься! Мясо лечит любые раны! — Бокуто с размаху хлопнул Тобио по плечу так, что тот едва устоял на ногах, но Король только стиснул челюсти, сдерживая рык. — Идем! Атсуму и остальные уже заняли стол!       Чтобы окончательно отвлечь его внимание от своего лица и припухших губ, я по-свойски закинул руку Бокуто на плечо, всем весом навалившись на него и увлекая к выходу, подальше от любых подозрений. Смеялся, болтал о какой-то ерунде, но за этой ширмой из веселья моё тело всё ещё горело. Из-за широкой спины капитана я бросил последний, мимолетный взгляд назад.       Связующий неподвижно стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. Взгляд, обещающий расплату был направлен мне прямо в затылок, прожигая насквозь плотную ткань олимпийки, точно в том месте, где под воротником пульсировал оставленный им след. Он шел следом, и я почти физически ощущал, как он отсчитывает каждую чертову минуту до того момента, когда этот ужин закончится.       Я шел чуть впереди, чувствуя на своей спине тяжелый, обжигающий взгляд Кагеямы. Он следовал за мной тенью, и почти физически ощущал, как он отсчитывает каждую чертову минуту до того момента, когда этот ужин закончится. Этот «сет» был прерван на самом пике, но я точно знал: главная игра начнется через час. В его квартире. Без правил, без свидетелей и до полного изнеможения.       Сейчас этот предстоящий ужин кажется мне лишь затянувшимся техническим перерывом, вынужденной паузой в матче, который начался еще там, у ледяного кафеля раздевалки. Каждое наше движение, каждый вдох, который скоро пропитается запахом жареного мяса и дыма, станут для нас просто топливом. Мы будем заправляться этой энергией, потому что оба знаем: впереди ждет марафон, по сравнению с которым пятый сет сегодняшней игры покажется легкой разминкой.       Вечер только начинался. И «мясо» было лишь разогревом перед тем, что ждало нас за закрытой дверью квартиры Тобио. Мы зашли в ресторан вместе, и я кожей чувствовал, как от нас двоих фонит таким напряжением, что прохожие невольно оборачивались.       В небольшом зале заведения было не продохнуть. Воздух здесь был плотным, почти осязаемым — гремучая смесь из криков Бокуто, шипения жира на раскаленных решетках и звона пивных кружек. Мы сдвинули три длинных стола, образовав странный, шумный гибрид из «Black Jackals» и «Adlers». Атмосфера была накалена до предела: профессиональные соперники в одно мгновение превратились в голодную стаю.       Я сел прямо напротив того, чья темная, тяжелая челка почти полностью закрывала глаза. Кагеяма занял свое место с присущей ему угрюмой грацией. Чувствовал, как жар от раскаленных углей в центре стола смешивается с тем внутренним пожаром, который мы притащили сюда из душной раздевалки. Мои плечи всё еще горели там, где он сжимал их, а спина помнила холод кафеля. — Эй, Шоё-кун, ты чего замер? Мясо само себя не съест, хотя... — сидевший справа от меня Атсуму Мия бесцеремонно пихнул меня локтем, заставляя вернуться в реальность.       Связующий «Шакалов» ухмыльнулся, медленно переворачивая кусок мраморной говядины длинными металлическими палочками. В его взгляде плясали искры опасного азарта. Атсуму всегда чуял напряжение лучше всех — это была его профессиональная деформация. Он читал людей так же легко, как читал траектории мячей. — У тебя сейчас такой взгляд, будто ты хочешь сожрать либо эту говядину, либо Кагеяму, — пропел Атсуму, наклонившись к моему уху так, чтобы его слова не утонули в общем гвалте. — Расслабься, Шоё, а то у тебя сейчас пар из ноздрей пойдет.       Заставил себя разжать кулаки, которые непроизвольно сжались под столешницей. — Я просто голоден, — ответил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но при этом не отрывая взгляда от высокого брюнета напротив.       Кагеяма молчал. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях, как будто находился не в шумном ресторане, а в центре пустой арены. Тобио смотрел на решетку гриля с такой фанатичной интенсивностью, будто пытался испепелить это мясо силой мысли, ускорить процесс, чтобы покончить с этой социальной пыткой как можно быстрее.       На лбу связующего выступила тонкая полоска пота. Свет от раскаленных докрасна углей падал на его скулы, делая их еще острее, почти хищными. В этом освещении Кагеяма выглядел как темное божество войны, которое временно согласилось на перемирие. Но я видел, как подрагивают его пальцы, когда он смотрел на меня. Этот матч — наш личный финал — жарился на этом гриле вместе с едой, становясь всё более невыносимым с каждой секундой.       Едва первый кусок говядины потемнел, достигнув готовности, Кагеяма сорвался. Все его хваленое воспитание и манеры перфекциониста испарились в одно мгновение. Он не стал ждать, пока официант предложит соус или кто-то из команды потянется к решетке. Тобио рванулся вперед, перехватывая мясо палочками с такой яростью, будто это был решающий мяч, летящий в аут. Он впился в него зубами жадно, почти остервенело, почти не жуя, и в этом движении было столько неистовой, нутряной жажды, что стол на секунду затих.       Бокуто замер с открытым ртом, Атсуму перестал ухмыляться, глядя на это зрелище с нескрываемым шоком. Педантичный, всегда собранный Кагеяма Тобио сейчас напоминал какую-то всепоглощающую, черную тень, которая наконец-то дорвалась до живой плоти. Его взгляд при этом был прикован к моему лицу, и я понял: он ест это мясо только потому, что сейчас не может съесть меня. Народ вокруг просто выпал в осадок, но я-то знал — это был его ответ на мой вызов. — Ушиджима-сан, передайте соус, — ровно произнес Кагеяма.       Его голос был на удивление сухим, лишенным каких-либо эмоций, кроме привычной вежливости, которая всегда граничила у него с приказом. Тобио даже не посмотрел на Вакатоши. Весь его мир сейчас сузился до раскаленной решетки и моего присутствия напротив.       Ушиджима, сидевший по левую руку от Кагеямы, кивнул с той присущей ему тяжеловесной, почти монументальной серьезностью, которая не менялась годами. Он передвинул маленькую керамическую плошку с темным соусом по гладкой поверхности стола. — Тебе нужно больше белка, Кагеяма, — заметил Ушиджима, методично разделывая свой кусок. — Твои подачи в конце пятого сета потеряли в мощности примерно на 2%. Твои прыжки стали чуть менее взрывными. Тебе следует обратить внимание на рацион в дни матчей. — Я знаю, — коротко отрезал Тобио.       Он не любил, когда ему указывали на ошибки, даже если это делал человек уровня Ушиджимы. Но сейчас его раздражение было вызвано не только критикой. Я видел, как напряглась его челюсть, как на шее снова обозначилась та самая пульсирующая жила. Для Вакатоши эти 2% были просто цифрой в статистике, но Кагеяма знал правду: он потерял концентрацию не из-за усталости, а из-за того, что я был на той стороне сетки. Я был тем непредсказуемым фактором, который взламывал его расчеты.       Под столом, в тесноте, где пространства едва хватало для ног атлетов нашего масштаба, наши колени столкнулись. Это не было случайным касанием — это был вызов. Плотная, тяжелая ткань спортивных штанов Кагеямы терлась о мою обнаженную кожу — я ведь так и остался в своих игровых шортах «Black Jackals». Этот контраст — ворс его одежды против моей разгоряченной, влажной кожи — ощущался как удар током. Я чувствовал, что его нога под этой тканью твердая и непоколебимая, как стальной брус. Это были мышцы человека, который тренируется до изнеможения; ноги, которые с пугающей силой вколачивают его тело в воздух при каждом прыжке.       Я не отодвинулся. Напротив, чуть подался вперед, намеренно надавливая своим коленом на его бедро, проверяя его на прочность. Почувствовал, как тот, кто сидел напротив, едва заметно вздрогнул — короткий, рваный импульс, прошедший через всё его тело. Его бамбуковые палочки на мгновение замерли над тарелкой, зажатые в длинных пальцах связующего. Кагеяма не убрал ногу. Вместо этого он начал давить в ответ, фиксируя позицию и вжимаясь в моё колено всей своей массой.       Это была борьба за зону, чистая и агрессивная. Он словно впечатывал меня в это пространство под столом, заставляя чувствовать каждый дюйм своего превосходства. Его бедро было раскаленным, и этот жар прошивал меня насквозь, заставляя пальцы на моих собственных ногах судорожно сжаться в кроссовках. Он словно говорил мне: «Попробуй сдвинь меня, если сможешь. Я не отступлю ни на миллиметр. — ОЙ-ОЙ-ОЙ! КТО ТУТ СНОВА ГОВОРИТ О СТАТИСТИКЕ?! — Бокуто, сидевший в конце стола, размахивал стаканом с холодным чаем, расплескивая капли на стол. — Мы сегодня празднуем! Хината-кун вернулся из своих тропиков! Битва монстров наконец-то состоялась в полную силу! Хошиуми, ты видел тот прием, когда он вытащил мяч почти с трибун?! — Видел, видел, — буркнул Корай, яростно и сосредоточенно жуя. — Но мой прыжок всё равно был выше по траектории. Хината, в следующий раз я тебя перепрыгну, даже не сомневайся. Я проанализировал твой разбег.       