Фактор влияния

Было темно. На Йокогаму пала ночь. Время, когда из своего укрытия выходят настоящие чудовища. У них нет уродливых лиц, искаженных тысячей зубов, нет дополнительных конечностей. Они милы, обходительны, но двулики. Словно дьяволы. Предложат выгодную сделку, обогреют и примут, но за это ты должен будешь свою душу. И процесс отнюдь не приятный. Он не придаст тебе облегчения. Тяготы эти будут до конца жизни. Душа уже запятнана. Честному человеку от этого не отмыться по гроб, хоть кожу соскреби. Но есть и те, для кого эта тьма роднее всего. И только её объятия спасают, когда не помогает ничего больше. Где есть тьма, там всегда будет и свет. Таков неприложный закон мироздания. Луч, проникнувший в кромешные недры ада. Один единственный источник жизни. Но и его хватит, чтобы разогнать тварей по ту сторону. Стоит полагать, поэтому тут так пусто. На заброшенном строительном складе никого не было. Адрес был верный. У их аналитиков ошибок не случается. Вооружённое детективное агентство работает складно, борясь с преступностью в ночи. За последний месяц они смогли закрыть как минимум три нелегальных склада по производству фальшивых купюр. И судя по очередной наводке четвёртый должен быть одним из них. Но помещение не просто не оборудованное под лабораторию, более того — непригодно вообще для какой-либо работы. Ловушка. Очевидно. Но он уже в неё попал. Это ничего. Кунинида не отличался натурой паникёра. Сперва надо осмотреть окрестности. Желательно избегать резких движений, потому что никто не знает, какой план был у тех, кто его сюда заманил. Если это вооружённый отряд, то огонь откроют прежде, чем Доппо успеет убить хоть кого-то. Здесь было слишком темно. Он нащупал за пазухой блокнот, ручку. Открыл, но написать ничего не успел. Руку обвило нечто, напоминающее нить. Позади раздался игривый голос мужчины. Обладатель порекомендовал с мягкостью бархата: — Не советую, если не хочешь остаться без руки. Он узнал этот тон. Эти тягучие, почти заботливые слова. Тот самый человек, сети которого Куникида уничтожал последний месяц. Портовый мафиози под прозвищем «Пианист». Опасный и хитрый соперник, как на поле боя, так и в играх разума. В сражении с ним нужно быть умнее, сильнее, если не хочешь лишиться головы. Неизвестно как, но Доппо удавалось быть на шаг впереди. Всегда. Кроме этого момента. Естественно, тот догадался, что это ловушка, но Пианист был быстрее, словно кобра, жалящая свою добычу. Почему-то эта угроза ничего в нём не всколыхнула. Он пришёл один, потому что подозревал засаду. Что ж, видимо настала пора им выйти в прямой бой. Ему неизвестна способность Пианиста, но Куникида уверен в своей. Она никогда не подводила. С насмешкой тот парировал: — Надо было рубить сразу голову, не считаешь? Пианист хмыкнул: — Плохая идея издеваться над мафиози, у которого ты на мушке, не считаешь? — Разве? — Куникида даже не обернулся. Если бы его хотели убить, то сделали бы это сразу. Значит, ему что-то нужно. Раздались тихие шаги. Пианист приближался. Это могло послужить преимуществом. Доппо резко выгнул руку в сторону, схватив нити. Роковая ошибка. Ладонь больно резануло. И этим он себя подставил. Резко приблизившись, мафиози потянул его, заставив оступиться. И следующая атака пришлась прямо в лицо. Книга выпала, с гулким стуком падая на пол. Натяжение на запястье спало. Держась за разбитый нос, Куникида отступил. Кровь капала на холодный бетон. Луна светила сквозь окно под потолком, будучи единственным источником света в этом забытом богом месте. Утеревшись рукавом, Доппо напряг зрение. Пианист кружил перед ним как хищник перед добычей. И его чёрные глаза чуть ли не горели ненавистью. Прозвучали едкие слова: — Сколько крови ты мне попортил. Я считаю, пора вернуть долг. Куникида остался непроницаем: — Ты выбрал не ту сторону. Я борюсь с такими ублюдками как ты. Гниль надо истреблять. С усмешкой, похожей на дикий оскал, Пианист почти что выплюнул: — А вот тут согласен. И они сцепились. Тьма и свет. Хакама вилась за ним, словно изворотливая змея. Движения этого мафиози были ловки, быстры и точны, оттого представляли большую опасность, чем Доппо изначально предполагал. Но это не заставит его отступить. Недолго думая, он собрал все силы в кулак, ударив им в грудь Пианиста. Из груди того вырвался хрип. Но тот мало того, что не отшатнулся, на губах у него зацвела ухмылка. Светлые волосы оттеняли темноту, обволакивающую лицо. Это было почти жутко. Звериный оскал. Взгляд. И, не теряя времени на оценку противника, Доппо схватил того за волосы, приложив об колено и затем снова пнул, но в этот раз ботинком по животу. Пианист отшатнулся, держась за торс. Согнутые в локтях руки выдавали всю болезненность перенесённой атаки. Воспользовавшись моментом промедления, Куникида предложил: — Разойдёмся сейчас. Это ничего не изменит. С усмешкой на искаженном от боли и азарта лице, Пианист качнул головой: — Уж извини, — он выпрямился, скидывая с себя хакаму, сковывающую движения. Остался лишь белый выглаженный костюм. — Но мирного решения не будет, — и тот снова рванул на него, остервенело нанося удары. Кулаки с точностью целились в самые уязвимые места. Ему не мешала ни темнота, ни боль в рёбрах. Если конечно, Куникида