В объятиях леса

      Первое, что чувствует Натаниэль открывая глаза — удивительную легкость в теле. Будто не было ни пыток отца, ни изнурительного бега по лесу, ни разрывающей тело боли от укуса Трагарма. Каждая его клеточка сейчас кажется такой невесомой и одновременно осязаемой, что в моменте он переносится в детство, когда Натан ещё не свихнулся, а мама была жива, и думает, что всё произошедшее — просто плохой сон.       Но это лишь глупые фантазии человека, почти что встретившего самую извращённую форму смерти, которую и смертью-то назвать получится с натяжкой. Это больше про бесконечную агонию и нескончаемые страдания, на которые обрекается душа, медленно разлагающаяся внутри Трагармов.       Поэтому Натаниэль не спешит открывать глаза, просто чтобы продлить приятное мгновение тепла и уюта, когда ему не нужно быть тише ветра, только чтобы не нарваться на вечно недовольного отца, не нужно прятаться в тени и делать вид, что его не существует, когда в подвал попадает очередная жертва, не нужно плеваться от отвращения, когда в огромной трапезной кучкуются, и жмутся к стенке люди, а Натан и остальные стоят на другом конце со скучающим лицами, будто им и правда нравится этот отвратительно горький привкус страха и отчаяния в чужой крови.       Прямо сейчас ему хорошо. Он чувствует, что лежит на чём-то мягком, но это точно не кровать в его комнате. Это совершенно другая, не знакомая до этого момента мягкость, больше похожая на облако. И пусть облака Натаниэль никогда не трогал, он почему-то уверен, что на ощупь они именно такие — воздушные и прозрачные.       Он почти что снова засыпает, погружённый в это спокойствие и неторопливость, когда ему на нос падает что-то маленькое, но ощутимое. Кожу чуть-чуть зудить, и он морщится, чихает, рефлекторно открывая глаза после, чтобы резко подскочить на неком подобии кровати и почти упасть на землю ощутив колющую боль, прострелившую его ногу от этого необдуманного движения.       Он лежит прямо под Солнцем.       На самом деле не совсем — он лежит под своеобразным куполом из переплетённых причудливой косой корней деревьев и двух-трёх еловых веток сверху на них, но это не отменяет лучей, проходящих сквозь иголки, мягким светом ложившихся на его кожу.       Он поднимает голову ещё раз, просто чтобы удостовериться, что это правда, и замечает над собой, вырастающие прямо из корней перламутровые цветы, с которых сыпется пыльца, золотой росой сияя в лучах Солнца, медленно кружась вокруг себя, и ложась на его тело, где-то на открытые участки, где-то прямо на одежду, чтобы тут же растаять — словно снежинки — и впитаться в него. Врасти прямо в кожу, в кровь, добежать до сердца и наполнить его таким приятным, обволакивающим теплом.       Взгляд сам опускается на левую ногу и Натаниэль выдыхает, понимая, что она на месте. Он не был сейчас до конца уверен, что правда, а что ложь, так что осознать реальность своей конечности всё-таки приятно.       Правда его нога замотана. И замотана она не тканями, которыми когда-то затягивала его шрамы мама, а странным, длинным листом цвета вороньего пера.       Боковым зрением Натаниэль замечает движение и вновь чуть не валится на землю, когда, словно из ниоткуда, перед ним появляется молодой парень с деревянной миской в руках и ставит её на небольшой корень около ног Натаниэля.       — Ты кто?       Парень не отвечает, лишь поднимает на него переливающиеся золотом глаза, не впечатлённо поднимая бровь. Он то ли не понимает что так удивляет Натаниэля, то ли просто считает его идиотом (не известно за что), но отворачивается и отходит немного дальше, чтобы взять уже глиняный кувшин и несколько кусков ткани.       