Ванильный сироп

После того дня Эи стала приходить постоянно. Сначала это было просто «спасибо за книгу». Потом — «не могли бы вы еще раз объяснить про понятие «мудзё»?». А потом она просто приходила, садилась за столик у окна и читала, пока я работала. Я наблюдала за ней украдкой. Как она хмурит брови, когда текст сопротивляется. Как она заправляет прядь волос за ухо. Как её губы беззвучно шевелятся, когда она пытается запомнить сложный термин. Эи была полной противоположностью той суете, что царила за стенами библиотеки. Прошел месяц. Потом еще один. Мы не стали подругами в классическом смысле. Мы стали чем-то другим. Она появлялась на пороге, я кивала, и этого было достаточно. Иногда она приносила мне чай — всегда черный, без сахара, потому что однажды подслушала мой разговор с коллегой. Иногда я оставляла для нее на столике книги, которые, как мне казалось, могли бы ей понравиться. Она никогда не говорила «спасибо» вслух, но на следующий день книга лежала на том же месте, с загнутыми страницами и закладками из случайных листочков. Я собирала эти листочки. Билеты на метро, чеки из магазинов, обрывки каких-то конспектов. Я не знаю, зачем я это делала. Просто выбрасывать их было почему-то жаль. Однажды, ближе к концу осени, я закрывала библиотеку. На часах было около девяти вечера, и за окнами уже вовсю лил дождь. Тяжелый, осенний ливень, который превращает улицы в реки. Я выключила свет и увидела её. Эи стояла под козырьком крыльца, плотно запахнув свое легкое пальто, и смотрела на потоки воды. Плечи её были напряжены. Я остановилась в дверях, наблюдая за ней. Она не заметила моего появления — слишком увлеченно пыталась решить свою проблему. Достала телефон, посмотрела на экран, убрала. Достала снова. — Машину вызвать? — спросила я, подходя ближе и зажигая сигарету. Она вздрогнула, обернулась. — Мико? Ты еще здесь. Дорого, — ответила она на мой вопрос. — Метро? — До метро двадцать минут под таким дождем. Я промокну за три секунды. Я затянулась, разглядывая её профиль. Она кусала губу. В этом жесте было столько детской беспомощности, что мне захотелось… я не знаю. Укрыть её от этого дождя. Или просто стоять рядом, чтобы она знала — она не одна тут мокнет. — У меня здесь подсобка, — сказала я, выбрасывая окурок в урну. — Там есть старый диван, чайник и плед. И окно. Она повернулась ко мне. В её глазах плескалось сомнение и что-то еще, чему я не могла подобрать названия. — Я не помешаю? — Эи, — я усмехнулась. — Ты уже два месяца мне мешаешь. Приходишь, занимаешь мой любимый столик у окна, пьешь чай из моего личного чайника, который я специально принесла из дома. Так что да, ты мне ужасно мешаешь. Она моргнула. — Откуда ты знаешь, что я пью из твоего чайника? — Потому что он розовый и с лисой. Его невозможно не заметить. И потому что ты единственная, кто вообще пьет чай в библиотеке. Ну и я собственно. Все остальные пьют кофе из бумажных стаканчиков. Эи смотрела на меня, и вдруг уголки её губ дрогнули. — Ты специально его принесла? Я закатила глаза, пряча улыбку. — Идем уже, промокнешь. В подсобке пахло старыми книгами и ванилью — я любила добавлять ванильный сироп в чай. Эи села на диван, я накрыла её плечи пледом и включила чайник. Дождь барабанил по жестяному подоконнику. В маленьком оконце было видно, как фонари размывают темноту в желтое марево. Я протянула ей кружку. — Ты всегда так много работаешь? — спросила она, грея руки о керамику. — А ты всегда задаешь такие личные вопросы? — Только тебе. Я подняла на неё глаза. Она смотрела спокойно, без вызова, просто констатируя факт. — Я люблю свою работу, — сказала я после паузы. — Книги не предают, не уходят и не требуют объяснений. — А люди? — А что люди? — я пожала плечами. — Люди шумные. — Я шумная? — Ты? — я усмехнулась. — Ты самая тихая из всех, кого я встречала. Иногда я проверяю, дышишь ли ты за своим столиком. Она улыбнулась в кружку. Это было новое движение — она никогда не позволяла себе улыбаться, когда я смотрю. Всегда отводила взгляд. А тут сидела и улыбалась, глядя на пар над чаем. — Я думала, ты не замечаешь меня, — тихо сказала она. — Думала, я для тебя — просто очередной посетитель. — Эи, — я поставила свою кружку на стол и повернулась к ней. — Я замечаю тебя каждый раз, когда ты входишь в дверь. Я знаю, какой чай ты любишь, хотя ты никогда не говорила. Я знаю, что ты читаешь с какой-то особенной скоростью — три страницы в минуту, а потом зависаешь на одной фразе и смотришь в окно. Я знаю, что у тебя болит левое запястье, когда погода меняется, потому что ты массируешь его, когда думаешь, что никто не видит. Эи замерла. — Откуда… — Я же библиотекарь, — я развела руками. — Моя работа — замечать детали. Тишина повисла между нами, но это была не та неловкая тишина, когда не знаешь, что сказать. Это была тишина-одеяло, тишина-укрытие. — У меня правда болит запястье, — наконец сказала Эи. — Старая травма. Как ты… — Ты морщишься, когда дождь начинается. Я думала, это голова, но потом увидела, как ты трешь руку. Эи смотрела на меня так, будто видела впервые. Будто я была какой-то волшебной книгой, которую она никак не могла прочесть до конца. — Ты странная, Мико. — Знаю. — Мне это нравится. Дождь за окном стихал. Мы сидели на старом диване, укрытые одним пледом — я не заметила, когда успела забраться под него, — и смотрели, как капли ползут по стеклу. — Я тоже одинока, — вдруг сказала Эи, глядя в окно. — Ты спрашивала тогда, почему я всегда одна. Я не знаю, как объяснить. Люди… они устают от меня. Им становится скучно. Или я кажусь им слишком тяжелой. — Ты не тяжелая, — ответила я. — Ты просто глубокая. Не все умеют плавать. Эи повернула голову и посмотрела мне прямо в глаза. В полумраке подсобки её фиолетовые радужки казались почти черными, но я знала, что там, в глубине, прячется свет. — А ты умеешь? Я выдержала её взгляд. — Я не знаю, Эи. Но ради тебя я готова попробовать. Она ничего не ответила. Только улыбнулась — в третий раз за вечер, и это был рекорд. И положила свою голову мне на плечо. Мы сидели так, наверное, час. Дождь кончился, город за окном зажег огни, а мы всё сидели. Я чувствовала тепло её тела через ткань свитера, чувствовала, как она дышит — ровно, спокойно, впервые, кажется, по-настоящему расслабленно. — Мико, — прошептала она, когда я уже думала, что она уснула. — М? — Спасибо, что не прогнала меня в тот первый день. Я улыбнулась в темноту. — Спасибо, что пришла.