Я почти не слышал их. Весь этот гул голосов, обсуждение приемов и тактики превратились в невнятный фоновый шум, как гудение вентиляции в пустом зале. Моё внимание было приковано к тому, как Кагеяма медленно, нарочито спокойно поднял стакан с ледяной водой. Прозрачный конденсат крупными каплями стекал по его длинным, нервным пальцам.       Смотрел на его руки и невольно вспоминал, как эти же самые пальцы меньше часа назад впивались в мои запястья над головой в той душной раздевалке. Вспоминал, как секундой позже они же бесцеремонно ныряли под пояс моих шорт, обжигая кожу и творя со мной то, от чего до сих пор плавилось внизу живота. Его ладони, знавшие анатомию моего удовольствия так же безупречно, как геометрию зала, тогда не просто ласкали — они клеймили, заставляя меня вжиматься в холодный кафель и захлебываться собственным стоном. Каждое глотательное движение его горла, каждая капля, упавшая на стол, заставляли мое собственное сердце биться быстрее. Это мясо, которое мы сейчас поглощали, действительно было топливом. Оно превращалось в чистую энергию, которая прямо сейчас копилась под столом, где наши ноги были сплетены в немом противостоянии. Мы заправлялись для финального раунда, и Кагеяма, судя по силе его давления на мою ногу, планировал забрать этот сет без боя.       Кагеяма продолжал сверлить меня взглядом, и эта интенсивность была почти физически ощутимой, как давление в сто килограммов на квадратный сантиметр. Он смотрел не так, как смотрят влюбленные в дешевых фильмах — в его глазах не было мягкости. Тобио наблюдал за тем, как я ем, с такой пугающей сосредоточенностью, будто он в реальном времени анализировал биомеханику каждого движения моей челюсти, траекторию работы мышц шеи и то, как мои губы смыкаются на палочках. Для него я был не просто сотрапезником; я был целью, которую он захватил своим радаром и не собирался отпускать. Каждое мое движение он фиксировал так же четко, как фиксировал разбег нападающего перед пасом, просчитывая тайминг до миллисекунды.       Я чувствовал этот взгляд кожей, он жег сильнее, чем угли в гриле. В ответ лишь дерзко улыбался, демонстрируя Королю, что его давление на меня больше не действует так, как в старшей школе. Я намеренно медленно разжевывал кусок сочной говядины, ловя его взгляд и отвечая на этот вызов своей азартной, «хищной» энергией. Мы оба понимали: это мясо, этот жир, этот белок — всё это прямо сейчас превращается в чистую, горючую силу. Мы заправляли свои атлетические тела до краев, готовя их к износу, который ждал нас ночью. Каждое проглоченное волокно мяса было вкладом в нашу будущую выносливость.       Я заставил себя оторвать взгляд от застывшего лица Тобио и резко обернулся к обладателю пепельного чуба. Тот в этот момент с каким-то диким, оглушительным восторгом пытался утрамбовать в себя три увесистых куска свинины разом, полностью игнорируя приличия. Воздух вокруг нашего сдвинутого стола не просто нагрелся — он вибрировал от невыносимого жара раскаленных углей и бесконечного, хаотичного гвалта голосов, сливающихся в единый гул. Я чувствовал, как мои щеки пылают, и этот пожар был вызван далеко не близостью гриля. Кожа горела от остаточного адреналина, который всё ещё циркулировал в крови после раздевалки, требуя выхода.       Нужно было срочно переключиться на что-то привычное, безопасное, иначе этот ехидный блондин напротив точно догадается, что в той душной тесноте стадиона мы не просто «обсуждали тактику», а едва не вскрыли друг другу вены своими телами. — Бокуто-сан! — я подался вперед, перехватывая его шумное внимание и пытаясь влиться в общий поток этого безумия. — А ты заметил, как в четвертом сете резко изменился ритм подач у «Адлерс»?       Я замахал руками, чертя в воздухе невидимые, ломаные траектории. Пальцы все еще подрагивали, но я списал это на послематчевое возбуждение. — Они начали целенаправленно давить на линию, но я уже наперед читал, куда именно пойдет снаряд. Понимаешь? На песке в Рио ветер — это не помеха, это твой коварный напарник, который вечно метит под дых. Он сбивает полет в последнюю долю секунды, так что теперь я вижу эти мизерные колебания воздуха еще до того, как мяч вообще пересекает сетку. Я просто чувствую, как пространство сопротивляется его движению. Это уже не логика, это инстинкт.       Обладатель мощных плеч с трудом проглотил мясо и просиял так ярко, что, казалось, мог бы осветить этот полутемный зал. Небрежно мазнув бумажной салфеткой по подбородку, он взревел, перекрывая шум соседних столов: — О-О-О! Хината-кун, это было просто мощно! Твои глаза работали как радары, я серьезно! Ты стал таким чертовски надежным, что я на миг забыл, как ты когда-то на полной скорости впечатался мне в спину на тренировках в Карасуно! — Эй, я не только видел это, я просчитал всё до миллиметра! — бесцеремонно вклинился в разговор Хошиуми, пододвигая свою пустую тарелку к самому эпицентру гриля, словно отвоевывал территорию на площадке. — Но не думай, Шоё, что твой «песочный опыт» станет спасением. Мои прыжки стали чище, вертикаль — техничнее. Ты вообще видел мой блок против Сакусы? Это была хирургия!       Человек, сидевший чуть поодаль от общего эпицентра хаоса, казался отдельным, стерильным островом в этом море жира и криков. Сакуса методично, с каким-то пугающим спокойствием протирал свои многоразовые палочки очередной спиртовой салфеткой, даже не соизволил поднять головы. Кудрявая челка почти полностью скрывала его глаза, но я физически ощущал исходящий от него холод и брезгливость к окружающему вертепу. — Твой блок был шумным, суетливым и донельзя неаккуратным, Хошиуми. Мяч просто случайно задел твои пальцы, это была обычная удача, а не мастерство, — кудрявый брюнет наконец поднял взгляд, и в его глазах блеснуло что-то похожее на неохотное признание. — В Бразилии грязно. На песке полно бактерий, пота и мусора. Не понимаю, как ты там вообще выжил и не подцепил какую-нибудь заразу. Но твои приемы... они стали более осознанными. Ты перестал суетиться, как заведенная, испуганная игрушка. — Спасибо, Сакуса-сан, — я искренне улыбнулся ему, пропуская мимо ушей его пассажи про стерильность. — Там действительно было не до чистоты. Когда соль застилает глаза, а под ногами всё плывет и уходит в сторону, ты учишься доверять только своим чувствам.       Я потянулся за бутылкой холодного чая, чтобы хоть как-то унять этот пороховой пожар в горле, и моя рука случайно задела локоть Атсуму. Связующий «Шакалов» всё это время не участвовал в споре о блоках; он лениво подпирал щеку ладонью и наблюдал за нами, словно старый, сытый лис за возней неопытного молодняка. Тот, кто никогда не сводил с меня глаз, сейчас щурился с опасным, граничащим с наглостью любопытством. Мия явно смаковал момент, когда сможет нанести решающий удар в самую слабину нашей обороны.       А под столешницей в это время шла совсем другая игра.       Моя левая нога была плотно, до побелевших костяшек и пульсации в мышцах, прижата к колену Тобио. Я чувствовал каждый импульс, исходящий от его бедра, каждый градус его лихорадочного, сухого жара. Человек напротив сидел неестественно прямо, его спина была напряжена так, что казалось, коснись — и она зазвенит, как натянутая до предела тетива перед выстрелом. Он молчал, сверля взглядом свою тарелку, но я видел, как ходят желваки на его челюсти. Стук его стакана о деревянную поверхность был слишком громким, слишком агрессивным. Он не просто слушал — он впитывал каждое моё слово, каждое движение моих рук в воздухе, и это наше тайное сопряжение становилось с каждой секундой всё более невыносимым. Словно между нами под столом натягивался силовой кабель под чудовищным напряжением, готовый вот-вот лопнуть и испепелить этот ресторан к чертям. Блондин чуть склонил голову набок, и его обесцвеченные пряди мазнули по лбу. В его глазах вспыхнул тот самый азарт, с которым он подает свою коронную подачу — когда противник уже деморализован, а он хочет просто добить. — Знаешь, Шоё-кун, — голос собеседника внезапно стал тише, приобретая ту самую вкрадчивую, почти интимную нотку, которая обычно предвещает катастрофу для принимающей стороны. — Ты сейчас так старательно заливаешь Бокуто про свои радары, так красиво машешь руками... Но твоя нога всё ещё мертвой хваткой впаяна в колено Тобио-куна. Ты хоть сам-то замечаешь, что ты делаешь? Или это у вас такая новая тактика блокировки соперника вне площадки?       Я замер на полуслове. Глоток холодного чая встал поперек горла, царапая пищевод. Под столом наше противостояние достигло пика — обладатель тяжелого взгляда не просто не убрал ногу, он будто закрепил за собой право на это касание, вжимаясь в мою открытую кожу шорт грубой тканью своих штанов. — Это просто теснота, Атсуму-сан, — я постарался, чтобы мой голос не дрогнул, и судорожно сжал палочки, пытаясь подцепить кусок жареного чеснока. Кончики пальцев предательски онемели, словно кровь в них превратилась в лед. — Места в этом зале катастрофически мало, а мы все здесь, мягко говоря, не маленькие. Посмотрите на Бокуто-сана, он же занимает полтора стула своей энергией!       