Фактор влияния

Больничная палата пахла лекарствами. Различные пары спирта, прочих реактивов, которые помогали докторам ставить людей на ноги. Физрастворы, йод, мази. Звук работающего аппарата, измеряющего чистоту пульса. Далеко не каждый захочет оказаться здесь, в этом отдалённом, пропитанном различными парами едких химикатов, кабинете. Клиника полна подобными помещениями. Завсегдатаи типа наёмников, солдат, да медсестёр уже пообвыклись, и им не так сильно это било в нос. Обоняние привыкало, как и мозг. А где одно, там и другое. Редко кто из рядов Портовой мафии обходил медицинский кабинет стороной. Основу этого слоя составляли разве что исполнители, которым стыдно было получать раны вообще. А так же некоторые индивиды, играющие по другим правилам, на другом поле боя. Но тем не менее, для пули не было разницы, кто ты. Исполнитель или солдат. Раз уж сделали выстрел, то цели она достигнет. Железо, бездушное и холодное. Порой, Айсмен сравнивал себя с ним. Такой же ледяной, такой же непоколебимый, словно сталь. Не давало покоя лишь одно — это гнетущее чувство внутри, разъедающее внутренности как коррозия. Он давно уже не ощущал боли, редко когда его могли застать врасплох, запугать. Тело стало похоже на машину, управляемую ничем иным как волей. Но не к жизни. Внутри давно уже всё умерло. По крайней мере то, что он знал, чем привык руководствоваться. И на месте этого пепелища единственным доказательством того, что здесь когда-то был живой человек, являлись глухие отголоски чувств. Эхо. Он знал, что делать, как, знал, что можно сказать, но мозг не соединялся с телом. Всё механически. Сердце билось, но мало чем отличалось от остальных функционирующих органов. Оно работало точно так же, как условная печень. И метафоры никакой тут не было. И всё же, нельзя сказать, что Айсмен дошёл до точки невозврата. Нежных чувств не было. Злость. Вот что было. К чему Пианисту так отчаянно лезть под пулю? Одно дело, когда кто-то бездумно бросается на рожон по неопытности, другое, когда это — близкий человек. Тот, с кем ты прошёл ад от начала до конца. Рука об руку, спина к спине. Но он знал, что расспросы об этом ни к чему не приведут. Они не поругаются, Пианист просто закроется от него. Айсмен понимал. А ему этого не нужно. Ситуация сойдёт на нет сама собой. У них достаточно других проблем помимо выяснения отношений. Детективное агентство не оставит без внимания нападение на сотрудника. Но почему даже обычный наёмник это понимал? Эмоции не могли быть причиной такого опрометчивого поступка со стороны Пианиста. Здесь имело место что-то другое. Он откинулся на спинку стула. Потянулся. Делать нечего. Айсмен приходил сюда почти каждый день. Со стороны может показаться, что ему действительно не всё равно, но на самом деле это просто был жест вежливости. Дежурный, не имеющий под собой ничего глубокого. Солнце светило, преломляясь сквозь толстые окна. Грело. Какое-то время была тишина. Но очень скоро со стороны кровати Пианиста послышался шорох. Он пытался присесть. Айсмен встал, хватая стул. Поставил рядом, опустившись, глядя своим единственным глазом на бледную фигуру человека. Заспанное и уставшее лицо. Белые волосы, которые уже давно никто не укладывал. Прошло уже достаточно времени, чтобы рана Пианиста успела зажить. Он никогда не признавался, когда что-то болело. Но Айсмен видел. Замечал, как губы поджимаются, напрягается челюсть. Моргнув пару раз, хриплый от не до конца восстановившихся слизистых голос, спросил: — Давно тут? В ответ наёмник кивнул. Где-то часа три, может меньше. Но времени не уточнял. Протерев сонные глаза, Пианист недовольно пробормотал: — Тебе заняться нечем? Удивительно, на самом деле, что Айсмен здесь. Он думал, тот на очередном деле. Или уже вернулся. Одно из двух. Сделав более-менее адекватный вдох, тот закашлялся. После сна сухое горло раздражало дыхательные пути. Рука потянулась к стакану воды. Поднесла ко рту. Допив, Пианист остался сидеть. Попросил: — Дай покурить. Айсмен остался непоколебим. Отчеканил: — У тебя простреленно лёгкое. Но в ответ на это весьма разумное замечание, от него отмахнулись. Впрочем, спорить бесполезно. Он пойдёт и найдёт себе альтернативу. Лучше уступить сейчас. Рука привычно скользнула в карман штанов, вытащила зажигалку. Но пачка осталась в пальто, которое висело на вешалке. Айсмен встал, дошёл. И услышал шорох больничных простыней. Пианист свесил ноги с кровати, стараясь не выдернуть капельницы. Согнулся. Он приблизился неспеша, растягивая момент. Присел на одно колено, отдавая ему в руки пачку целиком. Тот открыл её. Там, прислонившись к картонной стенке, одиноко болталась последняя сигарета. Усмешка оттенила бледное лицо. Губы растянулись, находясь будто отдельно. Настолько чужеродно выглядела эта улыбка. Уже неподходящяя ему эмоция. Хриплым голосом, не принадлежащим ему, Пианист прошептал: — Я знал, что ты хороший человек. Это не было похвалой, комплиментом. Едкая, ядовитая ирония. Айсмен отнюдь таким не был и он это тоже прекрасно понимал. Пустые слова. Но на них нечего ответить. Человек ли вообще? Может, уже нет. Руки сами собой нашли колени, прикрытые больничной пижамой. Сжали. Зажглась сигарета. Выпустив облако дыма, Пианист спросил: — Злишься? Айсмен не ответил. Не требовалось. — Знаю, что да, — продолжил тот. Курил, но не смотрел прямо на него. Объяснил: — Я не хочу смерти, — учитывая его наклонности к боли и мазохизму, граничащему с нездоровым, такое вполне могло быть допустимо. — И я далеко не благородный человек. И на этой фразе глаза опустились на сидящего у ног Айсмена. — Мне не хотелось добавлять тебе новый шрам. Старых достаточно. Тут он тоже был прав. Кожа наемника была покрыта многочисленными следами от ожогов и ножевых ранений. Но в это трудно было поверить. Пианист не настолько сумасшедший. А может, уже давно да. И только они друг для друга дуэт. Рука, к которой были прикреплены капельницы, потянулась вперёд. Коснулась макушки, ложась на жёсткие сухие волосы. Замерла там. Айсмен тоже не двигался. Позволял. Пианист курил. В палате было тихо. Изрезанные струной пальцы вернулись на место. Он встал, неспеша расправляя плечи. Сухо высказался: — Поправляйся. Фраза, абсолютно лишенная эмоций, не значащая ничего, но для них это означало одно. Умрёт один — второй очень быстро зачахнет. Для Айсмена Пианист был единственным доказательством собственной человечности, ведь именно с ним он чувствовал, злился, переживал. А для Пианиста Айсмен был тяжёлым якорем, закрепляющим в реальности.