Ванильный сироп

Прошло три года. Она стояла у могилы и смотрела на иероглифы, выбитые в камне. «Яэ Мико. Ты была светом в моём окне». Эи наняла мастера, чтобы вырезать эти слова. Ей казалось важным, чтобы каждый, кто пройдёт мимо, знал — здесь лежит кто-то, кого любили. Кого любят до сих пор. Кого будут любить всегда, даже когда сотрутся буквы на камне и имя забудется всеми, кроме одной. Был март. Сакура в этом году зацвела рано — тёплая весна, сказали по телевизору. Эи не смотрела телевизор. Она вообще ничего не смотрела уже полгода. С тех пор, как… Она зажмурилась, прогоняя мысль. Нельзя. Если начать думать об этом сейчас, она упадёт прямо здесь, на холодную землю, и не сможет встать. А она обещала Мико, что будет жить. Что справится. Что этот дурацкий мир без неё всё ещё имеет смысл. Врёшь, конечно. Какой там смысл. Эи опустилась на корточки перед камнем. Провела пальцами по буквам — холодный гранит, нагретый весенним солнцем. Когда-то она трогала другое — тёплую кожу, мягкие волосы, губы, которые улыбались только ей. — Привет, — сказала она тихо. — Я пришла. Ветер качнул ветки сакуры, и несколько лепестков упали на могилу. Розовые, нежные, такие же мимолётные, как та весна, когда они встретились. ~ Воспоминание: — Ты веришь в судьбу? — спросила Мико однажды. Они лежали на диване, и Эи читала вслух стихи какого-то средневекового поэта, пока Мико делала вид, что слушает, но на самом деле просто смотрела на неё. — Нет, — ответила Эи, не отрываясь от книги. — Я верю в случайности. — А я верю, — Мико потянулась и поцеловала её в плечо. — Я верю, что всё не просто так. Что мы встретились не просто так. — И зачем же мы встретились? — Чтобы я могла любить тебя. Чтобы ты могла научиться любить в ответ. Эи отложила книгу и посмотрела на неё. Серьёзно, долго, изучающе. — Ты правда так думаешь? — Я это знаю. ~ Сейчас, сидя у камня, Эи думала о том, что Мико ошибалась. Судьба не бывает такой жестокой. Судьба не дарит тебе человека, чтобы отнять его через три года. Это не судьба. Это просто насмешка. Чья-то злая, бессмысленная шутка. Она достала из сумки термос. Налила горячий чай в крышку — тот самый, ванильный, который Мико так любила. Поставила перед могилой. — Твой любимый, — сказала она. — Я специально купила такой сироп, как ты любила. Помнишь, ты всегда говорила, что в библиотеке из твоего личного чайника он вкуснее? Я нашла такой же. В «Амазоне» заказывала, представляешь? Тишина. Чай остывал, и Эи смотрела, как поднимается пар, тает в воздухе, исчезает. Как всё в этом мире. ~ Воспоминание. — Ты странная, — сказала Мико в подсобке. Дождь барабанил по крыше, и они сидели под одним пледом на продавленном диване. — Почему? — Потому что ты молчишь, но я слышу тебя. Ты не двигаешься, но я чувствую тебя. Ты просто существуешь рядом, и мир становится другим. — Хорошим? — Тихим. Тишина — это валюта, которую я плачу за покой. А с тобой мне не нужно платить. Ты сама — покой. Эи тогда ничего не ответила. Только положила голову ей на плечо. И это было лучше любых слов. ~ — Знаешь, — заговорила Эи, глядя на камень. — Я так и не научилась жить без тебя. Врачи говорят, это нормально — первый год самый тяжёлый. Но они не понимают. Они не знают, каково это — просыпаться каждое утро и тянуться рукой на твою половину кровати, а там пусто. Холодно. Она сглотнула. — Я до сих пор покупаю ванильный сироп. Каждый раз, когда захожу в магазин. Просто по привычке. А потом стою на кухне и держу эту дурацкую бутылку в руках и не знаю, что с ней делать. Потому что без