Связующий «Шакалов» лишь ухмыльнулся, и в его глазах блеснуло хищное понимание истинной картины. Он наклонился еще ближе, вторгаясь в наше пространство. От него пахло дорогим парфюмом, соевым соусом и чистым, неприкрытым ехидством. Тот, кто привык выискивать бреши в защите, сейчас явно наслаждался моментом, смакуя наше замешательство, как выдержанное саке. — Ну-ну, — протянул Мия, не сводя с меня глаз. — Теснота, значит? Тогда объясни мне, почему Кагеяма выглядит так, будто он сейчас либо упадет в обморок от запредельной концентрации, либо просто вцепится кому-нибудь из нас в глотку? Тобио-кун, ты вообще в курсе, что люди иногда дышат? Ты подозрительно тихий для человека, который только что проиграл. Слишком много пара для обычного душа в раздевалке, не находишь?       Обладатель тяжелого взгляда в этот момент резко, с коротким и злым стуком, поставил свой стакан на деревянную поверхность стола. Остатки воды в нем плеснули через край, смачивая темную поверхность дерева. Звук получился слишком громким, слишком агрессивным для обычного жеста — он разрезал общий гул ресторана, как удар хлыста.       Кагеяма медленно, с тяжелой грацией повернул голову в сторону Мии. Его лицо было бледным, почти мраморным, но глаза горели тем самым жутким, потусторонним огнем, который появлялся у него только перед решающим мячом в пятом сете. Хищный разворот челюсти, плотно сжатые в тонкую линию губы — передо мной был не просто связующий «Адлерс», а взрослый мужчина, чей голод сейчас был настолько осязаемым, что его можно было почувствовать кожей. — Ешь молча, Мия, — глухо, почти утробно выдохнул он.       Это не было предложением. Это был приказ «Короля», который перерезал нарастающее ехидство Атсуму, как острая бритва. Кагеяма потянулся через стол, и это движение было наполнено такой мощью, что воздух вокруг него, казалось, завибрировал. Его рука прошла в миллиметре от моей, и я почувствовал жар, исходящий от его кожи — сухой, лихорадочный, почти обжигающий.       Он подцепил самый сочный, истекающий жиром кусок говядины и почти грубо, с коротким «шлепком», бросил его прямо в центр моей тарелки. В этом жесте не было ни капли нежности — в нем была властная, неоспоримая забота абсолютного монарха, который метит свою территорию и заправляет своего нападающего перед решающим износом. — Ешь, Хината, — добавил он, и в его голосе прорезалась та самая сталь, от которой у меня когда-то подгибались колени на школьном поле. — Тебе понадобятся силы. Все, что у тебя есть. И даже больше. Потому что сегодня ты больше не уйдешь от ответа.       Атсуму перевел взгляд с него на меня, потом обратно, и его губы растянулись в понимающей, хищной улыбке игрока, который только что разгадал самую грязную тактическую схему в истории спорта. — О-о-о... Кажется, вечер перестает быть томным, — протянул Мия, откидываясь на спинку стула и довольно щурясь, словно кот, укравший сливки. — Ребят, вы слышали это? Наш суровый связующий проявляет такую трогательную заботу о питании своего соперника. Я сейчас расплачусь от избытка чувств. — Заткнись, Мия! — одновременно, в идеальный, вбитый годами тренировок унисон, выдохнули мы с Кагеямой, даже не поворачивая голов в его сторону. Бокуто в это время громко расхохотался, Ушиджима продолжил методично и бездушно поглощать свою порцию протеина, а Хошиуми в очередной раз ввязался в спор с Сакусой о гигиене общих палочек. Но для нас двоих мир окончательно схлопнулся до размеров этого стола. Всё остальное стало каким-то нереальным, картонным фоном.       Единственной реальностью был этот скрытый от всех физический контакт под столешницей, где наши ноги теперь были не просто прижаты — они были впаяны друг в друга. Мы существовали в вакууме, наполненном запахом жареного мяса и невыносимым, яростным напряжением. Я жевал говядину, чувствуя, как острый маринад обжигает язык, и понимал: каждое проглоченное волокно — это инвестиция в ту выносливость, которая нам обоим потребуется совсем скоро.       Я не оборачивался, но кожей чувствовал: Тобио смотрит на меня. И в этом взгляде было обещание того, что произойдет, когда шум ресторана стихнет, двери его квартиры захлопнутся, отсекая этот шумный мир, и наш «сет» наконец-то будет доигран до полного уничтожения. — Ладно, ребят, — я встал, когда тарелки наконец опустели, оставив после себя лишь горы обглоданных костей и пустые плошки из-под соуса.       Мои ноги были немного ватными, словно после многочасового кросса по глубокому песку. Свинцовая тяжесть во всем теле была результатом не только усталости после матча, но и того изнуряющего, электрического напряжения, которое мы с Кагеямой поддерживали под столом всё это время. Я чувствовал, как каждая мышца моих бедер всё еще вибрирует от его недавнего давления, а кожа под одеждой кажется слишком чувствительной, почти воспаленной от близости этого человека. — Мне пора. Разница в часовых поясах всё еще дает о себе знать, голова идет кругом, — я произнес это максимально буднично, хотя мой голос прозвучал чуть более хрипло, чем мне хотелось бы.       Я посмотрел на Кагеяму в упор. Прямо, без тени сомнения или страха, бросая ему последний на сегодня публичный вызов. Наши взгляды снова скрестились над грудой пустой посуды, и я увидел, как в глубине его глаз вспыхнула ответная искра — холодная, расчетливая и абсолютно беспощадная. Мы оба понимали, что «джетлаг» — это всего лишь удобная ширма, легальный способ покинуть этот шумный балаган и наконец-то перейти к делу. — Кагеяма, ты ведь живешь где-то неподалеку от станции? — я чуть склонил голову набок, не сводя с него глаз. — Подбросишь меня до отеля или хотя бы покажешь дорогу? В этом районе я ориентируюсь так же «блестяще», как ты — в тонкостях светской беседы.       Тобио медленно, с какой-то пугающей, хищной грацией поднялся из-за стола. Его движения были пугающе точными, выверенными до миллиметра, как перед решающим прыжком. Связующий поправил тяжелую сумку на плече, и я увидел, как под тонкой тканью его одежды перекатились мощные мышцы спины. — Провожу, — коротко, как выстрел, бросил Кагеяма.       Он не удостоил остальных даже мимолетным взглядом. Для него соратники по «Adlers» и соперники из «Jackals» в эту секунду перестали существовать. Они стали просто декорациями, массовкой, которая больше не имела никакого значения. Его внимание было полностью, без остатка, сфокусировано на мне — его цели, его добыче, его единственном достойном противнике.       Атсуму Мия, не сводивший с нас глаз до самого конца, проводил наш уход долгим, тяжелым и слишком уж понимающим взглядом. Когда мы проходили мимо, связующий «Шакалов» едва слышно, но вполне отчетливо присвистнул нам вслед, и в этом звуке было всё: от наглого одобрения до предвкушения грандиозного скандала, если правда всплывет наружу.       Но Бокуто уже вовсю размахивал руками, пересказывая Сакусе и Ушиджиме какую-то очередную невероятную историю о своих приключениях, и наш уход остался почти незамеченным для остального стола, погруженного в хаос праздничного ужина. Веселый гвалт, смех и шипение гриля остались за нашими спинами, как шум проигранной битвы.       Мы вышли на ночную улицу, и прохладный воздух Сендая мгновенно ударил в лицо, контрастируя с тем душным, пропитанным жиром и потом жаром, который мы оставили внутри. Но этот холод не помогал. Моя кожа всё еще горела, а кровь, разогнанная огромным количеством съеденного мяса, пульсировала в висках тяжелым, рваным ритмом.       Как только тяжелая дверь заведения с глухим стуком закрылась за нашими спинами, отрезая нас от смеха Бокуто и едких комментариев Атсуму, Кагеяма внезапно подался вперед. Его пальцы, длинные и жесткие, как у связующего перед мертвой хваткой на мяче, сомкнулись на моем локте. Без единого слова он рывком потащил меня в сторону, в густую тень узкого переулка между зданиями.       Кагеяма шел впереди, не выпуская моего локтя, и я кожей чувствовал, как он упрямо тащит меня за собой — молчаливый, сосредоточенный, неотвратимый. Он не просто шел рядом; он вел меня, контролируя каждый мой шаг, каждую мою тень, словно я был мячом, который он уже решил, куда приземлить. Теперь я сверлил взглядом его затылок, ощущая исходящую от него сокрушительную энергию, которая в этой ночной тишине стала еще более концентрированной. Мы заправились топливом под завязку, и теперь этот огонь требовал выхода.       В голове внезапно вспыхнула мысль, такая же четкая, как свисток судьи: я больше не могу. Не могу возвращаться в Осаку, не могу ждать следующего матча или короткого звонка по вечерам. Все этот два года дистанции, Рио, разные города — всё это вдруг показалось бессмысленным шумом. Мне нужен был этот чертов застранец здесь, на расстоянии вытянутой руки. Каждый день. Каждую чертову минуту. Я хотел чувствовать это давление на локте и это бесконечное соревнование постоянно, а не выгрызать его редкими встречами. Впереди была его территория, его правила и тот самый матч, который мы начали в раздевалке и который сегодня ночью не закончится до тех пор, пока один из нас окончательно не признает поражение. Или пока мы оба не сгорим в этом безумном, соревновательном пожаре, который мы называли нашей близостью.