Поставив всё это на землю он сам садится на выросший в мгновение ока пенёк около ноги Натаниэля и заносит над ней руки, но не спешит прикасаться. Снова поднимает взгляд, на этот раз более серьёзный, словно предупреждающий не дергаться и сидеть на месте смирно, и Натаниэль не может сделать ничего кроме как медленно, неуверенно кивнуть как бы давая понять, что задачу понял, и усесться немного удобнее, чтобы перестать елозить.       Парня это, очевидно, устраивает, потому что чуть улыбнувшись одним уголком губ, он опускает голову и мягко подхватывает ногу Натаниэля за щиколотку, меняя положение мха, чтобы она находилась чуть под наклоном.       Только сейчас до Натаниэля доходит, что перед ним ведьмак. И, видимо, достаточно опытный, раз он не испытывает никаких сложностей, делая несколько дел одновременно (Натаниэль всё-таки успел увидеть в паре шагах от них костёр с котелком и помешивающей в нём что-то ложкой, а так же тихо нарезающий что-то нож на импровизированном столе из ещё одного корня, и то как все эти ингредиенты сначала ссыпались в миску с толкушкой, а после и в котелок).       Натаниэль знал только одну ведьму, а ведьмаков ещё не видел никогда, поэтому жадно выхватывал каждое движение чужих рук, разматывающих лист на его ноге одновременно из любопытсва и одновременно из желания не упустить не единой детали чтобы если вдруг что-то — успеть дать дёру.       Хотя вряд ли этому парню нужно было бы его убивать прямо сейчас если он, судя по всему, его и спас от Трагармов, не позволил сдохнуть после из-за их яда, так ещё и повязочку наложил. Так что да, в большей степени Натаниэль наблюдает из любопытства.       Лист оказывается чёрным, потому что насквозь пропитался желчью Трагармов. Это Натаниэль понимает, потому что как только лист оказывается на земле под самым прямым лучом света, тут же начинает шипеть, булькать, извиваться, пока не высыхает полностью, оставляя после себя лишь намёк в виде уходящего вверх чёрного дымка.       Парень берёт в руки те два кусочка ткани и окунает их поочерёдно в кувшин, чуть-чуть выжимая, чтобы потом осторожно прикоснуться ими к ноге Натаниэля. И в этот момент он понимает, почему все движения ведьмака были такими... мягкими и плавными. Кожу жжёт так, как никогда не жгло на Солнце или от отцовской кочерги. Но Натаниэль не позволяет ни одному звуку вырваться из него.       Каждое шипение он душит ещё на моменте зарождения где-то там, в груди, и единственное, что выдаёт эту мерзкую, противную боль — сжатые до побеления ладони и сдавленный выдох.       Ведьмак вытирает раны от укусов на его ноге явно не простой водой, потому что слизь бурлит уже на коже, стоит хотя бы капле попасть на неё. Поэтому парень делает всё быстро, не останавливаясь ни на мгновение, чтобы, очевидно, не позволить пузырящейся жиже разъесть ему ногу ещё больше.       Как только большая часть вязкой черноты остается на кусках ткани, ведьмак бросает их туда же, куда до этого бросил лист. Они так же начинают шипеть и сворачиваться в какое-то подобие жухлой листвы, рассыпающейся от одного прикосновения.       Он мочит ладони в кувшине, после чего прикасается к голени прямо над ранами и ощутимо давит, пока из горла Натаниэля всё же не вырывается болезненный хрип. Как только это происходит, давление тут же останавливается, оставаясь таким же неприятным, но более-менее терпимым.       Ведьмак чуть прикрывает глаза и глубоко дышит. Его грудь размеренно двигается и Натаниэлю кажется, что он заснул, когда вокруг раны начинает мелко покалывать. Ощущение такое, будто он идёт по полю с сухой травой, что царапает кожу на грани с щекоткой. Это странно и необычно, чувствовать что-то подобное от прикосновения.       