там вообще что-то повредил. Потому что судя по состоянию мафиози, его это только разогрело. Он успевал блокировать. Пока. Пианист не сбавлял натиска. Стиль детектива Доппо был устаревшим по сравнению с тем, что вбивали ему на тренировочном поле Чуя и Айсмен. Иногда по-отдельности, иногда сразу вдвоём, объясняя это тем, что некоторые противники — крысы, любящие нападать сразу кучей. Гнев, азарт и осознание собственного превосходства подпитывали решимость Пианиста. Он не отступал, молотя Куникиду, пока тот уходил в глухую защиту, через которую легко прорваться. Обычная подножка. Но она заставила детектива застонать, потому что сделана с такой силой, что колено едва не выгнулось в обратную сторону. Он пошатнулся. И начался новый раунд. Доппо нанёс рубящий удар ладонью. Пианист поймал её в полёте, а потом, схватившись за локоть, упёрся в землю, заставил его описать круг. Толкнул вперёд. Не медля сократил расстояние в пару шагов, почти бегом и с размаху, сделав полуоборот в прыжке заехал ему по челюсти каблуком ботинка. Тот отступил, держась за лицо. Тем временем, удары продолжались. Мощные, остервенелые. Будто Пианист мстит ему за месяц унижений. За закрытые филиалы, потерянные деньги. Это превращалось во что-то сугубо личное. Но один вопрос оставался открытым. Почему же такой сильный эспер не использует ни оружие, ни способность? За этим явно что-то стоит. Но что? В череде ударов трудно было осмыслить. Пианист буквально мотал немаленькую фигуру Доппо по складу, как тряпичную куклу, попутно избивая. Тот уже выбился из сил, ощущая лишь тупую боль по всему телу и дрожь в ногах, но взгляд был непоколебим. Он держал кулаки наготове. Но от этого мало толку. Разве что Пианисту позабавиться. Его длинные ноги обрушились на голову детектива, пока тот безуспешно пытался сдержать натиск. Дрожащие пальцы обвили лодыжку, толкнув назад. Потеряв равновесие, Пианист не мешкал. Упёрся ладонями в пол, отскочив от холодного бетона. Выпрямился, сместив вес на одну ногу, а второй нанёс удар снизу вверх, заставив противника вскинуть подбородок как при апперкоте, до кучи ещё приложив о бетонную колонну. Чуть не откусив себе язык, Куникида застонал. Почти что сполз вдоль единственной опоры, которая у него была. Но тут взгляд зацепился за что-то чужеродное. Блеснула сталь. Провертев в пальцах нож-бабочку, подаренный Айсменом, Пианист без колебаний вонзил холодное лезвие тому в живот. Бил специально по тому месту, которое не является жизненно важным. Чтобы детектив сполна насладился болью. Изо рта Доппо полилась кровь. Он понял. Пианист не пользовался ничем просто потому, что был уверен в своей неотвратимой победе. И этот урок усвоен. Ещё одним резким ударом ножа Пианист повредил мягкие ткани. Рука в перчатке грубо схватила за волосы. Мафиози почти прошипел, потянув того на себя, заставив смотреть в глаза: — Ну чего ты ноешь? — с садистским удовольствием спросил тот, оскалившись. — Ваш доктор всё поправит, будь уверен. Дернув лезвие вверх, он заставил Куникиду испустить ещё один болезненный выдох. Почувствовал, как на руку капает горячая багровая кровь. Это послало волну нездоровой дрожи по телу. Детектив уже почти висел у него на руках. Пианист окинул его жалобным притворным взглядом. Произнёс, почти извиняясь: — Прости, нож не оставлю. Он мне дорог, — и с хлюпающим звуком плоти вынул лезвие. Куникида рухнул на колени, держась за живот, пытаясь удержать свои внутренние органы в теле. Но ему не дали передышки, ведь у мафиози отсутствовали такие понятия чести, как у детективов. А может, за годы работы в мафии сердце Пианиста ожесточилось сильнее, чем он думал. Он пнул его по лицу, а когда Доппо неуклюже завалился на бок, наступил на плечо. Наклонился, прошипев: — Передавай привет Дазай-куну. И с презрением сплюнул, показывая всё свое мнение об их организации, о Куникиде в частности и о том, сколько же ненависти у него накопилось за месяц. Довольно ухмыльнувшись проделанной работе, Пианист играючи отошёл от истекающего кровью тела. Поднял свою хакаму, аккуратно её отряхнув. Небрежно бросил: — Я не так сильно тебя порезал. Успеешь вызвать своих друзей по рации, — и легонько пнул упавшую книжку носком ботинка. Та с шорохом перевернулась, остановившись около кончиков пальцев детектива. Куникида потянулся к ней, приподнимаясь, но тут же упал в лужу собственной крови, стиснув зубы от боли. Последнее, что видел угасающий взгляд — худую фигуру мужчины. Того, кому не важны тёрки между организациями. Если ему что-то не понравилось, он с этим разбирается сам. И даже если бы Куникида пришёл не один, Пианист всё равно оказался бы сильнее них. Ему не нужен был отряд, стратегия. Он просто хотел запугать детективное агентство. Показать, что лучше не вставлять ему палки в колеса. Маленький, мерзопакостный поступок, не подходящий лидеру, кандидату в исполнители. Но он не мог знать наверняка. Даже если после агентство придёт требовать ответа, Пианист лично выступит хоть перед самим директором. Ежели они так слабы, чтобы урегулировать это сами, чисто между собой, пусть почувствуют на себе влияние мафии. Пианист удалялся, чувствуя невероятное облегчение и безнаказанность. Во тьме растворяется всё. Даже моральные ориентиры.