***

      Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным щелчком, мгновенно отсекая гул лифта, далекие звуки города и стерильный, бездушный свет коридора. В прихожей воцарилась густая, почти осязаемая темнота, пахнущая кожей его сумки, дорогим озоновым освежителем и тем едва уловимым металлическим привкусом, который всегда преследует Кагеяму. Тобио не стал искать выключатель; ему не нужен был свет, чтобы знать, где находится его цель. Он просто сделал резкий шаг вперед, накрывая Хинату своей массивной тенью, становясь единым целым с мраком, и вжимая его лопатками в холодное стальное полотно входной двери.       Сталь мгновенно обожгла разгоряченную кожу Шоё сквозь тонкую, влажную ткань куртки, прошивая позвоночник ледяным током, но рыжий атлет даже не вздрогнул. Наоборот, он только сильнее вжался в эту холодную поверхность, принимая вызов. Дыхание Тобио было рваным, тяжелым, он выжигал остатки кислорода в этом крошечном, замкнутом пространстве, превращая прихожую в вакуумную камеру. В этой тишине было слышно, как кровь гудит в ушах — ритм, который они оба задали еще в зале.       Его сухие, мозолистые пальцы — пальцы связующего, привыкшие к абсолютному контролю над физическим миром — мертвой хваткой вцепились в подбородок Хинаты, рывком заставляя того задрать голову. В этом жесте не было ни капли нежности, ни намека на прелюдию — только жесткая, почти яростная проверка на прочность, попытка зафиксировать «мяч» перед решающим ударом. Кагеяма всегда привык брать то, что ему нужно, грубой силой и безупречным расчетом, и сейчас этот инстинкт доминирования, подогретый ужином и взглядами Мии, выкрутило на максимум. Он не спрашивал разрешения — он заявлял свои права на каждый вдох человека перед собой. — Ну и чего ты замолчал? — прошипел он, и этот шепот был подобен свисту мяча, пролетающего мимо уха.       Голос Тобио вибрировал у самого лица, обжигая губы и заставляя кожу на скулах Хинаты неметь от близости этого рваного, перегретого дыхания. В плотном полумраке прихожей глаза Кагеямы казались двумя глубокими, абсолютно черными провалами, в которых больше не отражался свет — в них плескалось что-то по-настоящему темное, голодное и неконтролируемое. Это был взгляд человека, который слишком долго держал своего внутреннего тирана в стальной клетке спортивного этикета, и теперь, наконец, сорвал замки. Шоё чувствовал исходящий от него жар — сухой, концентрированный зной, накопленный за время изматывающего матча и этого бесконечного, фальшиво-спокойного ужина. Это тепло было почти материальным, оно давило снаружи, пытаясь сплавить их тела воедино на фоне ледяной стали двери.       Шоё медленно, с вызывающей медлительностью поднял руки. Его ладони, окончательно огрубевшие от двух лет бразильского песка и палящего солнца Ипанемы, легли на широкие плечи Тобио. Кожа Хинаты ощущалась как наждак на фоне дорогой ткани формы, и он намеренно сжал пальцы, прощупывая сквозь джерси жесткие, тугие жгуты мышц. Он не пытался оттолкнуть, не искал спасения от этого подавляющего присутствия — наоборот, он с силой потянул связующего на себя, впиваясь пальцами в трапеции, сокращая те несчастные, последние миллиметры, что еще оставались между их грудными клетками.       Коричневые глаза Хинаты в этой густой тьме больше не светились мягкостью; они напоминали два раскаленных, яростных янтаря, за которыми скрывалась горная пума, привыкшая выживать в одиночку. В этом взгляде был не просто вызов, а обещание сокрушительной контратаки. — Ждал, пока ты перестанешь притворяться, — выдохнул он прямо в рот Кагеяме, и этот выдох был пропитан азартом и солью. — Ждал, когда ты, наконец, снимешь эту маску идеального профессионала и покажешь мне то, что прятал весь вечер под столом.       Хината кожей чувствовал, как Кагеяма мгновенно напрягся, превращаясь в монолитный кусок гранита. Тобио не просто стоял — он доминировал над каждым дюймом пространства, его присутствие заполняло прихожую до самого потолка. Шоё ощущал этот неукротимый, стихийный ритм, исходящий от связующего, и не собирался отступать ни на шаг. Теперь, когда «зрителей» в лице Атсуму или Бокуто больше не было, их соревновательная близость достигла своего апогея, превращаясь в опасную химическую реакцию, готовую взорвать эту квартиру изнутри.       Шоё почувствовал, как по телу Тобио прошла едва заметная, короткая судорога — так вибрирует перегруженный кабель перед тем, как лопнуть и залить всё вокруг расплавленным металлом. Кагеяма больше не сдерживался; его контроль, который он так старательно выстраивал годами, осыпался к ногам бесполезным мусором. Тобио резко качнулся вперед, и его колено бесцеремонно, с сокрушительной силой профессионального атлета вклинилось между бедер Шоё. Это не было приглашением — это был чистый, технически выверенный «блок», лишающий Хинату малейшего пространства для маневра и заставляющий его спину еще плотнее вжаться в холодную сталь двери. Шоё непроизвольно выгнулся навстречу этому давлению, чувствуя убийственную твердость чужого бедра и то, как плотный, шершавый трикотаж тренировочного костюма Кагеямы безжалостно вжимается в его обнаженную кожу. Это трение было почти болезненным, создавая тот самый невыносимый контраст, от которого искры летели из глаз, но оно обжигало сильнее любого открытого огня. Каждое волокно ткани транслировало лихорадочный жар Тобио напрямую, заставляя мышцы Хинаты непроизвольно сокращаться в ответ на этот грубый, бесцеремонный и по-королевски властный захват.       Но рыжий атлет лишь дерзко усмехнулся в ответ на эту попытку доминирования, ощущая всем телом, как под кожей Кагеямы, прямо под его ладонями, бьется бешеный, рваный пульс. Тобио больше не контролировал темп этого сета, и это осознание пьянило сильнее любого алкоголя.       Связующий глухо, утробно рыкнул, теряя последние крохи своего знаменитого самообладания. Это был звук абсолютного собственника, который наконец-то запер соперника на своей территории и больше не намерен играть по правилам. Его губы накрыли рот Хинаты в стремительной, сокрушительной атаке. Это не было поцелуем в обычном, «человеческом» понимании — это было яростное столкновение двух стихий, попытка сломить, подчинить и выпить чужое дыхание до самого дна. В этом контакте чувствовался вкус жгучей соли, остаточного адреналина после игры и старой, как сама их встреча в первом спортзале, жажды превосходства. Они кусались, сталкивались языками, пробуя друг друга на прочность, словно проверяя, кто первым отведет взгляд или запросит пощады.       Рука Кагеямы, та самая, что мгновение назад сжимала подбородок, соскользнула ниже, на шею Шоё. Длинные, сильные пальцы связующего грубо смяли кожу, фиксируя голову Хинаты в одном положении, не давая ему ни шанса прервать этот удушающий контакт.       Другая рука Тобио рывком, не заботясь о сохранности ткани, залезла под край тяжелой олимпийки Хинаты, бесцеремонно задирая и её, и синтетическую футболку «Black Jackals». Шоё вздрогнул, когда его раскаленный, влажный живот обожгло невыносимым, почти ледяным холодом пальцев Кагеямы. Эти руки, привыкшие к ювелирному расчету траекторий, теперь лихорадочно изучали новый рельеф, впиваясь в натренированные мышцы пресса так, словно Тобио пытался прощупать саму суть своего соперника сквозь слои его командной брони.       Шоё в ответ впился ногтями в плечи Тобио, чувствуя, как тот дрожит от колоссального внутреннего напряжения, которое больше невозможно было удерживать. В прихожей стало слишком тесно, слишком душно для двух монстров, которым всегда было мало целой площадки стадиона. Здесь больше не существовало стратегий, тактических схем или тренерских указаний — осталась только грубая физика тел, рваный, сумасшедший ритм двух сердец, бьющихся в унисон, и тихий, металлический лязг ключей, которые в этой схватке окончательно выпали из рук Кагеямы и с глухим звуком ударились о пол где-то в темноте. Звук упавшего металла стал финальным сигналом: контроль «Короля» официально пал, и теперь правила диктовали только инстинкты.       Они двигались по узкому коридору квартиры как единый, опасно натянутый механизм, работающий на пределе своих технических мощностей. Это не была плавная прогулка — это была череда резких рывков, толчков и столкновений, напоминающая борьбу за мяч в самой гуще затяжного розыгрыша. Тобио не разрывал контакта ни на миллиметр, словно всё его существование теперь зависело от этой физической осязаемости. Его пальцы впивались в Хинату с такой силой, будто он всерьез опасался, что если Шоё исчезнет из-под его тяжелых ладоней хотя бы на долю секунды, то вся эта сцена окажется лишь очередным изматывающим миражом, порожденным одиночеством и бесконечными тренировками.       