Пытаясь понять ощущения, Натаниэль не сразу понимает, что воздух вокруг изменился. Не сильно, едва заметно, но достаточно чтобы вдохнув, почувствовать тёплую свежесть. Такую, которую хочется вдыхать и вдыхать, только чтобы наполнить лёгкие до отказа.       Она окутывает его с головы до пят, от кончиков волос до кончиков пальцев, он чувствует её каждой клеточкой своего тела и именно в этот момент ведьмак чуть тянет руки от его ноги.       Это кажется адом, потому что от приятного остаётся буквально ничего. Его будто перекручивают изнутри, выворачивают даже не наизнанку, а как-то ещё сильнее, словно на две половины, которые потом потрошат как животных при разделке.       Он хватается ладонью за рубашку на груди и сжимает с такой силой, сейчас полностью уверенный, что прорезал мышцы и достал до сердца. Схватил его и сжал так сильно, просто чтобы прекратило биться о рёбра как сумасшедшее.       Резкий, почти как лезвие острый взгляд абсолютного золота впивается в него в эту же секунду и Натаниэль смотрит в затопленные светом глаза где сейчас нет ни зрачков, ни белков, и силой заставляет оторвать свою руку от одежды, вернув её на мох.       Больно так, что он падает, ударяясь затылком о мягкость трав и почти скулит, потому что хочется сделать хоть что-нибудь, просто чтобы это ворочание его вен прекратилось.       А потом он чувствует, как из ран что-то тянется. Что-то густое, плотное, успевшее сплестись с его кровью так крепко, что чтобы вывести — нужно чуть ли не с бубном под Луной плясать. Но ведьмаку, очевидно, ни бубен, ни Луна ни к чему, потому что к переливающимся пыльцой кончикам чужих пальцев поднимается грязно-чёрная нить, напоминающая болотную тину.       Она неохотно ползёт прямо из раны и с болью приходит какое-то странное облегчение, что её действительно вытаскивают из него. Это неприятно и отвратительно, но если чтобы остаться живым, и с целой конечностью, ему нужно перетерпеть скручивание собственных сосудов — он готов это сделать без лишних звуков и телодвижений.       Чем дольше это длиться, тем спокойнее становится. В груди уже не тянет, нога не отнимается, а вокруг голени образовывается плотный оранжево-золотистый шар, впитывающий в себя яд Трагарма. Это выглядит красиво и чарующе. Сфера напоминает Солнце и Натаниэль разглядывает её с почти детским любопытством, потому что никогда такого не видел. Он и на светило-то мог только через чуть приоткрытые шторы смотреть, а тут такое маленькое и совсем вблизи.       Натаниэль и не знает, сколько это длится, но чувствует, как с каждой секундой сидеть становится всё труднее. Глаза медленно закрываются, и приходится моргать несколько раз, чтобы не уснуть, но помогает мало. Парень, очевидно, замечает его потуги оставаться в сознании, а потому останавливается. Он держит руки над сферой несколько секунд, а потом осторожно их на неё опускает, разрывая связь между ладонью и ядом.       Сияющий шар медленно поднимается вверх, огибая ногу, впитывая в себя гной с края раны, и улетает в сторону, не под Солнце, а в тень. Опускается в чашу и медленно, пылинка за пылинкой, растворяется в воздухе.       Ноги касается что-то холодное, и Натаниэль вздрагивает, возвращая взгляд на ведьмака, быстро заматывающего ему голень смазанным в чём-то липком листом. Как только чужие руки пропадают с его ноги — она опускается обратно в мох.       Ведьмак поднимает на ноги, моет руки в кувшине, встряхивает их и идёт в сторону котелка, надавливая Натаниэлю на грудь пока проходит мимо. Тот падает на мягкие травы с протяжным выдохом и немного шевелит пальцами левой ноги. Они слушаются, двигаются так, как хочет он сам и этого оказывается достаточно, чтобы глаза наконец закрылись.       О том, почему Солнце не жжёт его кожу он спросит немного позже.