тебя он невкусный. Всё невкусное без тебя. Ветер усилился, зашумел в ветках. Эи подняла голову и посмотрела на небо — чистое, голубое, весеннее. Такое же, как в тот день. ~ Последнее воспоминание. Она не любила вспоминать тот день. Но оно приходило само — врывалось в сны, в тишину, в моменты, когда она отвлекалась и забывала, что Мико больше нет. Больница. Белые стены. Запах хлорки, который въелся в лёгкие. — Рак, — сказал врач. — Поздно. Мы можем только облегчить. Мико в той палате была спокойна. Удивительно, чертовски спокойна. Только глаза — эти лисьи, хитрые глаза — стали огромными и прозрачными, как у ребёнка. — Не плачь, — сказала она, когда Эи впервые разревелась у её кровати. — Я же говорила тебе, помнишь? Вечность — в каждом мгновении. У нас было много мгновений. Тысячи. Миллионы. — Я хочу ещё, — всхлипывала Эи, уткнувшись лицом в её ладонь. — Я хочу всю вечность. — У нас была вечность. Просто она поместилась в три года. Мико улыбалась до самого конца. Даже когда сил не осталось даже на то, чтобы поднять руку, она улыбалась. И смотрела. Только на Эи. Только в её глаза. — Обещай мне, — прошептала она в последний вечер. Голос был тихим, почти неслышным. — Обещай, что будешь жить. Что не сломаешься. Что будешь пить чай, читать книги, смотреть на сакуру. Обещай, что будешь помнить меня, но не умрёшь со мной. — Не могу, — выдохнула Эи. — Я не могу без тебя. — Можешь. Ты сильнее, чем думаешь. Ты — гроза, помнишь? А грозы не умирают. Они уходят, чтобы вернуться дождём. Эи целовала её пальцы — худые, прозрачные, с синими венами, которые проступали сквозь кожу. — Я люблю тебя, — шептала она. — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя… — Я знаю, — ответила Мико. — Я всегда знала. Это были её последние слова. ~ Эи сидела у могилы, и слёзы текли по её щекам. Она даже не пыталась их вытирать. Пусть. Здесь, перед этим камнем, можно быть слабой. Здесь никто не увидит. Никто, кроме Мико. — Ты просила жить, — сказала она вслух. — Я живу. Хожу на работу, ем, сплю. Иногда даже смеюсь, представляешь? Вчера коллега рассказала анекдот, и я засмеялась. А потом пришла домой и проплакала весь вечер. Потому что ты не услышала этот анекдот. Потому что я не смогла рассказать его тебе. Она замолчала, глотая слёзы. — Я нашла твои записки. Ты оставила их под подушкой, я нашла только через месяц. Ты написала: «Если ты это читаешь — значит, меня уже нет. Не ищи меня в прошлом, я там не живу. Ищи в настоящем. В каждом дне, в каждом рассвете, в каждой чашке чая. Я буду там. Я обещаю». Голос сорвался. — Но я не вижу тебя, Мико. Я ищу — и не вижу. Ты обещала быть, а тебя нет. Ветка сакуры качнулась над её головой, и горсть лепестков упала прямо на могильный камень, на её плечи, в раскрытую ладонь. Эи замерла. Она посмотрела на лепестки в своей руке. Розовые, нежные, живые. — Мико… — выдохнула она. Ветер стих так же внезапно, как начался. И в этой тишине Эи вдруг услышала — не ушами, а сердцем — знакомый голос, насмешливый и тёплый: «Я же говорила. Вечность — в каждом мгновении. Просто открой глаза, Эи. Я здесь. Я всегда была здесь». Она разрыдалась. Громко, навзрыд, уткнувшись лицом в ладони, в эти лепестки сакуры, пахнущие весной и жизнью. — Я скучаю, — шептала она между всхлипами. — Я так скучаю по тебе… А над ней цвела сакура. И ветер уносил лепестки в чистое весеннее небо, туда, где не было боли, не было разлуки, не было смерти. Только вечность. Только любовь. Только Мико, которая смотрела на неё откуда-то сверху и улыбалась своей лисьей улыбкой.