Спина Шоё то и дело глухо ударялась о стены коридора, выбивая из него короткие, рваные выдохи, но он не пытался замедлиться. Наоборот, Хината лишь крепче, до побелевших костяшек, вцеплялся в плотную ткань куртки связующего, увлекая его за собой, затаскивая вглубь квартиры, где густая темнота становилась почти материальной. Каждый их шаг сопровождался трением тел, жаром разогретых мышц и тем самым электричеством, которое они копили два года.       Звук расходящейся молнии в мертвой тишине квартиры прозвучал оглушительно — как короткий, резкий хруст ломающегося под весом льда. Куртка Тобио, символ его профессиональной брони, первой полетела на пол, бесформенным темным комом оседая на ковролине. Следом за ней отправилась и ветровка Хинаты — Шоё вытряхнул из неё свои широкие плечи, совершая это движение с той же интуитивной резкостью, с какой он уходит в прыжок. При этом он ни на мгновение не отрывал губ от челюсти Кагеямы, пробуя на вкус его ярость и его признание.       Кожа под пальцами теперь ощущалась как раскаленный, влажный шелк. От обоих исходил густой, тяжелый жар атлетических тел, смешанный с запахом соли, озона и того самого дорогого парфюма Тобио, который теперь казался совершенно лишним, наносным слоем, мешающим добраться до сути. Тобио толкал его вперед, не давая ни секунды на передышку или осознание. Его ладони, привыкшие к ювелирному, до микрон выверенному расчету на площадке, теперь действовали иначе: они грубо и жадно сминали натренированные мышцы пресса и спины Хинаты. Шоё был плотным, сухим, его тело за два года в Бразилии превратилось в литой, опасно заряженный слиток чистой энергии, и Кагеяма ощущал это каждой клеткой своей кожи. Он жадно, почти лихорадочно вдыхал запах палящего солнца и морской соли, всё еще исходивший от темной, загорелой кожи атлета, и этот аромат — запах свободы и чужой силы — кружил голову сильнее любого самого крепкого алкоголя.       Тонкая ткань футболок зашуршала и затрещала, когда они, почти спотыкаясь о порог спальни, начали лихорадочно избавляться от последнего слоя, мешавшего им наконец-то столкнуться в полную силу. Руки путались в узких рукавах, пальцы в спешке цеплялись за воротники, мешая друг другу, но их губы при этом продолжали свою собственную, немую и беспощадную войну. В этой борьбе не было победителей — только пума и пантера, два совершенных зверя, которые наконец-то добрались друг до друга в этой тесной, раскаленной темноте. Когда пропитанная потом одежда была окончательно отброшена куда-то в непроглядную темноту комнаты, их столкновение стало тотальным, окончательным и лишенным каких-либо преград.       В спальне воздух был на несколько градусов прохладнее, чем в душном коридоре, но в том месте, где их обнаженные тела соприкасались, реальность плавилась, превращаясь в тягучую, раскаленную лаву. Кагеяма не привык к осторожным маневрам; он действовал на инстинктах, отточенных тысячами часов на паркете. Тобио с силой, почти грубо, впечатал Хинату в край широкой кровати. Удар пришелся на подколенные чашечки, заставляя Шоё повалиться навзничь, но тот не отпустил связующего. Напротив, он только крепче обхватил его за шею, утягивая за собой в это падение.       Матрас прогнулся под их общим весом — весом двух профессиональных атлетов, — поглощая звук столкновения и приглушая тяжелые, рваные выдохи. В полумраке комнаты, куда сквозь неплотно задернутые шторы падал лишь тусклый, холодный свет ночного Токио, Кагеяма навис над ним. В этом освещении его бледные, широко развернутые плечи казались высеченными из холодного, идеального мрамора, а глаза горели тем самым жутким, ледяным азартом, который Хината видел только на площадке в моменты «золотого очка». Это был взгляд Короля, который пришел забрать свою дань.       Шоё закинул руки за голову Тобио, по-хозяйски вплетая пальцы в его короткие, жесткие волосы, и с силой потянул вниз. Он хотел чувствовать всё — каждую искру этого бешенства, каждую каплю пота. — Ну что, — выдохнул Хината, и его коричневые глаза в этой тьме светились неприкрытым, диким торжеством, — теперь ты видишь, Кагеяма? Здесь нет никого, кроме нас. Больше никакой тактики, никаких трибун и никаких связующих «Шакалов». Только я.       Тобио ничего не ответил. Слова для него всегда были лишним шумом. Он просто накрыл ладонью горло Хинаты — не сжимая, но давая почувствовать всю сокрушительную мощь своего контроля. Его пальцы, привыкшие чувствовать малейшее вращение мяча, теперь ощущали, как под тонкой кожей Шоё бешено, на пределе возможностей, бьется пульс. Кагеяма медленно склонился ниже, почти касаясь губами шеи, и начал выжигать поцелуями-клеймами те самые три миллиметра пространства, которые сегодня в четвертом сете разделили их в воздухе. Он словно переигрывал этот момент, сантиметр за сантиметром возвращая себе власть над ситуацией.       Затем Тобио перестал сдерживаться. Он обрушился сверху, как на жестком перехвате — тяжело, всем своим весом, выбивая из легких Шоё остатки воздуха. Этот удар был физически ощутимым, заставившим матрас протестующе скрипнуть, словно судейская вышка под штормовым порывом ветра. Его ладони, широкие, горячие и властные, намертво прижали плечи Хинаты к простыням, лишая того любой возможности для маневра. В этой тесной спальне, залитой призрачным светом города, Кагеяма выглядел пугающе сосредоточенным. В нем не было места нежности — только фанатичная, почти религиозная жажда победы. Он не умел играть вполсилы, и сейчас эта его черта превратилась в концентрированную потребность подчинить себе каждый атом тела напротив.       Он впился в губы Шоё, и в этом столкновении был вкус соли, горечь адреналина и старая, как их первая встреча, ярость. Это было столкновение зубов, борьба языков, соревнование на выносливость. Пальцы Тобио спускались ниже, с силой сминая бока Хинаты, впиваясь в плотные, до каменной твердости натренированные мышцы пресса. Кожа под его ладонями была раскаленной, влажной и невероятно живой. Кагеяма ощущал каждый позвонок, каждую связку, каждый бугор мышц этого тела — он знал анатомию Хинаты так же безупречно, как траекторию своего самого идеального паса. Воздух в комнате загустел, пропитываясь запахом их общего пота и невыносимого, жадного желания. Хината выгнулся навстречу, втираясь в твердое тело Кагеямы, принимая этот вес как самую высокую награду. Для них обоих это был единственный способ существовать — на пределе, на самой грани фола, где волейбол заканчивался, уступая место чистой физике тел.       Лишь мгновение спустя, когда дурманящий жар от «клейм» Кагеямы едва не заставил Хинату окончательно потерять связь с реальностью, он резко спохватился. Его сознание, привыкшее выживать в критические секунды матча, вспыхнуло яростным азартом. Шоё не умел просто принимать чужую подачу — он всегда стремился вернуть её с удвоенной силой, превращая оборону в агрессивное нападение.       Он выгнулся навстречу Тобио, как натянутая пружина, едва его спина окончательно вжалась в простыни. Его ноги, чья взрывная сила годами оттачивалась для запредельных прыжков и выматывающих рывков по глубокому песку Ипанемы, мгновенно взметнулись вверх и обхватили талию Кагеямы. Хината скрестил щиколотки на пояснице связующего, мертвой хваткой притягивая того еще ближе к себе, впаивая его бедра в свои и окончательно стирая те жалкие крохи пространства, что еще мешали им стать единым целым.       В этом движении была вся суть Хинаты: он не просил, он забирал. Шоё вцепился в затылок Кагеямы, его пальцы, огрубевшие от постоянного контакта с мячом, глубоко зарылись в жесткие, идеально подстриженные черные пряди. Он дернул Тобио вниз, заставляя того уткнуться лицом в изгиб своей шеи и издать глухой, утробный рык прямо в разгоряченную кожу. Этот звук, рожденный где-то в глубине мощной грудной клетки связующего, провибрировал во всем теле Шоё, отзываясь низким гулом в самом низу живота. — Ну же, Король... — выдохнул Шоё, когда Тобио на секунду оторвался от его губ, чтобы жадно глотнуть воздуха.       Его голос был прерывистым, влажным, пропитанным тем самым азартом, который обычно накрывает их обоих в решающем сете. Хината чуть отстранил голову, ловя расфокусированный, пылающий взгляд Кагеямы, и на его губах заиграла та самая дерзкая, провокационная улыбка, которая всегда выводила Тобио из равновесия. — Это всё, на что ты способен? Это твой предел? Ты два года ждал этого момента, чтобы просто повалить меня на матрас?       Кагеяма ответил не словом, а делом. В его глазах полыхнуло что-то по-настоящему пугающее — та самая холодная ярость, которая превращала его в «Короля площадки», не знающего жалости. Он молниеносно перехватил запястья Хинаты, вырывая их из своих волос, и с силой, не оставляющей шанса на сопротивление, впечатал их в матрас по обе стороны от головы Шоё. Тобио навалился сверху еще сильнее, всей своей массой, чувствуя, как Хината под ним мелко дрожит от колоссального напряжения.       Под большими пальцами Кагеямы, которые теперь стальным обручем сжимали сухие, жилистые запястья атлета, отчетливо пульсировала жилка. В этом жестком захвате чувствовалась не хрупкость, а плотность натренированного тела, готового в любой момент вырваться из капкана. Этот частый, рваный, сумасшедший ритм был для связующего лучшим подтверждением его власти. Он чувствовал этот пульс, чувствовал, как кровь Шоё разгоняется до предела, и это подстегивало его собственное безумие. Кагеяма сжимал это податливое, но удивительно сильное тело так, будто пытался присвоить себе каждую клетку, каждый атом Хинаты, навсегда выжечь на нем свое невидимое клеймо, которое не сотрет никакой душ и никакое время.       Звук их тяжелого, перепутанного дыхания, похожего на шум прибоя во время шторма, и тихий, натужный скрип матраса заполнили комнату, вытесняя все остальные звуки мира. Хината извернулся, каким-то чудом высвобождая одну руку из захвата, и с силой провел ладонью по лопаткам Кагеямы, прочерчивая ногтями линии по его бледной коже. Он заставил Тобио вздрогнуть от этого неожиданно требовательного, почти болезненного прикосновения. Шоё в ответном порыве куснул его за плечо, прямо в напряженную дельтовидную мышцу, оставляя яркие, багровые отметины на коже связующего.       В этом моменте больше не было «связующего» и «приманки», не было «Adlers» и «Black Jackals». Были только два профессионала, два одержимых монстра, которые перешли на совершенно новый уровень игры. Здесь не было правил, не было судей и не было права на ошибку. Это был матч на вылет, где ставкой было полное, безоговорочное подчинение друг другу, и ни один из них не собирался сдаваться без боя.       Тобио скользнул ладонью вниз, к напряженным, поджарым бедрам Хинаты, и Шоё ответил на это движение резким, дерзким толчком таза, втираясь в него всей своей массой, не давая ни секунды на передышку. В спальне стало невыносимо, удушающе жарко. Кагеяма смотрел на него сверху вниз — его зрачки были расширены так сильно, что радужка превратилась в едва заметный ободок, оставляя лишь бездонную, пульсирующую черноту, а в глазах плескался тот самый жуткий, почти безумный восторг, который Хината видел только за мгновение до того, как мяч с оглушительным треском вколачивался в пол на стороне противника. — Ты никогда не замолчишь, да? — прошипел Кагеяма. Его голос, надтреснутый и севший, вибрировал от плохо скрываемого напряжения.       Его рука, не знающая сомнений, бесцеремонно нырнула ниже, заставляя Хинату судорожно выдохнуть и резко откинуть голову назад, подставляя горло под тяжелый взгляд. Каждое касание Тобио было как удар током — выверенное, властное, не оставляющее места для протеста. — Только если ты... заставишь, — этот вызов, брошенный Хинатой прямо в лицо «Королю», стал той самой последней каплей, разрушившей плотину.       Не разрывая плотного, почти удушающего физического контакта, Тобио, не глядя, вслепую нащупал ручку прикроватной тумбочки. Дерево сухо и требовательно скрипнуло в тишине комнаты, и в слабом полумраке на мгновение блеснула холодная сталь ключей и знакомый, дразнящий глянец упаковки. Кагеяма действовал размеренно, с той самой ледяной, пугающей сосредоточенностью, с которой он всегда выходил на подачу в решающем сете, когда на кону стояло всё. — Значит, Король всегда готов к любому раскладу? — Шоё коротко и хрипло рассмеялся, его смех больше походил на стон. Он продолжал запрокидывать голову, открывая беззащитную, пульсирующую под поцелуями шею, провоцируя Тобио на еще большую грубость.       Хозяин спальни лишь сверкнул на него потемневшими глазами — в этом взгляде не было ни капли сочувствия, только обещание заткнуть его самым эффективным и жестким способом. Кагеяма не стал тратить время на слова, но его челюсти сжались так, что на скулах отчетливо проступил острый рельеф, а ладонь, лежавшая на бедре Хинаты, требовательно и сильно надавила, разводя его натренированные ноги еще шире, выставляя его уязвимость напоказ.       Прохладный, почти ледяной гель мазнул по разгоряченной, липкой от пота коже, заставляя рыжего атлета судорожно выдохнуть от температурного шока. Тобио действовал без лишних прелюдий. Его пальцы, привыкшие к ювелирному расчету траекторий и микроскопическим, едва уловимым касаниям мяча, теперь с той же пугающей, почти хирургической точностью начали готовить податливое тело нападающего.       Первое осторожное проникновение заставило Хинату вздрогнуть всем телом, словно от удара током, и с силой вцепиться в широкие плечи брюнета, впиваясь ногтями в жесткие, перекатывающиеся жгуты мышц. Связующий работал уверенно, плавно и неумолимо увеличивая темп и глубину давления. Он чувствовал каждое, даже самое мимолетное сопротивление мышц, каждый судорожный вздох под собой, выверяя ритм с той же тщательностью, с какой он вымеряет высоту паса.       Его бледная кожа — кожа человека, проводящего всё время в залах, — резко и красиво контрастировала с густым, медовым бразильским загаром Шоё. В слабом свете ночного города этот контраст казался почти осязаемым, подчеркивая их разность и их неразрывную связь. Кагеяма навис сверху всей своей массой, его опаляющее дыхание щекотало и обжигало ухо Хинаты, а свободная рука плотно, до белых костяшек, обхватила твердое естество гостя, фиксируя его в своем кулаке. — Заткнись и дыши, — прошептал Тобио, и этот властный, не терпящий возражений приказ провибрировал где-то глубоко в легких Шоё.       Ритмичные, уверенные движения сверху и сводящее с ума, распирающее давление изнутри создавали гремучую, взрывоопасную смесь. Хината чувствовал, как реальность вокруг него начинает плавиться и расплываться, превращаясь в один вязкий, бесконечный поток из жара, тактильных ожогов и звука собственного пульса. Его коричневые глаза затуманились, веки отяжелели, а голова бессильно и окончательно откинулась на подушки. Он плыл в руках Кагеямы, теряя всякую ориентацию в пространстве — для него перестал существовать мир, остались только этот рваный ритм, тяжелый запах мужского пота и жесткие, сухие мозоли на пальцах связующего, которые с каждой секундой доводили его до самого края пропасти.       Кагеяма не давал ему сорваться слишком рано, он контролировал этот «розыгрыш» с жестокостью профессионала. Он резко сменил угол, надавливая на ту самую точку, которая заставила Хинату выгнуться дугой и издать глухой, надрывный стон, полный чистого, неразбавленного признания чужой власти. Тобио следил за каждой реакцией своего партнера, за каждым нервным дрожанием его ресниц. Его взгляд был намертво прикован к лицу Шоё, он жадно ловил момент абсолютной, окончательной капитуляции «монстра» перед своим связующим.       Звук разрываемой фольги прозвучал в застывшем воздухе спальни как резкий, сухой щелчок взводимого курка перед фатальным выстрелом. В этой оглушительной тишине, нарушаемой лишь их общим, загнанным дыханием, Кагеяма на мгновение отстранился. Его пальцы, привыкшие к пугающей, почти сверхъестественной точности движений, справились с тонким латексом с механической, холодной эффективностью. В полумраке, прорезаемом лишь бледными, мертвенными лучами уличных фонарей, его застывший, резкий профиль казался отлитым из темного металла. Но тот невыносимый жар, что волнами исходил от его напряженной кожи, говорил об обратном — связующий «Адлерс» был на самом краю, на той тонкой грани, где спортивная выдержка превращается в чистую, неразбавленную стихийную мощь.       Шоё лежал, глубоко вжимаясь лопатками в подушки, чувствуя каждую ворсинку ткани своей обостренной до предела кожей. Его тело, покрытое ровным, густым бразильским загаром, лоснилось от пота и смазки, блестя в скудном свете, словно отполированная бронза. Он не пытался закрыться, не сжимался и не искал защиты; напротив, рыжий атлет был полностью, вызывающе открыт, принимая это неизбежное столкновение как единственный возможный финал их затянувшейся дуэли. Его карие глаза, подернутые туманной, тяжелой дымкой удовольствия и азарта, были намертво прикованы к лицу Тобио. Он жадно ловил каждое мимолетное движение, каждую смену эмоций на лице того, кто всегда был его главным соперником, его персональным богом и его личным проклятием.       Когда Кагеяма снова навис сверху, его вес ощутился как сокрушительная подача первым темпом, которую невозможно не принять, но которая гарантированно выбивает дух. Он вошел медленно, с той самой фанатичной, почти пугающей размеренностью, с которой вымерял каждый свой идеальный пас на площадке. Это было движение, лишенное суеты, наполненное тяжелой, неотвратимой силой. Шоё судорожно, со свистом выдохнул, его пальцы мгновенно впились в широкие плечи брюнета, оставляя глубокие, багровые следы на его бледной, почти мраморной коже. Чувство распирающей, тотальной полноты внутри было настолько острым и непривычно мощным, что на мгновение в легких Хинаты закончился весь кислород. — Porra, Tobio... — вырвалось у рыжего игрока вместе с хриплым, надрывным стоном, который утонул в подушках.       Это не было ни жалобой, ни просьбой о пощаде. Это было признанием превосходящей силы, честным и горьким, как вкус победы над сильным врагом. Шоё резко вскинул ноги, с силой обхватывая бедра Тобио и притягивая его к себе с такой неистовой яростью, будто хотел заживо срастись с ним, впитать его в себя целиком. Он не оставил между ними ни единого микрона пространства, втираясь разгоряченным, влажным животом в крепкий, каменный пресс связующего. Каждое соприкосновение их тел высекало искры, заставляя кровь кипеть в жилах.       Связующий не отстранился ни на дюйм — он привык дожимать любую атаку до конца. Напротив, он навалился еще сильнее, вжимаясь грудью в грудь так плотно, что пульсация их разогнанной крови слилась в единый, тяжелый гул, выбивающий из реальности всё остальное. Кагеяма ловил губами каждый сбивчивый, невнятный звук, слетавший с губ гостя, выпивая его стоны. Его ладони, широкие, сухие и обжигающие, проскользили под спину Хинаты, приподнимая его таз навстречу каждому новому, глубокому и властному толчку.       В спальне воцарился ритм, не имеющий ничего общего с волейбольными схемами, но полностью подчиненный той же безжалостной, стальной логике победы и доминирования. Влажный звук соприкасающихся тел, тяжелое, перепутанное дыхание и тихие, гортанные проклятия заполнили комнату до самого потолка. Кагеяма зарылся лицом в изгиб шеи Шоё, и его утробный, низкий стон провибрировал прямо в костях атлета, заставляя того содрогнуться. Это было тотальное, абсолютное физическое присутствие здесь и сейчас, где два года мучительной разлуки и тысячи километров расстояния сгорали без остатка в одном бесконечном, изматывающем и яростном сете.       Ритмичные, тяжелые удары бедер Кагеямы о бедра Хинаты раздавались в застывшей тишине спальни короткими, влажными хлопками, которые звучали почти как удары мяча о ладонь при мощной подаче. Тобио входил глубоко, до самого упора, с той же фанатичной яростью, с какой вколачивал свои «гвозди» на тренировках. Каждый его толчок заставлял матрас жалобно и надрывно скрипеть, а Шоё — судорожно, со свистом выдыхать отборные бразильские проклятия прямо в плечо связующего. Здесь не было места красивым метафорам или нежным касаниям; в воздухе висел тяжелый запах пота, соли и концентрированной воли Кагеямы, который вколачивал себя в партнера, не оставляя тому ни единого шанса на спасение.       Тобио не отстранялся ни на миллиметр, сохраняя тот самый удушающий, тотальный контакт. Его грудь, влажная, раскаленная и тяжело вздымающаяся, была плотно прижата к груди Хинаты — так плотно, что их сердца, казалось, бились в один сумасшедший, лихорадочный такт. Одной рукой Кагеяма продолжал мертвой хваткой вцепляться в плечо Шоё, фиксируя его, как неподвижную мишень, а вторую ладонь он спустил вниз, в тесное и жаркое пространство между их животами, властно обхватывая напряженный, истекающий смазкой член нападающего.       Он начал дрочить ему в такт своим собственным толчкам — резко, уверенно, с той же сокрушительной точностью, с которой направляет мяч в «мертвую зону». Каждое мощное, до упора, движение бедер вперед сопровождалось плотным, скользящим рывком ладони вверх. От этого двойного давления у Шоё просто сносило крышу; его нервная система не справлялась с такой перегрузкой. Он выгнулся дугой, его пальцы, сведенные судорогой, впились в лопатки Тобио, раздирая бледную кожу короткими ногтями, оставляя на ней рваные красные полосы. — Puta que pariu, seu desgraçado, Kageyama... — вырвалось у рыжего атлета вместе с хриплым, надрывным стоном, который больше походил на крик. — mais rápido!       Кагеяма не заставил себя ждать. Он перехватил ноги Шоё под коленями и резким, силовым движением закинул их себе на плечи, чтобы входить еще глубже, под самым неудобным, острым и болезненно-сладким углом. Теперь ему открывался полный обзор: он видел, как судорожно сжимаются и перекатываются мышцы на животе своего нападающего, как мелко дрожат загорелые бедра и как широко, до запредельного, пульсирующего предела, расширены его зрачки, в которых радужка окончательно капитулировала, оставив место лишь для отражения самого Кагеямы.       Этот одержимый монстр только ускорился, превращая секс в изматывающий, яростный спринт на выживание. Его ладонь на члене Шоё двигалась всё быстрее, сжимая плотнее, доводя до того самого предела, когда в глазах начинают лопаться искры, а реальность рассыпается на атомы. Хината не лежал бревном — он активно, почти агрессивно толкался навстречу каждому движению, втираясь в Тобио, кусая его за ключицу до крови, чтобы сдержать рвущийся наружу вопль. Его тело вибрировало от дикого перенапряжения, анус плотно, до боли обхватывал Кагеяму, пульсируя при каждом толчке и заставляя связующего глухо, на грани стона, рычать от того самого темного, безумного восторга, который обычно накрывал его лишь в момент идеального паса. Но сейчас этот восторг был в сотни раз мощнее. — Смотри на меня, — прохрипел Кагеяма прямо в лицо Хинате, не прекращая своего безумного, механического ритма руки и бедер. — Не смей... даже думать... закрывать глаза.       Он навалился на Шоё всем своим весом, окончательно впечатывая его в кровать и вышибая из него последние капли кислорода. Тобио сделал несколько финальных, сокрушительных толчков, одновременно сжимая кулак на его члене почти до боли. Хината забился в его руках, как загнанная пума, попавшая в стальные тиски более крупной и беспощадной черной тени. Всё его натренированное тело свело мощной, финальной судорогой. Он громко, не сдерживаясь и теряя всякий стыд, сорвался на крик, когда первая порция семени обжигающе брызнула на их сцепленные, влажные животы.       Кагеяма замер всего на мгновение, чувствуя, как внутри Хинаты всё сжимается в неистовом, финальном экстазе, и сам сорвался следом в эту пропасть. Он излился внутрь латекса с хриплым, победным выдохом, утыкаясь лбом в плечо Шоё и чувствуя, как мир вокруг них окончательно перестает существовать, оставляя только этот запах пота, тишину спальни и два сердца, которые пытаются не взорваться после этого безумного матча.       В спальне наконец-то воцарилась та самая звенящая, тяжелая тишина, которая бывает только после оглушительного взрыва. Воздух, пропитанный запахом их тел и адреналином, казался густым, как патока. Шоё не отвел взгляда. Он лежал под Кагеямой, чувствуя его сокрушительный вес каждой клеткой своего тела, и смотрел прямо в упор.       Его карие глаза, теперь полностью лишенные той прежней, детской наивности и бездумного восторга, смотрели в самую суть, бесстрашно выискивая в глубине расширенных зрачков Тобио остатки того самого «Короля», которого он когда-то, много лет назад, поклялся победить. В Бразилии Хината научился многому: он научился читать не только коварный ветер Ипанемы, но и людей, их страхи и скрытые желания. Сейчас он видел Кагеяму насквозь — видел, как тяжело тому далось это негласное признание своей нужды, как каждое слово с мясом выдиралось из его горла, преодолевая годы профессиональной гордости и эмоциональной глухоты. — Ты такой сложный, Кагеяма, — Шоё мягко, почти невесомо улыбнулся.       Его ладонь, всё еще влажная от пота, медленно переместилась с затылка Тобио на его щеку. Большой палец с легким нажимом прошелся по нижней губе брюнета, которая всё еще подрагивала от недавнего напряжения. — Ты действительно думал, что я в Рио только в мяч играл и на солнце грелся? — Шоё понизил голос до шепота, который в этой тишине звучал громче крика. — Я каждый вечер смотрел на закат над океаном и гадал, какую рожу ты состроишь, когда я наконец вернусь, выпрыгну выше всех и забью тебе прямо через блок. Я не просто ждал этой встречи, Тобио. Я пахал так, как никто другой, чтобы ты больше никогда — слышишь? — никогда не смог отвести от меня глаз. Весь мой волейбол, каждый мой прыжок и каждый удар — это мой ответ тебе. Все эти два долгих года я играл только для того, чтобы сейчас стоять здесь.       Кагеяма застыл, словно его ударило током. Он впитывал каждое слово Хинаты с какой-то жадной, почти болезненной сосредоточенностью. Его дыхание, которое только начало выравниваться, снова стало тяжелым и сбивчивым. Тобио не нашел слов, чтобы ответить на такую запредельную честность; он просто снова уткнулся носом в изгиб шеи Шоё, словно пытаясь спрятаться в его запахе от этой невыносимой правды.       В спальне стало так тихо, что шум крови в ушах казался грохотом трибун. Они всё еще были на самом пике, на той высоте, где кислорода уже не хватает, а сердца продолжают качать раскаленный адреналин. — Выйди, — негромко, почти на грани слышимости, попросил Шоё.       Его голос, хриплый и надтреснутый после недавнего крика, прозвучал в застывшем воздухе спальни как осторожный, но четкий сигнал к новой атаке. В этой тишине каждое слово имело вес, сравнимый с решающим очком в пятом сете.       Тобио резко вскинул голову. Его брови мгновенно сошлись на переносице в привычной, жесткой складке, а в глазах, все еще затуманенных недавним всплеском, вспыхнул яростный, протестующий и властный, почти безумный блеск. Он не просто навис над Хинатой — он навалился на него всем своим тренированным, тяжелым весом, впечатывая его лопатками в матрас. Кагеяма выдохнул с коротким, гортанным рокотом — этот звук зародился где-то глубоко в его мощной грудной клетке и провибрировал прямо в костях Шоё. Брюнет только сильнее вжался своими бедрами в бедра Хинаты, фиксируя их в неразрывном замке, давая понять всем своим существом: он не намерен разрывать этот контакт ни на миллиметр. Для него сейчас выйти — значило отпустить, признать поражение, потерять ту самую связующую нить, которую он только что с таким трудом восстановил. — Нет, — отрезал Кагеяма. Его голос был похож на скрежет металла по граниту. — Там липко и паршиво, но я никуда не пойду. Останусь так.       Он дышал Хинате прямо в губы, и его зрачки были расширены настолько, что поглотили последние крохи синевы, превращая взгляд в две неподвижные, черные точки захвата цели. В этой темноте не осталось места для раздумий — только инстинкт собственника, который наконец-то зажал свою добычу в углу. В этом «нет» была вся его «Королевская» суть — собственническая, властная, не терпящая никаких условий. — Дурак, — Шоё хрипло, надрывно рассмеялся, и этот смех отозвался дрожью в его животе.       Он чуть толкнул Тобио в плечи, не пытаясь по-настоящему освободиться, а скорее подстегивая его. Его пальцы, всё еще влажные от пота, скользнули по напряженным мышцам связующего, чувствуя их каменную твердость. — Я хочу чувствовать тебя, Кагеяма, а не этот латекс. Сними эту дрянь. Я хочу, чтобы ты остался во мне напрямую. Без всяких преград, понимаешь? Ты можешь хоть на всю ночь там остаться, мне плевать на всё остальное. Просто... будь ближе. Настолько близко, насколько это вообще возможно для людей.       Кагеяма замер на долю секунды, переваривая услышанное. Эти слова ударили по нему сильнее, чем любая его самая мощная подача. Его зрачки расширились до самого края, окончательно пожирая остатки синевы и превращая взгляд в два глубоких, пульсирующих провала, сфокусированных исключительно на своей цели. В этой непроглядной темноте больше не было места сомнениям — только чистая, абсолютная жажда владения. Он не стал спорить дважды — «Король» умел принимать быстрые решения, когда дело касалось максимальной эффективности.       Тобио выскользнул из Хинаты одним быстрым, резким и техничным движением. Шоё невольно охнул, судорожно втягивая воздух через сжатые зубы от этой внезапной, колючей пустоты внутри. Тело мгновенно отозвалось протестом на разрыв контакта, мышцы непроизвольно сократились, требуя возвращения веса и давления.       Он действовал с той самой пугающей, механической эффективностью, с которой подавал на вылет в решающих матчах. Секунда — и латекс со свистом летит в мусорную корзину где-то в темноте. Еще мгновение — и в тишине спальни раздается тихий, влажный щелчок открываемого тюбика. На ладонь Кагеямы выдавлена новая порция смазки, и её холод на секунду заставляет его собственные пальцы дрогнуть.       Король не собирался тратить время на долгие прелюдии или нежные ласки. Кагеяма снова навис над Шоё, его тень полностью накрыла атлета. Своими коленями он еще решительнее, чем прежде, развел загорелые, подрагивающие бедра Хинаты в стороны, открывая себе полный доступ. Его взгляд был прикован к лицу Шоё, он жадно следил за каждой сменой эмоций, за каждым вздохом.       Тобио вошел — на этот раз плавно, глубоко и невыносимо жарко. Влажный, тягучий звук соприкосновения их тел, теперь уже лишенных всяких искусственных барьеров, заполнил комнату, резонируя в самой глубине их легких. Оба одновременно выдохнули один длинный, надрывный стон абсолютного, животного удовлетворения, когда кожа наконец-то коснулась кожи напрямую. Это было ощущение тотальной, оглушительной правильности, словно идеально разыгранная комбинация, которую они репетировали всю жизнь.       Связующий полностью лег на Хинату, навалившись на него всем своим массивным, атлетическим весом, вдавливая его обнаженное тело в податливый матрас. Для Шоё эта тяжесть не была обременительной — она была необходимой, как земное притяжение. После двух лет полетов над песком и прыжков в пустоту ему нужно было это ощущение чужого, сильного тела, которое прижимает его к земле, не давая улететь. Грудная клетка Кагеямы, широкая и мощная, тяжело вздымалась, прижатая к груди Шоё так плотно, что между ними не осталось места даже для вздоха.       Их пульсы, разогнанные до запредельных скоростей, теперь постепенно выравнивались, входя в единый, тяжелый и неразрывный резонанс. В этом затишье их биоритмы окончательно подстроились друг под друга, превращая два измотанных тела в общую, медленно остывающую систему. Влажный, тягучий звук их соприкосновения всё еще вибрировал в воздухе спальни. Теперь, когда между ними не осталось ни миллиметра искусственных барьеров, каждое мимолетное движение Кагеямы внутри него отдавалось в голове Хинаты электрическим разрядом. Это было пугающе интимно — чувствовать чужую жизнь внутри себя настолько отчетливо, без прикрас. Кагеяма медленно, с трудом выдохнул, утыкаясь носом в мокрую от пота шею Хинаты. Он чувствовал, как Шоё под ним постепенно расслабляется, становясь мягким и податливым, словно раскаленный металл, принявший нужную форму. Тобио на мгновение крепче сжал ладонями его лопатки, фиксируя это мгновение абсолютной победы и тишины. — Ты — тупица, Хината, — голос Кагеямы прозвучал глухо, почти надтреснуто, вибрируя прямо в грудную клетку Шоё. — Самый большой придурок, которого я когда-либо встречал. Только ты мог нести этот бред про закаты в Рио, пока я здесь… — он запнулся на долю секунды, подбирая слова, которые никогда не давались ему легко. — Твой ответ... я его принял. Слышишь?       Кагеяма чуть отстранился, чтобы поймать затуманенный взгляд Хинаты. Его глаза, всё еще темные и жадные, смотрели в упор, не оставляя пути к отступлению. — Больше ты никуда не уедешь. Понял? Я тебя в Токио запру, если придется. Ты больше не сбежишь на другой конец света. Мой волейбол… и ты сам. Теперь это всё будет здесь, на расстоянии вытянутой руки. Больше я тебя не отпущу.       Шоё в ответ лишь хрипло, обессиленно рассмеялся, прикрывая глаза. Он чуть подался вперед, мазнув губами по колючей щеке Тобио, и в его голосе прорезалась та самая азартная усмешка, которую не смогла выбить даже эта изматывающая ночь. — Так точно, мой Король, — выдохнул он, обжигая ухо Кагеямы своим рваным дыханием. — Понял. Принял. Осознал. Больше никаких билетов в один конец, Кагеяма. Ты от меня так просто не отделаешься.       Хината, не разрывая контакта, обхватил Кагеяму ногами за талию, замыкая этот живой, горячий замок, и закинул руки ему за спину. Его пальцы медленно скользили по влажной коже Тобио, чувствуя, как постепенно расслабляются тугие жгуты мышц на его лопатках. Адреналин медленно вымывался из крови, оставляя после себя приятную, свинцовую тяжесть и звенящую чистоту в мыслях. — Вот так... — прошептал Шоё, закрывая глаза. Его голос был едва слышным шелестом, но в этой тишине он прозвучал как окончательный вердикт. — Теперь правильно, Тобио.       Он уткнулся носом в мокрое от пота плечо связующего, вдыхая его запах — запах победы, усталости и чего-то такого глубокого, чему у них обоих еще не было названия. В этом жесте было столько безоружной нежности, что Кагеяма, обычно такой колючий и закрытый, ничего не ответил. Он лишь сильнее, почти до хруста ребер, прижал Хинату к себе, собственнически и крепко переплетая свои длинные пальцы с его пальцами на смятой простыне. Их руки — руки, созданные для того, чтобы покорять волейбольные залы мира, — теперь были просто переплетены в темноте частной спальни. Мозоли связующего терлись о кожу нападающего, создавая свою собственную, немую историю признания. Кагеяма зарылся лицом в рыжие волосы Хинаты, и его дыхание наконец стало ровным.       Сон накрыл их мгновенно и беспощадно. Это не было обычное засыпание — это был провал в глубокую, черную бездну покоя, которая наступает только после изнурительного пятисетового матча, когда все силы оставлены на паркете, а на табло горит финальный счет. В этой темноте больше не было Короля и Монстра, не было «Адлерс» и «Шакалов». Были только двое измотанных, бесконечно преданных друг другу людей, которые даже во сне не разомкнули своих объятий, продолжая удерживать эту выстраданную близость.